
Полная версия:
Невеста на десерт.
— Однажды она договорится с тобой. Бойся этого дня.
— Мне ещё нужно собраться.
— Мне тоже.
— Вы заказали что-нибудь к ужину?
— Заказал карамель с орехами. На случай, если разговор не заладится.
— Оригинальная тактика.
— Других проверенных тактик у меня нет.
Мы оба поворачиваемся к дверям. На пороге детской, с рюкзаком за спиной и полосатой шапкой в руках, стоит худенькая девочка с двумя тёмными косами. Она смотрит на отца, на кролика у него в руках, на меня с рисунком и ровным взрослым голосом, не здороваясь, произносит:
— Положите, пожалуйста, на место. Он висел там три года.
Глава 11. Мира
— Ровно, — произносит Мира, когда я вешаю рисунок обратно. — Теперь отойдите, пожалуйста, от моей стены.
Я делаю шаг назад. Девочка стоит посреди комнаты с рюкзаком за спиной и смотрит на меня серыми глазами Тамира, только взгляд у неё холоднее: он не просит, он оценивает.
— Я Анна, — говорю я. — Мы, наверное, должны были познакомиться иначе.
— Я знаю, кто вы. Бабушка говорила. Невеста с булочной.
— Булочная называется пекарня.
— Бабушка сказала «булочная». Она не ошибается.
— Мира, — тихо вмешивается Тамир, поднимаясь с кровати, — это Анна. Она пригласила нас на плов. Игнат её сын, он рисует. Вы подружитесь.
— Папа, не говори «вы подружитесь». Так говорят взрослые, когда не уверены.
— Хорошо. Скажу иначе: вы будете жить в одной квартире. Тебе придётся с ними разговаривать.
— Я не против разговаривать. Я против, чтобы мне объясняли заранее, что я подружусь.
— Я хотел, чтобы вы познакомились завтра, после того как я всё объясню.
— Ты хотел, чтобы я приехала позже.
— Я хотел, чтобы ты приехала подготовленной.
— Я всегда подготовленная, папа. Другого мне не разрешают.
— Ужин через час, — вставляю я, чтобы разрядить воздух.
— Я не голодна.
— Тогда просто посидишь с нами. Это не обязательство. — Она снимает рюкзак, ставит его на стул и поворачивается ко мне. — Где ваш сын?
— В соседней комнате.
— Пусть выйдет. Мне надо посмотреть.
Игнат появляется в дверях через полминуты, с карандашом за ухом и серьёзным лицом человека, вошедшего в класс в середине урока. Мира долго разглядывает его с головы до ног.
— Ты Игнат?
— Да. Здравствуйте.
— Не надо «здравствуйте». Мне одиннадцать, а не сорок. Ты рисуешь?
— Немного.
— Папа купил тебе карандаши. Шестьдесят четыре.
— Откуда вы знаете?
— Я видела чек, он остался в кармане его пальто в прошлый раз. Он купил их в понедельник. А мне он присылает открытки.
— Мира, — говорит Тамир.
— Ты молчи. — Она не оборачивается. — Мне они не нужны, твои карандаши. Но спросить было можно.
— Простите, — выдыхает Игнат. — Я не знал. Можете взять любой.
— Не извиняйся. Бесит.
— Простите.
— Опять!
— Мира, — повторяю я мягче, — ему девять. Он извиняется, когда боится.
— Тогда пусть не боится.
— Пусть. Но научить его этому за один день я не смогу. Поможешь?
Она смотрит на меня так, словно только сейчас заметила, что я умею говорить.
— Я не учитель.
— Тогда просто не повышай голос. Остальное он сам.
Остаток вечера расползается по комнатам, как разлитое молоко. Тамир уходит в кабинет и закрывает дверь, а Мира расхаживает по квартире, открывая шкафы и проверяя, что изменилось с прошлого раза. К девяти из комнаты Игната доносятся голоса, и я иду на звук.
— Это мой кактус, — говорит Мира, стоя у подоконника.
— Я не знал, — отвечает Игнат. — Тамир сказал, он ничей.
— Он мой. Я выращивала его четыре года. Папа убрал его, когда купил тебе стол.
— Простите. Я могу вернуть.
— Не надо извиняться!
— Хорошо. Не буду. Простите.
— Игнат!
— Что тут происходит? — Я останавливаюсь на пороге.
— Она хочет кактус обратно, мам. Он правда её, на горшке написано: «Мира».
— Я заберу, — говорит Мира, но руки не поднимает. — Только он колючий. Ты уколешься.
— Я уже укололся. Вчера. Совсем чуть-чуть.
— Он обижается, когда его поливают слишком часто.
— Я поливал раз в неделю, как в инструкции.
— В какой инструкции?
— На обороте горшка. Вы не заметили? — Игнат осторожно поворачивает горшок. — «Поливать по воскресеньям. С любовью не переборщить».
— Это я писала, — шепчет Мира, и ресницы у неё вздрагивают. — Мне было семь.
— Хорошо написано. Я слушался.
— Ладно. — Она отходит от подоконника и садится на край его кровати. — Оставь. Но по воскресеньям поливай сам. Я проверю.
— Договорились. А вы приедете в воскресенье?
— Нет. Через две недели. Поливай, даже если меня нет.
Выходя в коридор, я сталкиваюсь с Тамиром. Он стоит у стены, где простоял, судя по всему, всё это время.
— Спасибо, что не ушла, — говорит он тихо.
— Я не из-за вас.
— Знаю.
— Из-за кактуса.
— Хороший повод.
Утром я застаю её на кухне: она стоит у холодильника и разглядывает рисунок Игната, прикреплённый магнитом, руку со шрамом-рекой и кораблик.
— Это кто нарисовал?
— Игнат.
— Это папина рука.
— Да.
— Он разрешил ему рисовать свою руку?
— Игнат попросил, папа согласился.
— Мне он не разрешал. Я просила два раза.
— Может, просила не вовремя? Когда у него звонил телефон?
— Всегда звонил телефон. — Мира отворачивается. — Что вы вчера готовили?
— Плов. Хочешь?
— Нет. Я не ем плов с корицей.
— Откуда ты знаешь про корицу?
— Бабушка сказала по телефону. Она знает обо всём, происходящем здесь.
— Тогда она знает и о нашем споре про корицу.
— А кто выиграл?
— Игнат назначил ничью.
Мира едва заметно улыбается, но тут же гасит улыбку.
— Умный мальчик. Я так не умею.
— Умеешь. Ты просто не пробовала.
— Пробовала. Выходило слишком хорошо, и все пугались.
— Ты умеешь печь карамель?
— Я умею делать вид, что мне неинтересно.
— Хорошо. Тогда сделай вид и пойдём со мной. Я покажу, как варить тёплую, с орехами. Если не понравится, выбросишь.
— Папа сказал вам про орехи?
— Папа сказал, что ты любишь тёплую и с орехами.
— Он запомнил, — произносит она тихо, почти себе под нос. — Ладно. Только не говорите ему.
Мы стоим у плиты вдвоём. Я насыпаю в сотейник сахар, добавляю воду, ставлю на малый огонь, а Мира отмеряет жареный фундук и режет масло. Руки у неё быстрые, привычные, и движения экономные, как у Тамира.
— Не мешайте, — командует она, когда я тянусь к ложке. — Сахар сам знает, когда ему пора золотиться.
— Соль добавляется в конце?
— На кончике ножа, когда снимаешь с огня. Папа говорит, соль — это совесть карамели.
— Красиво.
— Он у кого-то украл. Я проверяла.
— Ты учишься в пятом классе?
— Да. Математика, лучшая в классе.
— Мне всегда хотелось, чтобы кто-нибудь посчитал мне деньги.
— Папа считает хорошо. Но на людей у него не хватает цифр.
— Кто тебя научил?
— Папа. Каждое лето. Мы варим вместе два часа, потом он берёт телефон. Я привыкла. — Она склоняется над сотейником. — Он у вас рядом, а тут рядом были мы.
— Я не понимаю.
— Вы за деньги здесь?
Вопрос ложится на столешницу ровно, как сложенный лист бумаги. Я выключаю конфорку, потому что карамель дошла до нужного цвета, и отвечаю на выдохе:
— Ради пекарни, Мира. Твой отец хочет купить наше здание, а твоя бабушка хочет, чтобы он не был один. Я пока не знаю, как с этим быть.
— Честно.
— Я стараюсь быть честной. Только так мне и удобно жить.
— Тогда скажу честно. — Она переливает карамель в формочку. — Вы мне не нравитесь.
— Принимается.
— Вы не расстроились?
— Расстроилась немного. Но неприятности у меня бывали серьёзнее.
— Какие?
— Однажды у меня сгорела вся утренняя выпечка за двадцать минут до открытия.
— И что вы сделали?
— Продала сгоревшие булочки как «ржаные с дымком». Раскупили за полчаса.
Мира фыркает, и этот звук уже не защитный. Я делаю вид, что не заметила.
— А ваша мама что сказала?
— Сказала: «Повесь табличку, пусть думают, что так задумано». Мы повесили.
— Хитро.
— Необходимо. В пекарне нельзя пугаться вслух.
— Запомню. У нас в семье тоже нельзя.
— А у Игната папа есть? — спрашивает она, раскладывая фундук.
— Есть. Живёт отдельно. Ушёл, когда Игнату было два года.
— Тоже бросил?
— Ушёл.
— Разница есть?
— Для Игната, наверное, нет. Для меня есть.
— Какая?
— Я знаю причину, а ему приходится выдумывать.
— У меня так же, — произносит Мира, не поднимая глаз. — Мама сказала одно, бабушка другое, папа молчит. Я выдумываю сама.
— И что выдумала?
— Много чего. Некоторое подходит для рисунков.
— Можно мне зайти? — Игнат стоит в дверях и держит лист обеими руками. — Я нарисовал кактус. Для вас.
— Зачем мне рисунок кактуса, если кактус у меня есть?
— Чтобы вы смотрели на него, когда уезжаете.
Мира берёт лист, долго изучает и поднимает глаза.
— Тени правдивые.
— Я старался.
— И колючки не одинаковые. Это хорошо. Одинаковые бывают только у игрушечных.
— Значит, можно оставить?
— Можно. Спасибо.
В кухню входит Тамир в домашней рубашке, с голубыми тенями под глазами. Он останавливается на пороге, увидев нас у плиты, и замирает.
— Привет, — говорит он осторожно. — Я сорок минут сидел в кабинете. Хотел зайти и не решался.
— Мог бы зайти, — отвечает Мира, не оборачиваясь.
— Ты в прошлом году сказала, что тебе не нужна моя помощь с уроками.
— Это было в прошлом году.
— Для меня это было вчера. — Он останавливается у стола. — Что готовите?
— Карамель. С фундуком. Тёплую.
— Попробовать можно?
— Пока нет. Остывает.
— Я подожду.
— Не надо стоять над душой.
— Не буду. — Он делает шаг назад. — Я только хотел сказать, что рад тебя видеть. Ты приехала раньше, и это лучший сюрприз за последний год. И что...
— Не надо. — Мира резко поворачивается, и ложка в её руке дрожит. — Не надо делать вид, что тебе интересно. Ты придёшь, постоишь пять минут, потом зазвонит телефон, и ты уйдёшь. Так было на мой день рождения, так было в школе, так будет и сейчас.
— Мира...
— Мама говорила, что ты нас бросил.
На кухне становится тихо. Тамир не двигается. Его лицо словно разглаживается, из него уходит всё, и остаётся только пустое смуглое полотно. Он смотрит на дочь, потом на меня, потом на карамель, остывающую в формочке.
— Понятно, — произносит он хрипло. — Я не буду мешать.
Он разворачивается, снимает с крючка пальто и уходит, не оглядываясь. Хлопает входная дверь, и в тишине слышно только, как стекает с ложки густая золотая капля.
Глава 12. Первый поцелуй
— Ты тоже не спишь, — говорит Тамир из темноты кухни.
Я замираю в дверях со стаканом в руке. Свет не включён, только узкая полоса от вытяжки лежит на кухонном острове, и в ней видны его локти, сплетённые пальцы и остывшая чашка чая. Часы на плите показывают 00:47.
— Пришла за водой, — отвечаю я. — Собеседника не ждала.
— Могу уйти.
— Сидите. Вы здесь живёте.
— Мы здесь живём, — поправляет он. — Налить тебе чаю?
— Налейте воды. Чай мы вчера обсудили.
Он достаёт стакан, наполняет его из кувшина и ставит передо мной. Руки у него чуть дрожат, и вода идёт кругами.
— Мира заснула? — спрашиваю я.
— В десять. Игнат читал ей вслух, я стоял за дверью. Они читают книгу про гномов и спорят, кто из них умнее.
— Кто побеждает?
— Игнат делает вид, что проигрывает, и выигрывает.
— Этому он научился давно. — Я присаживаюсь на табурет. — Тамир, в субботу вы ушли на полдня.
— Пять часов сорок минут. Я ходил по набережной и считал фонари.
— Сколько насчитали?
— Двести двенадцать. Потом пошёл дождь, и я сбился. — Он трёт переносицу. — Анна, она права. Не в словах, в сути. В субботу утром я ушёл, повторив прежнюю ошибку.
— Какую?
— Когда Мире исполнилось пять, её мать собрала вещи. Я стоял в прихожей и ждал, что она скажет «останься». Она сказала «не звони». Я не стал звонить. Потом нырнул в работу, а когда вынырнул, девочка уже называла мою маму «мамой».
— Вы не бросали её.
— Я не вернулся. Для ребёнка это одно и то же.
— Почему она сказала «не звони»?
— Я не уточнял. Мне хватило слов.
— Вы ни разу не спросили?
— Однажды, через год. Она ответила: «Ты же не хотел знать». Возможно, она права.
— Вы хотели знать?
— Я хотел, чтобы всё осталось на месте. Это разные желания.
— Глебу я тоже не звонила, когда он ушёл. Мне казалось, что гордость и забота одно и то же.
— А сейчас?
— Сейчас я вижу разницу. Поздновато, зато вижу.
— Для одиннадцатилетней, нарисовавшей вас на краю листа, да. — Я обхватываю стакан ладонями. — Но она проверяет вас каждым словом. Скажет колючее и смотрит, уйдёте или останетесь. Вы ушли.
— Я не умею оставаться, когда больно.
— Научитесь. Я научу.
— Ты?
— У меня сын, извиняющийся за дыхание. Я умею стоять рядом, пока человек ругает меня и самого себя. Трудно, но возможно. Вчера за ужином она попросила у вас соль.
— Попросила.
— Это был шаг.
— Один шаг за два дня.
— Шаг лучше пустоты.
— Что мне сказать ей завтра?
— Не говорите. Покажите. Сядьте с ней за уроки, даже если ничего не понимаете в дробях.
— В дробях я понимаю. В людях нет.
— Потренируйтесь на мне.
— Это предложение?
— Рабочая гипотеза.
— Гипотезы проверяют до конца.
— Вот и проверим.
— А если Мира решит, что я виновата в субботнем?
— Она решит, что ты настоящая. Для неё это хуже вины.
— Почему хуже?
— Настоящих людей приходится любить, а любить она боится.
— Вы тоже.
— Я тоже. — Он смотрит на свои руки. — Поэтому я считаю фонари.
Он молчит. Свет вытяжки падает на шрам у него на запястье, и я, не задумываясь, касаюсь его кончиками пальцев. Кожа под моей ладонью горячая и сухая, рука не отдёргивается.
— Анна.
— Да.
— Ты положила пальцы туда, куда я ждал.
— Знаю.
— Это сигнал?
— Прядь за ухо сигнал. Это другое.
— Какое?
— Не знаю. Названия пока нет.
Он встаёт, обходит остров и останавливается так близко, что я различаю запах кардамона, чайного листа и дождя на воротнике. Я поднимаю лицо.
— Пункт второй, — шепчет он. — Никаких поцелуев.
— Кроме щёки на людях.
— Здесь нет людей.
— Здесь есть мы.
— Тогда я пересматриваю договор, — говорит он и наклоняется.
Поцелуй начинается осторожно, как проба незнакомого блюда. Губы у него сухие, тёплые, на языке остаётся вкус чая с бергамотом. Я приоткрываю рот, осторожность кончается, ладони скользят мне на затылок, пальцы запутываются в волосах, и все пункты, написанные на листе в клетку, превращаются в бумажную пыль.
— Скажи, если остановиться, — выдыхает он мне в губы.
— Не останавливайся.
— «Вы» или «ты»?
— Сегодня «ты». Целуй.
Он подхватывает меня под бёдра и усаживает на край острова. Стакан катится по столешнице, но никто не смотрит. Его рот спускается к шее, к ключице, и когда находит точку чуть ниже уха, я издаю звук, незнакомый мне самой.
— Тише, — шепчет он, улыбаясь в мою кожу. — Дети.
— Сам виноват.
— Согласен. Пойдём.
— Куда?
— Дверь моей спальни по ночам закрыта, ты помнишь? Привычка. Сегодня нарушу.
Он берёт меня за руку и ведёт по тёмному коридору мимо комнаты Игната, мимо комнаты Миры, и я затаиваю дыхание на каждом шаге.
— Тише, — шепчу я. — Паркет скрипит.
— В коридоре нет паркета, там плитка.
— Значит, скрипит совесть.
— Моя заткнулась ещё на кухне.
В спальне пахнет кедром, мылом и чистым бельём, лунный свет лежит на кровати узкой полосой.
— Если передумаешь, скажи в любой момент, — просит он, прижимаясь лбом к моему лбу.
— Скажу.
— Мне нужно слышать.
— Услышишь. Расстегни платье.
— Молния заедает.
— Она всегда заедает на третьем зубце. Потяни вверх, потом вниз.
— Ты проверяла?
— Я шила это платье в голове, пока ты его выбирал.
Молния ползёт вниз с тихим шорохом, и ткань соскальзывает с плеч.
— Не смотри так, — прошу я. — Бельё простое, купленное по акции. Я не из журнала.
— Я смотрю не так. Я смотрю, как на самый тёплый хлеб в городе.
— Это комплимент?
— Констатация. Подними руки.
Он стягивает с меня платье, расстёгивает бюстгальтер, и холодный воздух касается кожи. Я пытаюсь прикрыться, но он перехватывает мои запястья и целует ладони, одну за другой, там, где ожоги.
— Не прячься. Здесь всё красиво.
— Ты врёшь.
— Про твою кожу я не вру никогда.
Его губы накрывают мою грудь, горячие и уверенные, и колени у меня подгибаются. Я расстёгиваю на нём рубашку, нахожу под ней твёрдую грудь и ровное биение сердца, провожу ногтями по животу, и он стонет сквозь зубы.
— Осторожно, — предупреждает он хрипло. — Я не железный.
— А я проверю.
— Проверяй. Но ложись.
Я опускаюсь на покрывало. Он стягивает с меня остатки белья, целует живот, бёдра, и когда его язык касается самого чувствительного места, я кусаю собственную ладонь.
— Тамир...
— Тише. Я здесь.
— Я не выдержу.
— Выдержишь. Я не тороплюсь.
Он не торопится. Он ведёт меня медленно, пока мир не сужается до тёмного потолка, лунной полосы и его дыхания между моих ног. Я выгибаюсь, вцепляюсь в простыню, и волна накрывает так сильно, что слух на секунду отключается.
Когда я открываю глаза, он лежит рядом, опираясь на локоть, и смотрит на меня с выражением, какого я раньше у него не видела.
— Ты красивая, когда забываешь держать лицо.
— Помолчи. Иди сюда.
— Подожди. — Он достаёт из тумбочки маленький квадратик. — Так нормально?
— Нормально. Давно пора.
— Давно? Мы вместе неделю.
— Я считаю не по календарю.
Он входит в меня медленно, глядя в глаза, и я обнимаю его ногами, притягивая ближе.
— Скажи что-нибудь, — шепчу я.
— Анна.
— Ещё.
— Смотри на меня.
— Я смотрю.
— Не закрывай глаза.
— Тогда я забуду, как дышать.
— Забывай. Я напомню.
— Анна, Анна, Анна. Ты слышишь, как я скучал по твоему имени?
— Мы знакомы неделю.
— Я скучал по нему заранее.
Мы двигаемся в одном ритме, сначала осторожно, потом всё глубже, всё жарче. Он шепчет моё имя мне в шею, я шепчу его, и слова теряют смысл, превращаясь в дыхание. Когда напряжение достигает предела, он прижимается лбом к моему плечу и издаёт низкий сдавленный звук, а я иду следом, вцепившись в его спину.
Потом мы лежим переплетённые, мокрые, неподвижные, и он гладит меня по волосам.
— Это меняет договор? — спрашивает он тихо.
— Договор лежит у тебя в кармане пальто.
— В правом, внутреннем.
— Вот пусть там и лежит. Утром разберёмся.
— Я потеряла себя, — признаюсь я в потолок.
— Найдём.
— Где?
— Здесь. Под одеялом.
— Ты в порядке? — спрашивает он.
— В замечательном. А ты?
— Я лежу в собственной кровати с женщиной, знакомой мне неделю, и мне не хочется никуда бежать. Это новое.
— Привыкай.
— Привыкаю. — Он целует меня в висок. — Мама приедет утром.
— Запрём дверь.
— Мама открывает любые двери словом.
— Тогда надеемся, что слова у неё закончились.
— Утром, — соглашается он. — Спи.
Меня будит голос за дверью, певучий, мягкий и до боли знакомый.
— Дети, просыпайтесь, я приехала первым поездом. Мира, бабушка привезла чак-чак, Игнат уже встал и просит оладьи. Тамирчик, ты где? Анечка, дорогая, я слышала твои шаги в коридоре.
Я открываю глаза. Тамир уже сидит на кровати, натягивая брюки, и на лице у него застыло спокойное отчаяние человека, наблюдающего приближение грозы.
— Мама, — шепчет он.
— Мам, — Тамир подходит к двери, но не открывает, — мы выйдем через десять минут.
— Мы? — В голосе за дверью слышна улыбка. — Какое хорошее слово. Жду на кухне, чай остывает.
— Как ты узнала?
— Я не узнала, сынок. Я догадалась по тому, как вчера за ужином ты не поправил ни одной вилки.
— Мама...
— Десять минут? — шепчу я. — Мне нужно двадцать.
— Скажу пятнадцать. Мама всё равно придёт на двенадцатой.
— Я принесла хорошие новости, Тамирчик. Я назначила дату. Свадьба будет ровно через месяц.
Глава 13. Сладкое утро
— Ровно через месяц? — переспрашиваю я шёпотом, нащупывая молнию на спине. — Она так и сказала?
— Ровно. — Тамир стоит на коленях и шарит под кроватью в поисках запонки. — Разговаривать будет через дверь, пока мы не выйдем. Так она ведёт переговоры.
— Мы условились на три месяца.
— Мы условились. Мама при этом не присутствовала.
— Мне надо в мою комнату. Никто не должен видеть меня во вчерашнем платье в шесть сорок утра.
— Третья дверь налево. Я отвлеку.
— Как именно?
— Скажу, что нашёл запонку.
— Слабее легенды я в жизни не слышала.
— Другой у меня нет. Беги.
Я выскальзываю в коридор босиком, прижимая туфли к груди, и пролетаю мимо двух закрытых дверей так тихо, что сама себе кажусь взломщицей. В своей комнате я меняю платье на джинсы и свитер, стягиваю волосы в узел и умываюсь ледяной водой. Из зеркала на меня смотрит женщина с блестящими глазами, припухшими губами и розовым следом под ухом, и я долго ищу на спинке стула шарф.
На кухне уже накрыт стол: на блюде горкой лежат оладьи, на тарелке чак-чак, а Раиса Львовна в голубом халате разливает чай с видом дирижёра перед послушным оркестром.
— Доброе утро, Анечка. Ты рано поднялась.
— Доброе утро, Раиса Львовна. У меня пекарня.
— Лидия справится сама. Я позвонила ей в шесть. Она ответила, что хлеб в печи, что ты спиш
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

