
Полная версия:
Невеста на десерт.
— Моя мама. Я на минуту.
Он выходит на крыльцо, прикрывая дверь. Колокольчик ещё качается, когда из-за холодильной камеры появляется мама с подносом булочек и выражением человека, слышавшего каждое слово.
— Ты торгуешься с ним, как с поставщиком муки, — говорит она. — Пункты, сигналы, пряди. Мужчина протягивает тебе руку, а ты высчитываешь, сколько с него взять.
— Он протягивает мне письмо с ценой на наше здание, мам. Руку он оставил в кармане.
— Три месяца, Аня. Три месяца улыбаться за столом. Для этого институт заканчивать не нужно.
— Для этого нужно врать матери человека, знакомого мне два дня, и сыну, смотрящему на меня как на справочник. Я не могу.
— Можешь. Ты таскаешь мешки с четырёх утра, сидишь над бумагами до трёх ночи, ходишь в одних ботинках третью зиму. Один раз можно и поулыбаться. Ты хоть раз сделай что-то для семьи.
— Семь лет я делаю что-то для семьи. Каждое утро, мам. Ты стоишь рядом и видишь.
— Вижу. И вижу, как ты делаешь это в одиночку, потому что боишься: встанет рядом кто-нибудь другой и справится лучше.
— Тебе не кажется, что ты слишком хорошо разбираешься в моих страхах для человека, пришедшего всего лишь включить печь?
— Мне кажется, я мать. — Она ставит поднос на стол и вытирает ладони о фартук. — Вчера у тебя на лице было выражение человека, проснувшегося после долгой болезни. Хочешь, чтобы я об этом забыла?
— Вчера у меня на лице была мука. Выражение в ней утонуло.
— Мука сходит, Аня. Выражение остаётся.
— Допустим. Что я скажу Игнату, когда три месяца кончатся?
— Что взрослые иногда пробуют, и не получается. Дети понимают такое лучше нас, если говорить им правду.
— Ты сама только что велела мне улыбаться за столом.
— Улыбаться и врать разные вещи. Первому я тебя учила, второму не учила никогда.
— Скажи честно, мам: он тебе понравился, потому что платит или потому что молчит?
— Мне понравилось, как он выровнял совок. Человек, уважающий чужой инструмент, и с людьми обращается аккуратно.
— Он выровнял совок, потому что нервничал.
— Тем лучше. Нервничать из-за чужого совка способны только честные люди.
— Глеб тоже казался надёжным. Он тоже приходил с цветами и обещал, что мы справимся.
— Глеб ходил в чистой рубашке и не умел месить. Этот месить умеет, я видела его руки. — Мама поправляет булочки на подносе, хотя те лежат ровно. — К тому же Игнат с ним разговаривал. Мальчик разговаривает не со всеми.
— Игнат разговаривает с каждым, кто даёт ему нож и миску.
— Значит, этот понимает детей. Редкое качество в мужчине его возраста.
— Мам. Ты три недели уговаривала меня поехать на фестиваль. Ты знала, что там будет он?
— Я знала, что там будут люди. Живые, в хороших рубашках, со вкусом к еде. — Она отворачивается к печи. — Хочешь, чтобы я призналась, что мечтаю увидеть дочь счастливой? Признаюсь. Хоть сегодня, хоть при свидетелях.
— Это не ответ.
— В шесть утра другого у меня нет. Иди, он ждёт. Скажи, что ты согласна.
— Мам, посмотри на меня.
— Я смотрю на хлеб. Хлеб не врёт.
— А вот это обидно, — тихо говорю я, но она уже открывает дверцу печи, хотя там ничего не пора вынимать.
Я выхожу на крыльцо. Тамир заканчивает разговор, и голос у него в трубке звучит мягко, почти по-домашнему:
— Да, мама. Нет, мама. В понедельник, поездом. Я встречу тебя на вокзале. Цветов не нужно. — Он прячет телефон и смотрит на меня. — Что-то случилось?
— Пока ничего. Что вы скажете Игнату сегодня?
— Скажем вместе, после обеда. Мы с тобой договариваемся о делах, и ближайшие три месяца я буду заходить чаще.
— Это половина правды.
— Для девяти лет этого объёма хватает. Вторую половину он получит, когда она станет ему по росту.
— Вы всё решаете по росту?
— Только вопросы о детях и сковородках. Размер подобран плохо, портится и то, и другое.
— После обеда, при бабушке. Она будет поправлять каждое ваше слово.
— Пусть поправляет. С твоей мамой я готов спорить до вечера.
— Во сколько приходить?
— В два. Игнат закончит уроки, а твоя мама перестанет делать вид, что меня не ждёт.
— Вы изучили наш распорядок.
— Я слышал его вчера. Он у вас громкий и честный.
— Вы её боитесь.
— Я её уважаю, а это дороже. — Он ставит стакан на перила и тут же берёт обратно, заметив влажный круг на дереве. — Ступенька у тебя шатается. Тебя это не беспокоит?
— Беспокоит. Четвёртый год ждёт мастера.
— Пришлю человека.
— Пункт третий.
— Это не вмешательство, это ступенька.
— Это начало, господин Асланов. Сегодня ступенька, завтра печь, послезавтра вы переставите мои банки по алфавиту.
— По высоте. Алфавит для банок слишком грубая система. — Он оглядывается на мой лист. — Что у тебя в руке?
— Последнее условие. — Протягиваю ему лист. — Мои пункты, ваши уточнения. Господин Асланов, вы никогда не станете врать мне про мою пекарню.
— Про пекарню?
— Про каждую мелочь в ней. Кто в неё звонит, кто в ней что-то решает, кто в ней появляется. Я хочу знать заранее.
— Разумная просьба. — Он складывает лист вдвое и прячет во внутренний карман пальто, рядом с местом, где вчера лежала моя записка. — Договорились.
Он кивает слишком быстро. Мама кивает в той же манере, обещая не закупать лишний сахар, и через день на складе появляются два мешка.
Глава 4. Первое правило
— Двадцать оттенков синего, Аня, и ты выбрала вариант для похорон главных бухгалтеров. — Вера держит платье двумя пальцами за вешалку и разглядывает его с профессиональным отвращением. — Снимай.
— Оно строгое, — возражаю я из-за шторки. — Строгое платье внушает уважение.
— Оно внушает желание принести соболезнования. Ты идёшь знакомиться со свекровью, а не продлевать лицензию.
— Раиса Львовна мне не свекровь.
— В рамках вашей легенды свекровь, значит платье должно говорить: «Я достойна вашего сына, но пирог принесла сама». Твоё говорит: «Вскрытие покажет».
Примерочная на третьем этаже торгового центра пахнет новой тканью и чужими духами, зеркала показывают меня сразу с трёх сторон, и каждая версия выглядит невыспавшейся. Понедельник, одиннадцать утра.
— Сколько на ценнике? — спрашивает Вера. — Я слышу, как ты считаешь в уме.
— Тридцать восемь тысяч за синий мешок. Это три недели муки.
— Это сорок минут чужого уважения.
— Чужое уважение я зарабатываю булками.
— Булками ты кормишь людей, а платьем пугаешь. Навыки разные. — Вера понижает голос и придвигается к шторке. — Кстати, о муке. Вчера я разбирала накладные: твоя мама заказала у поставщика сахар на два месяца вперёд, оплата уже прошла.
— Мама перестраховывается. В прошлом году она купила полтонны манки на случай, если закроют магазины.
— Помню. Тогда она платила наличными из шкатулки и потом полгода оправдывалась. Сегодня платёж ушёл с расчётного счёта, а в пятницу на нём лежало девятнадцать тысяч. Сахара заказано на сто сорок.
— Значит, у неё остались сбережения.
— Анька, я веду её книжку семь лет. Сбережения закончились в марте.
— Откуда тогда деньги?
— Вот поэтому я и считаю, Ань. Деньги не берутся из воздуха, даже из маминого.
— Тогда пусть объяснит сама. Спрошу завтра, сегодня у меня свекровь по легенде.
— Спроси сегодня, пока она не нашла ответ раньше тебя.
Телефон на скамейке звякает, и я тянусь к нему через шторку. На экране уведомление банка: «Поступление 150 000 ₽. Отправитель: Асланов Т. Комментарий: На платье».
— Вера, у меня на карте сто пятьдесят тысяч.
— Поздравляю, ты выиграла в лотерею.
— От Асланова. Комментарий: «На платье».
— Тогда завидую. Бери и выбирай хоть красное.
— Пункт пятый. Его денег я не беру. Мой хлеб, мои деньги.
— Ань, платье надевается ради его матери, значит расходы общие.
— Общие расходы у мужа и жены. Мы деловые партнёры с письмом по зданию в его столе. Одна подачка, и это письмо начнёт лежать у меня на шее.
— Красиво сказано. Возвращай, пока он не решил, что ты согласна.
Пальцы набирают перевод сами. Сто пятьдесят тысяч уходят обратно, и в комментарии у меня выходит: «Пункт пятый. Спасибо, нет». Вера выдыхает так протяжно, словно это ей вернули долг.
— Я тебя уважаю и ненавижу одновременно, — говорит она. — Бери кремовое на распродаже, одиннадцать четыреста, талия обозначена.
— Талия у меня обозначена всегда, мне нужна ткань, о ней не напоминающая.
— Что ты знаешь о Раисе Львовне? — Вера вешает синее платье обратно на стойку.
— Чак-чак, чужие шкафы, соглашаться сразу.
— Соглашайся, но медленно. Лёгкие победы она не уважает.
Снаружи, у зеркал, раздаётся ровный низкий голос:
— Возврат пришёл в одиннадцать сорок две. Я засёк.
Из-за шторки я вижу носки начищенных ботинок и край тёмного пальто. Рядом на подставке покачивается чехол для одежды.
— Вы стоите возле примерочной?
— У зеркала. Это уважительное расстояние.
— Откуда вы узнали, где я?
— Вера написала в мессенджер, что вы идёте выбирать платье. Ждать, пока ты вернёшь деньги, я не стал и привёз платье сам.
— Вера, ты ему написала?
— Я бухгалтер, Аня, — доносится из угла. — Обязана информировать стороны.
Я выхожу в кремовом платье, придерживая молнию на спине.
— Пункт пятый, господин Асланов. Подарков нет.
Тамир оглядывает меня неторопливо, как оглядывает блюдо перед подачей: плечи, талию, лицо.
— Хорошее платье. Для кофейни. Для Раисы Львовны не хватает цвета.
— У вас есть мнение о цвете?
— У меня есть чехол. — Он расстёгивает молнию на всю длину. — Это реквизит. Платье принадлежит ателье-партнёру: оно шьёт форму для моих официантов. Наденешь вечером, завтра я верну.
— Это уловка.
— Это аренда. Пункт пятый запрещает подарки, об аренде в нём ни слова. Формулировки диктовала ты.
— Он нашёл лазейку, — шепчет Вера мне в затылок. — Бухгалтерию в нём я уважаю.
Ткань выскальзывает из чехла тёмным янтарём: плотный шёлк цвета карамели, снятой с огня за секунду до горечи, рукав три четверти, вырез лодочкой, пояс.
— Вы выбирали по моей карамели?
— По вчерашней. Я назвал её отличницей и ошибся. Она просто не знает, что ей идёт тёмный цвет.
— Вы подбираете платья по десертам?
— Я подбираю платья по тому, что запомнил. Остальное в голове не задерживается.
Вера откашливается так громко, что оборачивается женщина у вешалок.
— Примерь, — тише добавляет Тамир. — Сядет плохо, возьмёшь кремовое, и я промолчу.
— Вы промолчите?
— Попробую. Обещать не буду.
Платье садится так, словно портниха снимала мерки с моего вчерашнего вечера: талия обозначена, ожоги прячутся под рукавом, а в зеркале стоит незнакомая мне женщина. Я откидываю шторку.
— Ну? — спрашивает Тамир.
— Сидит.
— Мама спросит, откуда платье. Скажи, что выбирал я. Это правда и всё объясняет.
— Пункт первый касается Игната, не вашей мамы. Но фразу я возьму.
— Тогда повернись.
— Вы будете смотреть.
— Я уже смотрел, когда ты надевала синее. Смотреть я умею молча.
Я поворачиваюсь. Он молчит дольше приличного, и смуглая рука со шрамом застывает над манжетой.
— Нормально, — выговаривает он наконец.
— Нормально?
— Я сказал «нормально» в смысле «очень». Словарь у меня на эту тему небогатый.
— Вы ресторатор, у вас словарь вкусов.
— Вкусов хватает. Для тебя слов не хватает. — Он кашляет в кулак. — Вера, у вас найдётся бумага для чека?
— Вы с утра так щедры на комплименты или готовитесь к маме?
— Это побочное действие платья. Через час пройдёт.
— Не пройдёт, — тихо вставляет Вера.
— Вы бухгалтер, а не врач.
— Диагнозов мне и в бухгалтерии хватает.
— Тамирчик, мальчик мой, — звучит из лаунджа, где стоят кресла для ожидающих мужей, мягкий певучий голос, — ты обещал встретить меня на вокзале, а я стою на третьем этаже, как контролёр.
Тамир оборачивается медленно, и плечи у него каменеют. В проходе между вешалками стоит маленькая круглая женщина с серебряными волосами, в вишнёвом шарфе, с жестяной коробкой в руках.
— Мама. Ты должна была приехать вечером, мы договаривались на пять.
— Договаривались. Но за три часа ты переставил бы у меня посуду, вымыл полы в коридоре и убедил невесту, что я кусаюсь. Я пришла пораньше и вижу всё до уборки.
— Я не переставляю у тебя посуду.
— Переставляешь, Тамирчик. Любишь. Это у тебя с детства.
— Раньше приедешь, больше увидишь, сыночек. Утренний поезд освободился, я села. Водитель отвёз меня к вам домой, там сказали, что ты в торговом центре. — Она переводит взгляд на меня и расплывается в улыбке, тёплой, как свежая лепёшка. — А это, значит, она. Анечка, покажись.
— Раиса Львовна? — Я заправляю прядь за ухо, чтобы занять руки, и спохватываюсь: это сигнал. Тамир замечает и приподнимает бровь. — Здравствуйте. Нам очень приятно.
— Приятно тебе, дорогая. Тамир всегда говорит «мы», когда волнуется. — Она ставит коробку на кресло и подходит вплотную. — Повернись. Ох, какая. Мне писали, ты пышечка, а ты женщина с плечами. С хорошими, красивыми плечами.
— Мама.
— Помолчи, Тамирчик, я смотрю. — Раиса берёт мои руки, переворачивает ладони и задерживается на ожогах. — Работящие. Люблю. Мужчины в нашей семье всегда выбирали тех, у кого руки пахнут делом.
— Раиса Львовна, мы с Тамиром познакомились на фестивале.
— Расскажи подробно. По телефону он говорил обрывками, как школьник у доски.
— Я стояла рядом с его столом и слушала, как он в третий раз говорит вам «мама, не начинай».
— В первых двух он ещё надеется. Дальше.
— Я отобрала у него телефон и сообщила, что у него есть невеста.
— Отобрала телефон? — Раиса прикладывает ладонь к груди. — У Тамира? В детстве он яблоко никому не давал надкусить.
— Она ещё заявила, что печёт лучше любого повара в городе, — добавляет Тамир.
— И ты не возразил?
— Я возразил про карамель.
— Моя лучше, — подтверждаю я.
— Видишь, Тамирчик, она уже поставила тебя на место. Я довольна. — Раиса заглядывает мне за плечо. — Мальчика тоже покажешь? Тамир говорил, ему девять.
— Игнат в школе, вечером будет дома с бабушкой.
— Мальчиков я люблю. Они не торгуются. А это кто прячется за вешалкой?
— Вера, моя подруга и бухгалтер.
— Бухгалтер при невесте. Умно. Значит, считать в нашей семье будет кому.
— Я привыкла, Раиса Львовна, — сдержанно отвечает Вера. — Расходы записываю подробно.
— Тем лучше. Анечка, мёд любишь?
— Мёд люблю, сахар уважаю.
— Хороший ответ. Приезжай на ужин голодной: чак-чак я привезла, остальное проверим по ходу дела.
— Спасибо, Раиса Львовна. Платье мы берём в аренду, Тамир объяснит. Мой бюджет наряды к ужину пока не предусматривает, подарки же я принимаю только от родных.
— Анечка, зачем так сурово? Тамир не обеднеет, и мне приятно, когда мои дети красивы. — Мягкая тёплая ладонь гладит меня по щеке. — Стесняться нечего. Твоя мама деньги уже взяла, дорогая.
Тамир смотрит в пол, на носки собственных ботинок, и желваки у него ходят под смуглой кожей.
Вера молчит за моим плечом, и это молчание бухгалтера, нашедшего в отчёте лишний ноль, знакомо мне слишком хорошо. Два мешка сахара на складе, три чашки на столе, мама у печи с лицом человека, слышавшего каждое слово: всё складывается в сумму, и читать итог мне пока не хочется.
Глава 5. Чужая мать
— Каких денег? — шепчу я, прижимая дверцу холодильника плечом. Из гостиной доносятся шорох подноса и мурлыканье Раисы Львовны, расставляющей чак-чак по блюдцам. — Вы знали, что она это скажет?
Тамир стоит у окна спиной к вечерним огням, в тёмной рубашке с закатанными до локтя рукавами, и белый шрам на левом предплечье виден целиком.
— Нет, — отвечает он ровно. — В машине она сказала мне одну фразу: «Я всё устроила». Подробностей не дала.
— Моё условие касалось пекарни.
— Помню каждое слово.
— Тогда расскажите про деньги.
— После ужина. Всё узнанное до десяти. Сейчас мне нужен час на проверку, а тебе нужен час на роль счастливой невесты. Согласна?
— Отсрочка. Ответа я пока не слышала.
— Это честная отсрочка. Я называю её отсрочкой и под видом ответа не подаю.
— Один вопрос, и до десяти я молчу. Это ваши деньги?
— Нет. Не мои. Остальное после ужина.
— Значит, чьи-то.
— Значит, после ужина, Анна.
— Анечка! — Раиса Львовна возникает в дверях кухни, повязанная кухонным полотенцем вместо фартука, и окидывает взглядом шкафы. — Ох, Тамир, какие у тебя ровные дверцы. Холодно, как в операционной. Чашки по росту, я смотрю. Опять?
— Мама, по росту удобнее.
— Удобнее тебе. А где у тебя живёт обычная жизнь? Крошки, лишняя вилка, засохший лимон?
— Засохший лимон я выбросил в среду.
— Вот и вся семейная жизнь. — Она поворачивается ко мне, и улыбка теплеет у неё до самых морщинок. — Анечка, у нас принято, чтобы невестка в первый вечер приготовила что-нибудь своё. Дом должен её попробовать и только потом признать. Эчпочмаки умеешь?
— Раиса Львовна, я пекарь. Эчпочмаки я пекла один раз, по книге, лет десять назад. Получились, мягко говоря, самостоятельными.
— Вот и посмотрим на самостоятельность. — Она хлопает в ладоши. — В холодильнике баранина, картошка, лук, кефир. Мука в верхнем шкафу, сливочное масло в нижнем ящике. Остальное придумаешь.
— Мама, это экзамен, — произносит Тамир.
— Это знакомство. Экзамены сдают в школе, а здесь семья. Платье, кстати, прелесть, Анечка. Тамир выбирал?
— Выбирал он. Цвет подобрал по моей карамели.
— По карамели! Тамирчик, ты поэт.
— Я повар, мама. Поэзия у меня получается только в соусах.
Я оглядываю ровный ряд баночек со специями и нож, лежащий лезвием от меня, и список выстраивается сам: тесто на кефире, холодное масло, начинка кубиком.
— Хорошо. Тамир, режьте лук.
— Я? — Он поднимает бровь. — Меня тут не звали.
— Вас звала я. Лука понадобится много, а руки у вас поварские. Мясо кубиком, не фаршем, картошку и лук мельче мяса.
— Мельче нельзя. Развалится на жару.
— Вы собираетесь спорить в чужом доме?
— Это мой дом, Анна.
— Сегодня мой, пока я пеку. Берите лук.
— Мужчина режет лук, невеста месит. Как положено, — довольно кивает Раиса Львовна, присаживаясь на барный табурет и складывая ладони на колене. — Давно я не видела тебя с ножом рядом с женщиной, Тамирчик.
Я просеиваю муку, вливаю кефир, добавляю соду, соль, холодное масло и мну быстро, не давая рукам согреть тесто.
— Нож ближе к кончику, — говорю я, не поднимая головы.
— Мне виднее, как держать нож.
— Вы держите нож, как топор. Лук обидится и станет горьким. Вот так.
Я накрываю его кисть своей и поворачиваю запястье мягко, одним движением. Кожа у него горячая и сухая, шрам под моими пальцами шершавый, и Тамир перестаёт резать вовсе.
— Лук ждёт, — напоминаю я.
— Лук подождёт.
— Тамирчик, — вмешивается Раиса Львовна, — ты соль не перепутал с сахаром? Лицо у тебя сладкое.
— Мама, я режу лук.
— Режешь, режешь. И смотришь на невесту, как на новогоднюю ёлку. Ничего, красиво. — Она наклоняет голову ко мне. — Анечка, а как зовут твоего мальчика?
— Игнат. Ему девять.
— Старое имя, хорошее. Он у тебя рисует?
— Рисует. Откуда вы знаете?
— Тамир показывал фотографию с ложкой. У мальчика взгляд инспектора, а такие рисуют, чтобы не говорить вслух.
— Мам, я показывал фотографию на минуту.
— Минуты мне хватило. Я прожила шестьдесят четыре года, Тамирчик, мне хватает.
— А у вас есть ещё внуки, Раиса Львовна? — спрашиваю я как можно небрежнее.
— Внуки будут, — отвечает она, не моргнув. — Я человек терпеливый. Расскажи лучше про пекарню. Тамир говорил, дела идут непросто.
— Дела идут. Три смены, двенадцать человек, очередь по субботам. Здание требует ремонта, а деньги мы вкладываем в муку.
— Значит, хозяйка. Одна?
— С мамой. С Верой, она ведёт бумаги. Отец оставил нам пекарню семь лет назад, мы её держим.
— А муж?
— Муж был. Ушёл, когда сыну исполнилось два.
— Дурак.
— Не спорю.
— Дурак и трус. Хорошая женщина с ребёнком и тестом, а он ушёл. — Раиса качает головой. — Тамир, а ты не уйдёшь?
— Мама.
— Я спрашиваю у невесты, она слушает. Анечка, мой сын любит порядок, но порядок не прощает беспорядка в душе. Ты понимаешь?
— Пока нет, — честно отвечаю я. — Готова слушать.
— Умница. Не спеши соглашаться. Лёгкие победы я не уважаю.
Тамир отворачивается к доске, и его щека ползёт вверх одним краем. Вера сказала мне то же самое утром, слово в слово.
— Начинка готова, — объявляет он. — Баранина, картошка, лук, соль, чёрный перец.
— Положите по кубику масла в каждую порцию, чтобы начинка не сохла.
— Масла внутрь? — Раиса поднимает глаза к потолку. — Моя мама тоже так делала. Откуда ты знаешь?
— Я не знаю. Я пекарь. У сухой начинки тесто обижается. — Я режу лепёшки квадратами, кладу горку начинки и поднимаю края треугольником, оставив наверху отверстие. — Это окошко. Через него уходит пар, иначе треугольник лопнет.
— Ты придумала?
— Любое тесто просит дыхание.
— А бульон потом нальёшь?
— Горячий, через окошко. Мясу нужна влага, тесту время, чтобы её впитать.
Раиса Львовна молчит. Она подаётся вперёд, словно нечаянно, и пальцем поправляет край треугольника на противне. Тамир тоже молчит, и мы оба знаем: сейчас она проверяет не тесто.
Через сорок минут кухня наполняется запахом бараньего сока, лука, топлёного масла и сладкой корочки. Я лью по ложке бульона в каждое окошко.
— Подавай, — командует Раиса Львовна. — Сначала мне. Нет, постой. Первый кусок в нашей семье отдают самому голодному. Тамирчик, держи.
— Я не голодный.
— Ты голодный третий год. Ешь.
— Горячо, — выдыхает Тамир с набитым ртом и становится похожим на мальчишку.
— Вот и хорошо. Горячее запоминается.
— Мы с твоей мамой разговаривали на днях, Анечка, — между делом замечает Раиса, разрезая свой эчпочмак пополам. — Приятная женщина, голос как печка: тёплый и возражений не терпит.
— На днях? Когда именно?
— Давно ли, недавно ли, какая разница. Женщины находят общий язык по телефону быстрее мужчин. Ешь.
— Мам, — тихо вставляет Тамир.
— Ем сама и других угощаю.
— Возьми ещё, Анечка, ты худеешь на глазах.
— Я не худею, Раиса Львовна, я работаю.
Она берёт эчпочмак двумя пальцами, надкусывает и закрывает глаза. По подбородку сползает капля бульона, и она ловит её салфеткой.
— Соли нужно чуть больше, — говорит она через минуту.
— Добавлю в следующий раз.
— Тесто твоё. Начинка почти моя. А окошко... — Она замолкает. — Моя мама лила бульон так же. Тамир, ты помнишь бабушку?
— Помню. Она ругалась, когда я совал пальцы в окошко.
— Сколько ты спишь, Анечка?
— Четыре часа. Опару не оставишь.
— Тамир, слышишь? Четыре. А ты спишь шесть и жалуешься на усталость.
— Я не жалуюсь, мама. Я констатирую.
— Констатирует он! Всю жизнь констатирует. Анечка, ты ему напоминай: когда он говорит «я решу», он решает в одиночку, а потом удивляется, что дома холодно.
— Я учту.
— Учти. И не позволяй переставлять твои банки.
— Он уже обещал расставить их по высоте.
— Видишь, Тамирчик, она тебя читает. Я довольна. Теперь про срок: три месяца для семьи мало, приглашения рассылают заранее.
— Мама, мы не торопимся.
— Торопитесь не вы, торопится время.
— Она бы с тобой поспорила, Анечка, а потом налила бы тебе чаю. Садись, ешь с нами. Принятая невестка кладёт руки на скатерть и перестаёт стоять.
— Я не стою, Раиса Львовна, я мою противень.
— Оставь, Тамир помоет. Правда, Тамир?
— Правда, — отвечает он и улыбается открыто, во весь рот, как мальчик, застигнутый за кражей пирожка. Потом наклоняется ко мне, пока мать перекладывает эчпочмаки на блюдо. — Ты выиграла.
— У кого?
— У мамы. Она никому не рассказывала про бабушку.
— Это был экзамен?
— Это было признание. Она проверяла, придёшь ли ты за окошком сама.
— Откуда мне было знать про окошко?
— Ниоткуда. В этом и дело. — Он выпрямляется, и в голосе у него появляется то, чего раньше не было: уважение с лёгкой осторожностью. — Я думал, ты хороший пекарь. Теперь вижу: ты чувствуешь тесто, как другие чувствуют чужое настроение.
— Это комплимент?
— Констатация. Комплименты я делаю громче.
— Вы любите констатации.
— Я люблю точность. Остальное декорации.
— Тогда констатируйте: вечер удался?
— Вечер удался. Осталось дожить до десяти.
— А если не доживу?

