
Полная версия:
Невеста на десерт.

Глава 1. Чужой пиджак
Телефон вибрирует прямо под щекой, и я отлепляю лицо от мешка с мукой. Мука на ресницах, на языке, в вырезе единственного вечернего платья, а поверх платья лежит чужой пиджак: тёмно-серый, тяжёлый, с шёлковой подкладкой, пахнущий кардамоном и морозным воздухом.
На экране двадцать три пропущенных звонка и три сообщения. Вера спрашивает: «Ты согласилась?», потом: «Ты где?». Третье пришло с незнакомого номера: «Невеста, до встречи в семь». На часах 5:40, и слово «невеста» не превращается в шутку, сколько его ни перечитывай. Вера звонит снова.
— Анька, ты жива? — кричит она, и мне приходится отодвинуть трубку от уха. — Я набирала тебя одиннадцать раз.
— Двенадцать, этот считается. Я в пекарне, лежу на мешке с мукой, на мне чужой пиджак, и я надеюсь, что ты сейчас скажешь что-нибудь успокаивающее.
— Пиджак, — повторяет Вера с паузой, достойной бухгалтера, нашедшего в отчёте лишний ноль. — Дорогой?
— Подкладка шёлковая. Он укрыл меня пиджаком и, судя по всему, оставил охрану. Я пока не поняла, забота это или захват территории.
— У богатых это одно и то же. Что ты помнишь?
— Фестиваль, помню, как спорила с поваром про карамель. Помню даже его руки: он нарезал мне грушу ровными дольками, как хирург. Дальше кто-то выключил свет в коридоре.
— С поваром, значит. — Вера втягивает воздух. — Аня, этот повар — Тамир Асланов. «Горная пряность», вся сеть. Мне в полночь написала Лена из оргкомитета: ты при гостях пообещала выйти за него замуж.
— Скажи, что это шутка.
— Лена тоже так решила, пока он не подтвердил. Спокойно, при всех. Сказал, что ты его невеста, а ему пора домой, потому что завтра ранний подъём. Потом вёл тебя под локоть к машине, а ты несла коробку с недоеденным тортом и пела.
— Что я пела?
— Лена не уточнила, но жанр, по её словам, был народный. Фото его видела? Подбородок, плечи, ресницы. Масштаб катастрофы надо оценивать полностью.
— Масштаб на мне сейчас важнее: я обсыпана мукой, как пончик сахарной пудрой. Повтори про Асланова, только медленно. Я знаю его по вывеске, биографию не изучала.
— Помнишь письмо по зданию? Я прятала его под папкой с налогами, чтобы ты не нервничала.
— Помню. Ты говорила, покупатель пока неизвестен.
— До вчерашней ночи он и был неизвестен. — Слышно, как Вера сглатывает. — Покупатель «Горная пряность». Асланов хочет наше здание, Ань, а теперь он ещё и твой жених.
— Нам же предлагали вежливо. Через бумаги.
— Вежливо и дорого. Цена такая, что бухгалтерия плачет от счастья и от стыда одновременно. Я собиралась рассказать тебе утром, на спокойную голову.
— Утро наступило, Вера. Голова неспокойная.
— Хочешь, я приеду?
— Приезжай к девяти. Вдвоём пугаться удобнее. И захвати что-нибудь сладкое, у меня тут одни дрожжи и сомнения.
Ищу в карманах пиджака салфетку, потому что нос забит мукой, и во внутреннем кармане нащупываю сложенный вчетверо квадратик плотной бумаги. Разворачиваю. Мой почерк: круглые буквы, «в» с хвостиком, как я рисую с первого класса. «До встречи в семь».
— Вер, я перезвоню.
— Ань, только не вздумай...
Нажимаю отбой. Бумага дрожит в моих пальцах, но строчка на ней идёт ровно, как у человека, отлично понимавшего, что он пишет.
Ключ поворачивается в замке чёрного хода, и я прячу записку в кулак. Мама входит с сумкой, откуда торчит горлышко молочной бутылки, и привычно щёлкает выключателем.
— Не вставай, — говорит она заранее приготовленным голосом. — Печь я включу сама.
— Мам, почему ты не позвонила, когда увидела меня на мешке?
— Ты спала. Тебя было кому укрыть.
— Кому?
— Водитель стоял у чёрного хода всю ночь. — Мама вешает пальто и на меня не смотрит. — Ушёл, когда пришла я. Очень вежливый молодой человек, даже поклонился. Сказал, что ты в безопасности.
— Какой водитель, мам? Чей?
— Спроси у хозяина пиджака.
Она достаёт из шкафа чашки и расставляет на столе. Одну, вторую, третью.
— Ты поставила три чашки.
— Привычка.
— В пекарне мы втроём не пьём никогда. Игнат спит у тебя дома. Он вчера спрашивал, когда я вернусь?
— Спрашивал. Я ответила, что мама занята важным делом.
— Каким?
— Взрослым. — Мама поправляет салфетницу, хотя та и так стоит ровно. — Ты вчера красивая была. Платье тебе к лицу, я же говорила.
— Ты три недели уговаривала меня поехать на этот фестиваль. Платье погладила сама. Меня из пекарни обычно и трактором не вытащить. Ты справилась за три недели. Что ты задумала, мам?
— Хоть раз выбралась из своих кастрюль. — Мама улыбается и тут же гасит улыбку. — Люди познакомились, что в этом плохого?
— Вере ты вчера звонила?
— Звонила. Спросила, налезло ли платье в плечах. Она сказала, что налезло.
— Налезло, мам. Платье налезло, а теперь некий повар говорит, что я его невеста.
— Говорит. — Мама вытирает чашку, сухую с самого начала. — Сначала выслушай его, Аня, потом кричи.
— Откуда ты знаешь, что он придёт?
Мама смотрит на часы над кассой, стрелки показывают пять минут до семи.
— Я за Игнатом. Проснётся, испугается, что никого нет.
— Мам, что я скажу ему про этот пиджак?
— Скажешь, что мама взрослая и сама разбирается. — Она уже в дверях. — Выслушай до конца, Анечка.
Хлопает чёрный ход, и в пекарне остаются дрожжи, мука и три чашки.
Стрелки доходят до семи, и в стекло входной двери стучат: три размеренных удара, ни одним больше. На крыльце стоит высокий мужчина в тёмном пальто, у него короткая стрижка, смуглое сухое лицо и два бумажных стакана в руках. Открываю, потому что бежать некуда, а хлеб скоро ставить.
Он входит, и в пекарне становится тесно. Поварской взгляд скользит по печи, по столам, по лотку со вчерашними булочками, задерживается на совке для муки, брошенном мной криво, и два пальца выравнивают совок по краю стола.
— Вы всегда наводите порядок у чужих печей? — спрашиваю я.
— Когда нервничаю.
— Вы нервничаете?
— Совок стоял криво. Это личное. — Он поворачивается ко мне и смотрит на пиджак, на мучную полосу у меня на щеке. — Доброе утро, невеста.
Голос ровный, низкий, ни тени шутки. На левой руке, протянувшей мне стакан, белеет шрам: от запястья вверх, под манжету.
— Меня зовут Анна, господин Асланов. Невеста я пока по слухам.
— Я знаю. Вчера ты представилась дважды: один раз по-деловому, второй раз поэтично.
— Что значит поэтично?
— «Анна Верещагина, повелительница опары».
— Звучит солидно. — Стакан я не беру, хотя запах миндаля и кардамона уже добрался до носа. — Мне сообщили, что вы хотите мою пекарню. Вчера, оказывается, захотели ещё и меня.
— Здание, — поправляет он. — Пекарню я в работе не видел, поэтому судить не берусь. Остальное тебе рассказали верно.
— Мы с вами не пили на брудершафт.
— Ты вчера сказала, что брудершафт устарел, а помолвка в наше время делается голосом.
— Какая прелесть. Помолвку я не помню, брудершафт тоже. Вы выбрали меня из-за здания?
— Я выбрал тебя, потому что за весь вечер ты единственная сказала мне правду. Про здание я узнал позже. — Он ставит стаканы на стол и придвигает мой ближе. — Миндальное молоко и кардамон. Ты вчера заказывала именно так, и я удивился.
— Какую правду?
— Что карамель в моём десерте пережарена. Выражалась ты крепче, но суть передаю точно.
— Это похоже на меня, — признаю я. — Моя мама поставила три чашки до вашего стука. Вы раньше бывали в этой пекарне?
— Я ни разу не переступал этот порог до сегодняшнего утра. Но чашки мне нравятся: значит, меня ждали.
— Не обольщайтесь. Мама ставит три чашки, когда ждёт аудитора.
— Тогда мне повезло, что я пришёл раньше аудитора. — Он едва заметно улыбается одним углом рта.
— Хорошо. — Беру стакан, потому что руки должны чем-то заниматься. — Допустим, вчера я сошла с ума и пообещала при гостях выйти за вас замуж. Что я ещё пообещала? Первенца? Почку?
— Почку ты не упоминала. О первенце речи не было: ты сказала, что у тебя уже есть сын и он важнее всех десертов.
— Вы знаете про Игната?
— Ты показала фотографию, где он держит ложку с кремом и смотрит в объектив, как главный инспектор.
— Это его способ сказать, что он вас принимает. Сколько человек слышало мою клятву?
— Человек шестьдесят. Остальные слышали пересказ.
— Видео есть?
— Оргкомитет снимал торт. Лена, например, весь вечер снимала торт.
— Значит, свидетели. Шестьдесят человек, к полуночи совсем забывших себя.
— Шестьдесят человек и водитель. Водитель непьющий и точный, как швейцарские часы. До шести утра он сидел у твоей двери.
— Вы укрыли меня пиджаком и оставили сторожа?
— Да.
— Забота обычно спрашивает разрешения.
— Ты спала на мешке с мукой в такую погоду. Спросить разрешения было не у кого.
— Хочу, чтобы вы ушли и оставили мне четверть часа, пока я не поставила хлеб. Пиджак верну. Записку тоже. Она не ваша.
— Записка твоя. Ты сунула её в карман, когда я накинул пиджак тебе на плечи. Писала ручкой с рекламой пивоварни, на салфетке, и просила не опаздывать.
— Я такого не писала. Я пиво не люблю.
— Ручку ты попросила у официанта. Четверти часа мало. — Он смотрит на печь, на мешки, на остывший противень. — Тебе нужно сорок минут, чтобы вернуться в человеческий вид, и ещё час, чтобы поговорить. Хлеб подождёт, если ты объяснишь ему, что утро особенное.
— Хлеб не слушает объяснений, он слушает печь.
— Тогда включи печь. Я подожду.
— Вы всегда решаете за других, как им распорядиться утром?
— Только когда уверен, что получится лучше.
— Минуту назад я была невестой, теперь Анна. Определитесь.
— Невеста по обстоятельствам, Анна по существу. — Он говорит ровно, как говорят с лошадью в минуту сомнения. — Давай начистоту. Вчера ты сама всё решила. Я только согласился.
Записка в кулаке отсыревает от ладони. Я не помню, как писала эти слова, и ни одной причины не нахожу, зачем ему лгать о такой мелочи.
Глава 2. Дегустация
— Что именно я решила? — Кофе в стакане остыл ровно настолько, чтобы его можно было пить, и мне обидно, что он вкусный.
— Расскажу по порядку. — Тамир садится на табурет у печи только после того, как я опускаюсь на мешок. Расстояние между нами метр, и он его не нарушает. — В одиннадцать вечера мне позвонила мама. Она звонит по пятницам и задаёт один вопрос: когда я перестану ужинать в одиночку. Я вышел на террасу, а ты стояла за соседним столиком и ждала тарелку с десертом. Организаторы никак не выносили заказ.
— Я не десерт ждала, я наблюдала за вашей карамелью.
— Карамель мы обсудили раньше. В одиннадцать ты уже слушала мой разговор. Когда я в третий раз сказал «мама, не начинай», ты отобрала у меня телефон и объявила в трубку, что у меня есть невеста, она печёт лучше любого повара в городе, а ужинать он отныне будет в её компании.
— Так и сказала? Про повара?
— Дословно. Потом вернула телефон и добавила: «Не благодарите».
Закрываю глаза, и где-то в глубине головы шевелится смутное: гирлянды на террасе, вишнёвая настойка в пластиковом стаканчике, чужой голос, повторяющий «мама, не начинай».
— И вы промолчали. Взрослый человек, ресторатор, сеть. Могли сказать, что это пьяная шутка.
— Мама после твоей реплики молчала почти минуту. Такое случается раз в десять лет, и я не стал разрушать момент. — Тамир делает глоток. — Потом выяснилось, что ты хозяйка пекарни, чьё здание я собираюсь купить. Ты назвала это шуткой судьбы с бухгалтерским образованием. Мы решили обсудить всё утром, пока ты трезвая, и ты записала время на салфетке, потому что не доверяла собственной памяти.
— Память, как видите, меня подвела.
— Строчка получилась ровная. Я отвёз тебя сюда, ты потребовала проверить опару и легла «на минуту». Опара, кстати, хорошая. Живая.
— Вы проверяли мою опару?
— Я повар. Мимо чужой опары я не прохожу.
— Господин Асланов, у меня хлеб, а у вас, судя по всему, расписание по минутам.
— По пятнадцати. Приезжай в «Горную пряность» к одиннадцати. Вчера ты обещала доказать, что я неправ насчёт карамели.
— Я обещала?
— Ты сказала: «Завтра в одиннадцать я заставлю вас съесть свои слова». Чьи слова, не уточнила, но в одиннадцать мне удобно.
— А если я не приеду?
— Тогда я вернусь и встану в дверях с недопитым кофе. Для пекарни это плохая реклама.
— Вы шутите?
— До обеда я никогда не шучу. До обеда я серьёзный.
— Звучит как диагноз.
— Это график. — Тамир сминает пустой стакан и сам находит урну в углу. — Ты приедешь?
— Подумаю.
— Подумай быстрее. Карамель ждать не умеет.
В одиннадцать я сижу за угловым столиком «Горной пряности»: тёмное дерево, медные лампы, запах шафрана и жареного кунжута. Тамир ставит передо мной тарелку: мусс из халвы, солёная карамель, ломтик подвяленной груши.
— Ешь и говори честно. Вчера ты сказала, что я пережариваю карамель и называю это характером.
— Вчера я была в хорошем настроении и выражалась мягче.
Пробую. Сначала сладость, потом плотная ореховая халва, потом горечь, поднимающаяся от языка к нёбу и застающая меня врасплох.
— Горчит. Вы довели сахар до тёмного янтаря и остановились за секунду до дыма. Остальное прикрыли халвой, чтобы никто не заметил.
— А ты, — он подпирает подбородок кулаком, — недожариваешь и называешь это добротой. Твоя карамель вчера была золотистая и приличная, как отличница. Через час никто бы её не вспомнил.
— Отличницы хотя бы не отравляют гостей.
— Отравляют скукой.
Тамир улыбается одним углом рта, и ложка в моей руке вдруг тяжелеет.
— Мою карамель вспоминают годами, господин Асланов. Люди ездят за ней через весь город, потому что она тёплая.
— Тёплая, — повторяет он. — Хорошее слово. Вчера я стоял у твоего стола, ел корочку и пять минут молчал, помнишь?
— Не помню. Я помню, что вы нарезали грушу.
— Я думал, чего в этой корочке нет. Нашёл: страха.
— Страха хватает у меня дома. В корочке он мне ни к чему.
Тамир на секунду замирает, словно я наступила ему на больной палец, и тут же складывает салфетку пополам.
— Справедливо. Я беру слова назад, но только эти. — Он кивает на пустую тарелку. — Ты съела всё.
— Ругать и есть одновременно: профессиональная привычка. Говорите уже, зачем звали.
— Предложение. Мама приезжает в понедельник и хочет увидеть невесту. Объяснить ей, что невесту придумала ты в пятницу в одиннадцать вечера, я не могу. Мне нужна помолвка на три месяца: публичная, аккуратная, с обедами и кольцом.
— А мне зачем?
— Пока ты рядом, письмо по зданию лежит у меня в столе. Три месяца тишины по зданию. Потом решим.
— Решите вы.
— Решим вместе. — Он замечает оговорку и слова назад не берёт.
— Что я скажу вашей маме, когда она спросит, как мы познакомились?
— Правду. Ты стояла рядом и отобрала у меня телефон.
— Звучит как начало преступления.
— Звучит как начало истории. Мама любит истории с хорошим финалом.
— Какая она, ваша мама?
— Мягкая. Опасно мягкая. Любит чак-чак, порядок в чужих шкафах и когда с ней соглашаются сразу. Последнее у неё получается лучше всего.
— Вы предлагаете мне продать вам спектакль в обмен на отсрочку приговора.
— Я предлагаю договор. Начала его ты.
— Вчера я была пьяной женщиной с чужим телефоном. Сегодня я трезвая хозяйка пекарни, и мой ответ «нет».
— Подумай до вечера.
— Я подумала, пока ела вашу халву. Нет. У меня сын, мама и печь, работающая на честном слове. Мне нужен хлеб к девяти, а спектакль мне не нужен.
— А если «нет» окончательное?
— Тогда вы пошлёте мне письмо по зданию.
— Письмо останется в силе, а тишины по зданию не будет. Решение за тобой, я только прошу взвесить.
— Вы называете это просьбой?
— Я называю это любезностью. Просьба прозвучала бы громче. — Тамир поднимается и придерживает мне пальто. — Я отвезу тебя к печи. По дороге ещё раз откажешь, мне нравится, как ты это делаешь.
В пекарне людно: суббота, очередь тянется от кассы до двери. Игнат, подпоясанный фартуком до пят, несёт от холодильника к витрине трёхъярусный торт на подносе.
— Игнат, порог! — кричу я.
Поздно. Левый край подноса уходит вниз, верхний ярус съезжает набок, и большая ладонь со шрамом перехватывает поднос до касания с полом.
— Держу, — говорит Тамир. — Порог кривой, ты ни при чём.
Верхний корж уже сполз, крем расплылся по боковине. Игнат смотрит на торт, потом на меня и произносит ровным взрослым голосом:
— Простите, я сейчас всё уберу. Мама, я не специально.
У меня стягивает горло. Девять лет, а извиняется словно ему сорок и он опоздал на работу.
— Нож, миска, холодный крем, — перечисляет Тамир, присев перед Игнатом на корточки. — Знаешь, где взять?
— Крем в третьем холодильнике. Нож в ящике под весами. Миска... — Игнат смотрит на меня.
— Серая, нержавеющая, на верхней полке, — подсказываю я.
— Тогда у нас пять минут. Спасение торта, пока заказчик не пришёл. Ты командуешь, я исполняю.
— Я? — Игнат моргает. — Вы же взрослый.
— Это твоя кухня. Сегодня я помощник.
— Вы кондитер?
— Повар. Кондитеры смотрят на меня с презрением.
— Мама тоже смотрит.
— Заметил. — Тамир подхватывает ложкой верхний корж. — Показывай, как правильно.
— Корж надо поддеть ложкой, пальцами он трескается. Крем надо класть, мазать нельзя. Бабушка говорит, торт обижается.
— Бабушка права. Торты обидчивые. — Смуглая рука со шрамом разглаживает крем на боковине, и торт обретает прежний вид.
— Вы кто? — спрашивает Игнат, не отрывая взгляда от ножа. — Вы мамин знакомый?
Мама застывает в дверях цеха с полотенцем на плече. Тамир поворачивает голову, ждёт, и я слышу собственный голос:
— Знакомый. Мы обсуждаем работу.
Тамир ничего не говорит. Только задерживает на мне взгляд, превышая вежливую норму ровно на секунду, и возвращается к торту.
— Тамир, чай стынет, — говорит мама из дверей цеха, и вопроса в её голосе не слышно. — Мы вам чашку оставили.
— Мам, ты оставила чашку для постороннего человека? — спрашиваю я.
— Для гостя, Анечка. Разница существенная.
— Спасибо, в другой раз, — отвечает Тамир и вежливо наклоняет голову. — У меня расписание.
Игнат уходит с бабушкой за пирожком, у порога оглядывается и говорит:
— Спасибо, что не накричали.
— Я кричу только на соль, — отвечает Тамир. — Ей полезно.
Вера выныривает из-за кассы с подносом эклеров и шепчет так, чтобы слышала вся пекарня:
— Это он?
— Кто?
— Подбородок, плечи, ресницы.
— Это повар, Вера. Он спас торт.
— Он спас торт и перешёл на «ты» с твоим сыном. Это называется стратегия.
— Иди пробивай чеки.
— Уже пробиваю. Но подбородок я записала.
Я провожаю Тамира до двери и протягиваю пиджак, скомканный в руках.
— Ваш пиджак. Спасибо за торт.
— Оставь. Верну себе, когда он перестанет пахнуть мукой.
— Тогда вы вернёте его через год.
— Значит, у нас с ним долгие отношения. — Он надевает пальто, выравнивает носком ботинка коврик у порога и вдруг говорит тихо, чтобы не слышала Вера за кассой. — Анна, одно уточнение. Я уже сказал матери, что ты согласна. Она приедет в понедельник знакомиться.
— Сказали. Когда?
— Утром, в машине. Пока ты просила не трогать твою опару.
Дверь закрывается мягко, колокольчик над ней звякает дважды. Я стою с пиджаком в руках и считаю, сколько людей за последние сутки решили за меня, как мне жить. Выходит двое: мама и мужчина, только что закрывший за собой дверь. Третьей, судя по всему, станет его мама, а с ней я пока даже не знакома.
Глава 3. Условия
— Пункт первый. Игнату не лгать. — Лист в клетку дрожит у меня в руке, и я придавливаю его ладонью с недавним ожогом. — Он считает вас маминым знакомым, и строить вокруг него спектакль я не стану.
Тамир стоит у рабочего стола в пальто, с двумя стаканами кофе. Часы над кассой показывают 6:30, воскресенье, печь тихо потрескивает, отчего утро выглядит нарочито мирным.
— Согласен, — отвечает он. — С уточнением: не лгать и не нагружать. Девятилетнему человеку взрослые подробности лишние.
— Какие подробности вы собираетесь утаивать?
— Любые, способные превратиться для него в обязанность. Спросит, кто я, отвечу правду: человек, помогающий его маме. Остальное он спросит, когда решит, что готов слушать.
— Вы уверены, что девятилетние решают такие вещи?
— Твой решает. Вчера он командовал мной двадцать минут и ни разу не повысил голос.
— Пункт второй. Никаких поцелуев.
— Кроме поцелуя в щёку на людях, если ситуация потребует.
— Ситуация потребует по моему сигналу.
— Каким?
— Я заправлю прядь за ухо. Вы заметите.
— Я замечаю всё, Анна. Особенно пряди.
— Пункт третий. В мою жизнь не вмешиваться: пекарня, сын и мама остаются моей территорией.
— В пределах разумного. Если у тебя загорится кухня, я вмешаюсь.
— Если у меня загорится кухня, я потушу её сама. Мы с огнём знакомы давно и друг другу доверяем.
— Тогда я постою рядом с полотенцем. Это терпимо?
— Терпимо. Пункт четвёртый. На людях я говорю вам «ты», наедине остаюсь на «вы».
— Мне-то всё равно, я перешёл на «ты» ещё в пятницу. Хочешь потренироваться прямо сейчас?
— Не хочу.
— А придётся. Скажи: «Тамир, подай соль».
— Тамир, подайте соль.
— Подай.
— Подайте, пожалуйста, соль, господин Асланов.
— Это диверсия, а не тренировка. Продолжим по ходу дела.
— Пункт пятый: ваших денег я не беру. Платья, кольца, рестораны, подарки. Мой хлеб, мои деньги.
— Кольцо покупает жених, это входит в роль. Откажешься, и первой заподозрит неладное моя мама.
— Тогда выберем скромное, и через три месяца вы получите его обратно, вместе с извинениями за испорченные вечера.
— Вечера пока никто не портил. — Он выравнивает мой лист по краю стола и достаёт из кармана ручку. — Теперь мои пункты. По средам и воскресеньям ужинаем вместе, при гостях или нет. Три месяца считаются с понедельника, когда приезжает мама. О договоре знают двое.
— Трое. Вера бухгалтер, в любой легенде она найдёт расхождения, а скрывать от неё что-нибудь дольше суток я не умею.
— Трое. Остальные верят в настоящую помолвку. Твоя мама знает меньше всех, так надёжнее.
— Вы не доверяете моей маме?
— Я доверяю её таланту убеждать. Вчера она поставила три чашки до того, как я постучал.
— Это вы заметили.
— Я повар. Сколько приборов на столе, я считаю сразу.
Мой телефон коротко жужжит на подоконнике, и я читаю сообщение вслух, чтобы лицо молчало.
— Вера пишет, что будет в девять, с эклерами и вопросами.
— Передай, что эклеры я оплачу.
— Передам, что вы их оплатите, и она закажет вдвое больше.
— Пусть закажет втрое. Раз бухгалтер третья в нашем секрете, пусть она будет довольна.
— Вы подкупаете свидетелей?
— Я вкладываюсь в союзников. Это называется иначе.
— Хорошо. Теперь легенда. Ваша мама спросит, как мы познакомились, и я расскажу как есть: фестиваль, терраса, телефон.
— Мама любит подробности. Про телефон расскажи, про вишнёвую настойку умолчи.
— А про карамель?
— Про карамель рассказывай обязательно. Она обожает, когда мужчину кто-нибудь ставит на место.
— Кто-нибудь?
— Любой, кроме неё самой. Это её привилегия.
— Что ещё мне нужно знать, кроме чак-чака и шкафов?
— Она пересчитает твои кольца, проверит, кто у вас моет посуду, и непременно спросит о внуках.
— О ваших?
— Об общих. У меня она давно перестала спрашивать.
— Тогда у меня есть Игнат, и для первого разговора достаточно. Есть ли ещё кто-то, о ком мне следует знать до того, как ваша мама выйдет на перрон?
— Все, о ком тебе нужно знать на ближайшую неделю, приедут в понедельник поездом.
— Звучит уклончиво.
— Звучит как ответ человека с расписанием.
Телефон на столе вздрагивает и выдаёт имя на экране; Тамир читает его, и лицо на секунду становится осторожным.

