Читать книгу Дом, где больше не будет лжи (Элли Чэндлер) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Дом, где больше не будет лжи
Дом, где больше не будет лжи
Оценить:

3

Полная версия:

Дом, где больше не будет лжи

— Аля, — Станислав вскакивает, стул опрокидывается с грохотом. — Аля, посмотри на меня.

Она не смотрит. Она смотрит на телефон. Телефон гудит, ползёт по скатерти, и на каждый гудок её плечи вздрагивают.

Я хватаю телефон и нажимаю сброс. Переворачиваю экраном вниз. Мало. Сую его в карман кофты.

— Аля! — Станислав стоит над ней, руки висят вдоль тела, и я вижу, как он не знает, куда их деть. Он сжимает и разжимает кулаки. Лицо у него каменное, и под этим камнем паника. — Таблетки. Где твои таблетки?

Она мотает головой. Дышит. Свист становится выше, тоньше.

— В сумке? В машине?

— В... ма...

— В машине. — Он хватает ключи с крючка. — Ключи от твоей машины. Аля, ключи.

— Кар... ман... пальто...

Станислав выбегает в прихожую. Я слышу, как он роется в карманах её пальто, как хлопает входная дверь, как звенит сигнализация во дворе.

Я сажусь на стул рядом с Алиной. Близко, колено к колену. Беру её руку, ледяную, мокрую, с впившимися в ладонь ногтями.

— Алина. Слушайте мой голос. Только мой голос.

Она хрипит.

— Вы сейчас назовёте мне пять синих вещей на этой кухне. Не торопитесь. По одной. Я подожду.

— Я... не...

— Можете. Одну. Посмотрите вокруг. Одну синюю вещь.

Её глаза мечутся по кухне. Останавливаются.

— Чашка, — выдыхает она.

— Хорошо. Чашка. Синяя чашка на полке. Ещё одна.

— Полотенце.

— Полотенце на крючке. Да. Ещё.

— Пли... плитка. Над раковиной.

— Плитка. Хорошо, очень хорошо. Ещё две.

Её дыхание всё ещё рваное, но свист пропадает. Я кладу её ладонь на скатерть, на плотный лён, и накрываю своей.

— Погладьте ткань. Чувствуете? Шершавая. Ведите пальцами. Туда и обратно. Я так делаю, когда мне страшно. Это помогает. Туда. И обратно.

Она гладит. Пальцы двигаются по льну неуверенно, потом ровнее, ровнее.

— Ваше кольцо, — шепчет она. — Оно красное. Гранат.

— Это не синее.

— Я знаю. — Она почти смеётся, сквозь слёзы. — Я просто... Это мамино кольцо. Она вам его отдала.

— В понедельник.

— Она мне его не отдала. Я просила. После развода. Хотела надеть, чтобы... чтобы чувствовать себя... А она сказала: «Не сейчас, Аля. Ты сейчас не готова». — Слёзы текут по её щекам, она даже не вытирает их. — А вам отдала. Через неделю.

— Алина, я...

— Нет. Нет, я не про это. Я не обижаюсь. Она права. Я была не готова. Я и сейчас...

Она замолкает. Дышит уже почти ровно. Входная дверь хлопает, слышны шаги Станислава во дворе, быстрые, тяжёлые, по гравию к крыльцу.

Алина вдруг сжимает мою руку на скатерти. Изо всех сил. Ногти впиваются мне в кожу. Она наклоняется ко мне, так близко, что я чувствую запах её духов, сладких, яблочных, и нетронутого вина.

— Ольга, — шепчет она быстро, глотая слова. — Простите меня. Я не могу при Стасе. Он не должен... Я вас помню. Я вас правда помню. И я знаю, что у вас. Красная папка.

Шаги на крыльце. Ключ в замке.

— Откуда вы...

— Он мне звонил. Вчера. Ночью. Первый раз за два года. — Её губы дрожат у самого моего уха. — Он не отпустит Ваню, пока вы не отдадите ему папку.

Глава 8


— Где вы спите?

Майя задаёт вопрос, не поднимая головы от бумаг. Субботнее утро, девять пятнадцать, её кабинет на седьмом этаже стеклянной башни у реки. На столе три чашки кофе, ноутбук, стопка распечаток и её вечная папка, синяя, потёртая на углах.

— В смысле? — спрашиваю я.

— В прямом. Комната, кровать, сторона кровати. Где вы спите, Ольга Валерьевна?

— В гостевой. Первая дверь от лестницы.

— А вы, Станислав Игоревич?

— В своей спальне. В конце коридора.

Майя снимает очки, кладёт их на распечатки и трёт переносицу двумя пальцами.

— Прекрасно. Значит, если завтра органы опеки придут с проверкой жилищных условий, а они придут, поверьте моему опыту, они откроют первую дверь от лестницы и увидят женскую кровать, женский халат и женскую зубную щётку. Откроют дверь в конце коридора и увидят мужскую кровать, мужской халат и мужскую щётку. И напишут в акте: «Супруги проживают раздельно». Вы знаете, что это значит?

— Что мы фиктивные, — говорю я.

— Что вы фиктивные. И любой судья поймёт это за три секунды. Особенно если ему подскажут. — Майя разворачивает ноутбук экраном к нам. — А ему подскажут. Вот.

На экране письмо. Официальная шапка, герб, печать. Адвокатское бюро «Зотов и партнёры». «Уважаемая Майя Львовна, в связи с публикациями в прессе о скоропалительном браке Вашей доверительницы считаю необходимым уведомить...»

— Глеб Зотов, — говорит Станислав. — Его адвокат.

— Его адвокат. Лучший в городе по семейным делам. Мы с ним учились на одном курсе. Он списывал у меня гражданское право и до сих пор мне это не простил. — Майя закрывает ноутбук. — В письме он пока вежлив. Пишет, что «выражает обеспокоенность стабильностью условий проживания несовершеннолетнего». Перевожу с адвокатского на человеческий: «Мы считаем ваш брак спектаклем и докажем это».

— Как? — спрашиваю я.

— Как угодно. Фотографиями окон. Показаниями соседей. Вашими же словами. — Она смотрит на меня. — Ольга Валерьевна, кто знает правду об этом браке?

— Вы. Станислав. Я.

— И?

— И мама.

— Ваша мама. Дальше.

— Мать Станислава. Наверное, догадывается.

— Догадывается — это мягко. Она отдала вам кольцо прямо в ЗАГСе. Женщина её склада не отдаёт фамильный гранат на фиктивную свадьбу, если она не знает, что делает. — Майя переводит взгляд на Станислава. — Алина?

Станислав молчит.

— Станислав Игоревич. Ваша сестра знает?

— Знает, что я женился. Подробностей я ей не рассказывал.

— А она спрашивала?

— Нет.

Я опускаю глаза на свои руки. Гранат на пальце. Шершавый подлокотник кресла под ладонью. Алина знает про красную папку. Алине звонил Эдуард. Я обещала ей молчать. Три дня я сижу за ужином напротив её брата, ем его судака, пью его чай с чабрецом и молчу.

— О чём вы говорили с Алей в среду? — вдруг спрашивает Станислав. — Пока я бегал за таблетками.

Я поднимаю голову. Он смотрит на меня. Спокойно, ровно, и от этой ровности у меня сводит желудок.

— О кольце, — говорю я. — Она сказала, что просила его у вашей матери после развода. А мать не дала.

— И всё?

— И про синие вещи. Я заставила её назвать пять синих вещей на кухне. Это помогает при панике.

— Где вы этому научились?

— У себя. На себе. Год назад.

Он долго смотрит на меня. Потом кивает и отворачивается к окну. Он не поверил. Я это вижу по тому, как он трёт большим пальцем старый шрам на запястье, длинный, белый. Историю этого шрама он обещал рассказать ночью и так и не рассказал.

— Ладно, — говорит Майя, переводя взгляд с меня на него и обратно. — Семейные тайны оставьте для семейных ужинов. Вернёмся к делу. Нам нужны доказательства стабильности. Реальные, осязаемые. Пункт первый: общая спальня.

— Нет, — говорим мы со Станиславом одновременно.

Майя поднимает бровь.

— Синхронно. Мило. Ладно, общую спальню оставим на крайний случай. Тогда минимум: ваши вещи в его комнате. Халат на крючке. Щётка в стакане. Книга на тумбочке с вашей стороны. Пусть опека откроет дверь и увидит, что там живёт пара.

— Это враньё, — говорю я.

— Это декорация. Враньё будет, если вы под присягой скажете, что спите в обнимку. Вот этого вы не скажете. А халат на крючке — это просто халат. Он ничего не утверждает.

— Я согласен, — говорит Станислав.

— Вы? — Я поворачиваюсь к нему. — Вы согласны, чтобы мои вещи лежали в вашей спальне?

— Я согласен, чтобы ваш халат висел на крючке в моей спальне. Это разные вещи. Я освобожу вам полку в шкафу и половину тумбочки. Левую.

— Почему левую?

— Я сплю справа. Двадцать лет. Даже в отелях.

— А если я тоже сплю справа?

— Тогда вашему халату придётся привыкать. Халаты гибкие, Ольга Валерьевна. Гибче людей.

— Вы сейчас про халат?

— Я всегда про халат, — говорит он и смотрит на мои губы. Одну секунду. Потом переводит взгляд на Майю. — Дальше.

— В чём разница?

— Разница в том, что халат не ходит по коридору в два часа ночи и не считает шаги.

Майя фыркает в чашку.

— Пункт второй, — продолжает она. — Работа. Ольга Валерьевна, суббот в студии мало. Комиссии нужен трудовой договор, постоянный доход, белая зарплата.

— Я ищу. После суда все школы района вежливо говорят «мы вам перезвоним». Слухи.

— Тогда возьму я, — говорит Станислав.

— Нет.

— Вы даже не дослушали.

— Мне не нужно дослушивать. Я не пойду к вам на зарплату. Жена на зарплате у мужа. Зотов будет счастлив.

— Ольга Валерьевна. — Станислав разворачивает кресло ко мне. Колени наши почти соприкасаются. — У меня пять детских кулинарных студий. Дети пекут пряники, кексы, печенье. Потом их расписывают. Глазурью. Красками для теста. Пищевыми карандашами. Мои повара умеют печь. Расписывать они не умеют. Дети рисуют на пряниках кривых зайцев, а повара им говорят «молодец» и ставят в духовку. Мне нужен человек, умеющий научить ребёнка нарисовать зайца так, чтобы ребёнок гордился. Это работа. Её никто не выдумывал ради вас. Вакансия висит на сайте четыре месяца.

— Покажите.

Он достаёт телефон, открывает сайт, протягивает мне. «Педагог по декору. Требования: художественное образование, опыт работы с детьми от 5 лет». Дата публикации: июнь.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Шестьдесят тысяч. Пять дней в неделю, с десяти до четырёх. Суббота и воскресенье свободны.

— Вы назвали эту сумму сейчас. Только что.

— Сумма написана на сайте. Пролистайте ниже.

Я листаю. Шестьдесят тысяч. Строчкой под требованиями, мелким серым шрифтом.

— Майя Львовна, — говорю я. — Если я возьму эту работу, Зотов скажет, что муж платит жене зарплату за красивую строчку в штатном расписании.

— Скажет, — кивает Майя. — А я скажу, что жена работает в общей сети студий на общих основаниях, с общим трудовым договором, подписанным директором по персоналу, и с испытательным сроком три месяца. И что дети в пяти студиях подтвердят, что новая учительница действительно учит их рисовать зайцев. Детей Зотов допрашивать не станет. Дети его ненавидят, он похож на кота с рекламы корма.

— Испытательный срок? — Я смотрю на Станислава. — Вы меня можете уволить?

— Могу.

— Вы бы уволили?

— Если вы будете плохо учить — да.

— Даже жену?

— Особенно жену. Я не держу у себя людей за фамилию. Вы это скоро поймёте.

Я смотрю на экран долго. Потом отдаю ему телефон.

— Я подумаю.

— Подумайте до понедельника. В понедельник у меня в «Тёплом доме» ужин.

— Какой ужин?

— Семейный. — Он смотрит на Майю. — Вот вам пункт третий, Майя Львовна. Доказательства. Я хочу собрать обе семьи. Вера Андреевна, Галина Петровна, Алина. Мы с Ольгой. Большой стол в малом зале. Фотограф из «Вестника», Дарья Лапина, она уже писала про нас, и её тон Ольге понравился.

— Мне понравился её тон? — переспрашиваю я.

— Вы ей сказали про синее небо. Она убрала телефон. Значит, понравился.

— Фото семейного ужина, — медленно говорит Майя. — Две матери за одним столом. Сестра. Новобрачные. Это хорошо. Это очень хорошо, Станислав Игоревич. Опека любит фотографии бабушек.

— Вы хотите посадить мою маму за один стол с вашей, — говорю я. — Через неделю после свадьбы.

— Через восемь дней.

— Моя мама сорок лет работала в библиотеке. Она будет молчать весь вечер и смотреть на вашу маму поверх очков.

— Моя мама шестьдесят семь лет смотрит на всех поверх очков. Они поладят.

— А Алина? Она не придёт. После среды она...

— Придёт. Я её попрошу.

— Вы её не попросите. Вы ей прикажете.

Он смотрит на меня, и в серых глазах вспыхивает что-то колючее, злое.

— Вы правы, — говорит он тихо. — Я ей прикажу. Я всем приказываю. Я приказываю поварам, поставщикам и вам. Это моя тёмная сторона, Ольга Валерьевна. Я покупаю решения и приказываю людям. Вы это знали, когда входили в мой кабинет в чужой блузке. Вы на это рассчитывали.

— Я рассчитывала на вашу фамилию.

— Вы её получили. Вместе со мной. Отдельно не продаётся.

Тишина. Майя смотрит в окно, на серую реку, на баржу, ползущую под мостом, и делает вид, что её здесь нет.

У неё на столе звякает ноутбук. Новое письмо. Майя поворачивает экран к себе, пробегает глазами первые строчки, и лицо её меняется. Медленно. Губы сжимаются в нитку, острая чёлка падает на лоб, она её не поправляет.

— Майя Львовна? — говорит Станислав.

Она молчит. Читает дальше, прокручивая колёсиком мыши. Потом снимает очки и кладёт их на стол, дужками вверх, аккуратно, и этот жест пугает меня больше крика.

— Это от Зотова, — говорит она. — Пришло сейчас. Копия ходатайства, он подал его в суд вчера в половине шестого, перед самым закрытием канцелярии. Первое заседание назначено на пятницу, через тринадцать дней.

— Что в ходатайстве? — спрашиваю я. Голос у меня садится.

Майя поднимает на меня глаза.

— Эдуард требует экспертизу вашей материнской компетентности.

Глава 9


POV: Станислав

— Она не придёт.

Ольга говорит это в трубку и одновременно мне, стоя посреди малого зала «Тёплого дома» с телефоном у уха. Шесть сорок вечера. Стол накрыт на шестерых: белая скатерть, веточки эвкалипта в низких вазах, свечи, хлеб в льняных мешочках, мой лучший фарфор. Шестой прибор, у окна, для Галины Петровны.

— Мам. Мама, послушай... Нет, никто не заставляет тебя позировать. Это просто ужин... Мама.

Она опускает руку с телефоном. Смотрит на экран.

— Повесила трубку.

— Что она сказала?

— Что она не пойдёт сидеть за столом, накрытым для фотографа. Что её дочь вышла замуж за человека, нашедшего время купить ей платье и не нашедшего минуты спросить разрешения у матери. Что она не мебель для чужой рекламы.

— Я звонил ей дважды.

— Вы звонили ей узнать размер. Это другое.

— Я спросил размер и спросил, как её давление.

— Она сказала, у неё давление от вашей фамилии. — Ольга кладёт телефон в сумочку, и пальцы её на застёжке дрожат. — Простите. Я не должна была. Это её слова, не мои.

— Убираем прибор?

— Оставьте. Пусть стоит. Может, она передумает.

Я знаю, что Галина Петровна не передумает. Мы разговаривали с ней по телефону ровно четыре раза, и каждый раз я слышал в её голосе одно и то же: гордость, натянутую до звона, и что-то ещё, глубже, похожее на страх.

— Ваша мать с кем-то разговаривает, — говорю я. — Кроме вас.

Ольга поднимает голову.

— Почему вы так решили?

— В прошлый вторник она сбросила мой звонок. Перезвонила через минуту и сказала: «Простите, думала, это другой». Какой другой, Ольга Валерьевна?

— Реклама окон, — медленно отвечает она. — Она говорит, ей звонят продавцы пластиковых окон.

— В десять вечера?

Ольга молчит. Потом отворачивается к столу и начинает поправлять салфетку у прибора Галины Петровны, уже ровную, уже сложенную треугольником.

— Я поговорю с ней, — говорит она. — Завтра.

— Хорошо.

Дверь зала открывается. Входит мать, в том же верблюжьем пальто, с коробкой из кондитерской в руках. Вчера, на воскресном обеде, она кормила Ольгу борщом и задавала ей вопросы с такой скоростью, что я дважды выходил на балкон. Ольга отвечала на каждый. Про Ваню, про школу, про отца, про акварель. Под конец мать сказала: «Ну хоть не дура», и это было высшей оценкой, какую она давала людям за последние двадцать лет.

— Наполеон, — объявляет мать, ставя коробку на край стола. — Свой. Твои повара его испортят кремом из банки.

— Мои повара делают крем сами, мама.

— Из банки. Я видела в прошлый раз. Здравствуй, Оля.

— Здравствуйте, Вера Андреевна.

Мать снимает пальто, оглядывает стол, пересчитывает приборы губами.

— Шесть. Кто шестой?

— Мама Ольги. Не придёт.

— Почему?

— Давление, — говорит Ольга.

Мать смотрит на неё поверх очков. Долго.

— Давление, — повторяет она. — Ладно. У меня тоже давление. От твоего мужа. Тридцать лет хронического давления. Где Аля?

— Опаздывает, — говорю я.

— На семнадцать минут?

— На тридцать четыре. Ты же перевела часы в прихожей.

Мать фыркает, а Ольга вдруг смеётся, коротко, сама себе удивляясь, и прикрывает рот ладонью с гранатом. Мать замечает кольцо. Ничего не говорит, только чуть заметно кивает.

Дарья Лапина приходит в семь, с фотоаппаратом на ремне, в простом сером свитере вместо серебристого жакета. Мы договорились: десять снимков за ужином, никаких постановочных, никаких интервью. Она устраивается у стены, в тени, и становится почти незаметной.

— Работаем, — говорю я Ольге вполголоса. — Вы готовы?

— Нет.

— Я тоже. Садитесь рядом со мной.

— Я и так сажусь рядом с вами.

— Ближе. Стул можно подвинуть.

Она двигает стул. Наши плечи почти соприкасаются. От неё пахнет мылом, ромашкой и чуть-чуть акварелью, этим её особенным запахом мокрой бумаги, въевшимся в пальцы. Я не знал, что у акварели есть запах. Теперь знаю.

Алина приходит в семь тридцать четыре. Целует мать, кивает мне, садится напротив Ольги и сразу берёт стакан с водой обеими руками. Смотрит в стакан.

— Привет, Оля.

— Привет, Алина.

С прошлой среды они ни разу не разговаривали. Я это знаю, потому что спрашивал у обеих. Обе сказали «нет» слишком быстро.

Повара приносят утиный паштет. Мать пробует, морщится, пробует снова.

— Соли мало, — говорит она.

— Соли ровно, мама. Это ты пересаливаешь.

— Я сорок лет пересаливаю, ты на моей соли вырос. Оля, кто у вас дома готовит?

— Стас, конечно, — отвечает Ольга и кладёт мне ладонь на колено под столом. — Мне он разрешает только резать огурцы. И то кружочками строго по три миллиметра.

— По два, — поправляю я.

— По два, — соглашается она. — Я всё время забываю.

Ладонь лежит у меня на колене. Под столом камеры нет. Это для матери, Ольга чувствует её взгляд. Три секунды, и ладонь уходит, а колено горит ещё минуту.

— Аля, ешь, — говорит мать. — Ты опять клюёшь.

— Я ем, мам.

— Ты гоняешь паштет по тарелке. Оля, скажите ей. Вас она послушает.

— Почему меня? — удивляется Ольга.

— Потому что вы чужая. Чужих люди слушают лучше. Своих они только терпят.

Алина краснеет и кладёт паштет в рот. Ольга смотрит на неё через стол, мягко, и Алина вдруг улыбается ей, быстро, виновато.

— Вкусно, — говорит Алина. — Правда, Стас.

— Знаю.

— Скромный, — хором говорят Алина и Ольга, и обе смеются, и щёлкает затвор камеры Дарьи.

Я подливаю Ольге воды. Она касается моего запястья пальцами, легко, на секунду. Снова щелчок. Она хорошо играет. Слишком хорошо.

«Стас». Она ни разу не называла меня так.

— Стас, — говорит она снова, через десять минут, когда мать рассказывает Дарье, каким я был невыносимым подростком. — Помнишь, ты говорил про корабли?

Я не говорил ей про корабли. Это мать сказала в ЗАГСе. Ольга смотрит на меня, улыбается, и в её глазах вопрос: «Подыграйте».

— Помню, — говорю я.

— Расскажешь когда-нибудь, почему перестал их рисовать?

Мать замолкает на полуслове. Дарья опускает фотоаппарат. Алина поднимает глаза от стакана.

— Расскажу, — говорю я. — Когда-нибудь. Ночью.

— Ночью ты обещал рассказать про шрам.

— Значит, у нас будет длинная ночь.

Ольга краснеет. Медленно, от шеи. Алина смотрит то на неё, то на меня. Мать смотрит в тарелку и улыбается в неё, едва заметно, и это хуже любого комментария.

После телятины я встаю, чтобы принести мамин наполеон из кухни. Ольга встаёт следом.

— Я помогу.

— Не нужно.

— Нужно. Мне нужно выйти. Хотя бы на минуту.

Мы выходим в служебный коридор. Здесь узко, пахнет горячим хлебом, на стене висит график смен. Дверь в зал закрывается за нами, и Ольга прислоняется спиной к стене. Закрывает глаза.

— Я больше не могу, — говорит она.

— Можете. Осталось полчаса.

— Я не про ужин. Я про «Стас». Про руку на колене. Я это делаю, и мне... — Она открывает глаза. — Мне легко это делать. Это меня пугает.

— Почему?

— Потому что легко должно быть только по-настоящему.

Я стою напротив неё. Коридор узкий, меньше метра от стены до стены. Мимо проходит официант с подносом, и мне приходится шагнуть к ней, чтобы его пропустить. Я упираюсь ладонью в стену над её плечом. Официант проходит. Я не убираю руку.

— Ольга.

— Да.

— На колене вы держали руку для матери. Я понял.

— Да.

— А сейчас? Здесь только мы и запах хлеба.

Она смотрит на мою руку на стене. Потом на мои губы. Потом мне в глаза. Дышит часто, мелко, и я вижу, как бьётся жилка у неё на шее, под тонкой кожей, над ключицей, там, где неделю назад я касался её пальцами в «Соснах».

— Сейчас вы стоите слишком близко, — говорит она.

— Отойти?

Пауза. Длинная, как этот коридор.

— Нет.

Я не двигаюсь. Она тоже. Между нами несколько сантиметров и жар из пекарни, и я чувствую тепло её тела, слышу её дыхание, вижу трещинку на нижней губе, ту же, что в ЗАГСе. Мне хочется коснуться этой трещинки большим пальцем. Мне хочется много чего, и я стою, упёршись ладонью в стену, и ничего из этого не делаю.

Дверь кухни распахивается. Повар Митя высовывается с ножом в руке.

— Станислав Игоревич, наполеон резать или целым нести?

Ольга выскальзывает у меня из-под руки.

— Целым, — говорит она за меня. — Вера Андреевна будет резать сама. Она нам не доверит.

Митя смотрит на неё, на меня, на мою ладонь, всё ещё прижатую к стене, и исчезает на кухне.

Наполеон мать режет сама. Мы едим его, пьём чай, Дарья делает последний снимок: мать, Ольга и Алина над тортом, все три с ножами и вилками, и лица у всех трёх серьёзные, сосредоточенные, удивительно похожие. Она показывает мне этот кадр на экране фотоаппарата, и я понимаю, что он лучший.

В десять гости уходят. Мать увозит Паша. Алина уезжает на своей машине, и у двери она вдруг обнимает Ольгу, быстро, неловко, одной рукой, и сразу убегает. Ольга стоит на крыльце и смотрит ей вслед.

— Что между вами? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Ольга Валерьевна.

— Стас, — говорит она тихо. — Мы же договорились. При людях Стас.

— Здесь нет людей.

— Значит, Станислав Игоревич. — Она застёгивает пальто. — Ничего между нами. Ей было плохо в среду, я помогла. Женщины так делают. Обнимаются после.

Я не верю ей. Я ей не верю уже пятый день и не понимаю, почему мне от этого так скверно.

— Вы понравились моей матери, — говорю я в машине.

— Она сказала мне на прощание: «Не подведи».

— Опять?

— Опять. И добавила: «Пока справляешься».

— Это много. Мне она «пока справляешься» сказала в тридцать пять лет, когда я открыл первую студию.

— А до этого?

— До этого она говорила «посмотрим».

Ольга тихо смеётся и отворачивается к окну. Дальше мы едем молча. На заднем сиденье, Паша впереди. Ольга смотрит в окно, я смотрю на её руку на сиденье между нами, на гранат, на тонкие пальцы. Один раз машину подбрасывает на кочке, и её пальцы касаются моих. Она их не отдёргивает. Я свои тоже.

Так мы и едем. Мизинец к мизинцу. Шесть минут.

У ворот телефон в моём кармане вибрирует. Я достаю его. Сообщение с незнакомого номера. Фотография.

Служебный коридор «Тёплого дома». График смен на стене. Моя ладонь, упёртая в стену над плечом Ольги. Её лицо, запрокинутое ко мне. Её приоткрытые губы. Снято сбоку, из-за угла, из двери, ведущей к мойке. Под фотографией ссылка на сайт городского портала «Сплетник» и заголовок: «Медовый месяц Ремезовых: страсть в подсобке».

И ниже, отдельной строкой, подпись.

«Фото уже в статье. Кто-то сливает вашу жизнь, Станислав Игоревич. Э. С.»

Глава 10


— Ты меня бросила.

Ваня говорит это, не вынимая рук из карманов. Стоит в двух шагах от меня у школьной ограды, с рюкзаком на одном плече, в синей кофте с капюшоном, в кофте с фотографии. Капюшон натянут до бровей. Ноябрьский ветер треплет светлую чёлку, выбившуюся из-под капюшона.

Час двадцать дня. Среда.

Я ждала его сорок минут. Считала прутья ограды: сто двенадцать от калитки до угла. Считала детей, выбегающих из дверей: семьдесят три. Он вышел семьдесят четвёртым, последним, увидел меня и остановился, как останавливаются перед лужей.

— Ванечка...

— Папа сказал, ты вышла замуж.

— Да.

— За дядю с ресторанами.

— Его зовут Станислав.

— Папа сказал, ты вышла за него, потому что у него деньги. И что теперь у тебя новая семья. А я тебе больше не нужен.

У меня подкашиваются колени. Я присаживаюсь на корточки, чтобы быть с ним одного роста, и пальто метёт мокрый асфальт.

bannerbanner