
Полная версия:
Дом, где больше не будет лжи
— Я учту.
Селектор щёлкает.
— Станислав Игоревич, к вам Крупина. Говорит, ей назначено на девять.
Восемь пятьдесят девять.
— Пусть войдёт.
Она входит, и Майя присвистывает себе под нос, тихо, для меня одного.
Синее платье. Оно ей велико в плечах, ткань провисает у ключиц, и сквозь эту провисшую ткань видно тонкую косточку под горлом. Светлые волосы собраны в низкий хвост, у висков седые прядки, она их даже прятать не пытается. Губы накрашены вишнёвым, слишком ярким для её бледного лица, и от этой помады она кажется девчонкой, укравшей мамину косметику. Сумку она держит обеими руками перед собой, щитом.
— Доброе утро, — говорит она.
— Садитесь, Ольга Валерьевна. Это Майя Львовна Дроздова, мой адвокат.
— Ваш и, если повезёт, её, — уточняет Майя. — Хотя везением я бы это не назвала. Садитесь, садитесь. Не бойтесь, я кусаюсь только по пятницам.
Ольга садится на край кресла. Пальцы ложатся на подлокотник, обтянутый замшей, и начинают гладить ворс. Туда и обратно. Туда и обратно. Я смотрю на её пальцы и вспоминаю, как вчера она так же гладила сукно на моём столе.
— Вопросы буду задавать я, — говорит Майя. — Отвечать быстро и честно. Если соврёте, я узнаю, и тогда мы с вами расстанемся. Вы спали с Сосновским после развода?
Ольга даже не моргает.
— Нет.
— Он вас бил?
— Нет.
— Почему тогда вы ушли?
— Потому что он объяснял мне, что я схожу с ума, и я начала ему верить. Однажды утром я забыла, выключила ли плиту, и пошла проверять в четвёртый раз. Ваня стоял в коридоре и смотрел на меня глазами Эдуарда. Я взяла сына и ушла в тот же день.
— А фотографии у фонтана?
— Подделка.
— Доказательства?
— Пока ищу.
— Плохо ищете, раз суд вам не поверил. — Майя что-то пишет в блокноте. — Деньги у вас есть?
— Сорок тысяч на карте и мамина пенсия.
— Работа?
— Подменяю в художественной студии по субботам. Расписываю стены в детских садах, если зовут.
— Вы понимаете, что этот брак могут назвать фиктивным и разорвать в клочья?
— Понимаю.
— И вам не страшно?
— Мне страшно с прошлой осени. Я привыкла.
Майя откладывает ручку и смотрит на Ольгу с интересом, оценивающе, как смотрит на свидетеля, способного выдержать перекрёстный допрос.
— Последний вопрос. Если Сосновский предложит вам сына в обмен на эту флешку, вы отдадите?
Ольга молчит. Пальцы на замше останавливаются.
— Отдам, — говорит она. — Если буду уверена, что он сдержит слово. Он никогда его не держит. Поэтому я здесь.
— Честно, — кивает Майя. — Мне нравится. Станиславу Игоревичу вряд ли, но мне — да.
Меня коробит, как легко она произносит «отдам». И подкупает, что она не стала притворяться святой. Я наливаю воды из графина, ставлю стакан перед ней. Она смотрит на стакан, потом на меня.
— У меня есть условия, — говорит она.
— Слушаю.
— Первое. Вы никогда не попытаетесь отнять у меня Ваню. Судом, деньгами, подарками, обаянием — никак. Он мой сын. Вы для него будете взрослым из маминого нового дома. Всё.
— Принято.
— Второе. Вы не будете ему врать. Можно говорить ему не всё. Врать — нельзя. Его отец врёт ему с утра до ночи, и мальчик уже путается, где правда. Если он спросит вас о чём-то, на что нельзя отвечать, скажите «я не могу ответить». Он поймёт. Он умный.
— А если он спросит, люблю ли я его мать?
Она краснеет. Медленно, от шеи вверх, и вишнёвая помада вдруг перестаёт казаться слишком яркой.
— Тогда скажете «я не могу ответить».
— Принято. Теперь мои.
— Слушаю.
— Вы переезжаете ко мне в четверг. Отдельная спальня, ключи, свой ящик в ванной. Ужинаем вместе, в восемь, каждый день, даже если у вас нет аппетита. Сосновскому вы не звоните и не отвечаете. Всё общение с ним через меня или через Майю Львовну. Журналистам ни слова. На публике вы держите меня под руку и смотрите на меня с удовольствием.
Майя приподнимает бровь. Я слышу, как глупо это прозвучало, уже после того, как сказал.
— С удовольствием? — переспрашивает Ольга.
— С симпатией. Как на мужчину, вызывающего у вас интерес.
— Это сложно.
— Почему?
— Потому что вы смотрите на меня как на сломанный кассовый аппарат.
Майя фыркает в ладонь. Я откидываюсь на спинку кресла и чувствую, как у меня дёргается щека.
— Хорошо, — говорю я. — Я поработаю над взглядом. Вы — над симпатией.
— А звонки Ване? Если он позвонит сам, с отцовского телефона?
— Обсудим в четверг.
— Обсудим сейчас.
— В четверг, Ольга Валерьевна. На моей кухне. За ужином в восемь.
Она поджимает губы, и я вижу, как ей хочется спорить, как это желание проходит у неё по горлу и застревает. Она проглатывает его. Кивает.
— Тогда последнее, — говорит Майя и стучит ручкой по блокноту. — Легенда. Где вы познакомились?
— На его вечере, — отвечает Ольга. — Это правда.
— Правда слишком короткая. Через неделю брак. Комиссия спросит: откуда такая спешка? Что вы ответите?
Ольга поворачивается ко мне. Я вижу, как она ищет в моём лице подсказку, и мне вдруг хочется её дать.
— Скажем, что знакомы полгода, — говорю я. — Она расписывала стену в детском саду, где моя студия проводит мастер-классы. Я пришёл забрать повара, увидел её на стремянке с кистью в зубах.
— Вы это сейчас выдумали? — спрашивает Ольга.
— Сейчас.
— У меня правда есть роспись в детском саду на Береговой. Жираф и воздушные шары.
— Значит, я видел жирафа. Он мне понравился. Особенно шея.
Майя закатывает глаза так, что видны одни белки.
— Боже, дай мне сил. Ладно. Полгода тайных встреч, вы скрывали отношения из-за суда. Учите детали. Любимый цвет, аллергии, на каком боку спите. Я буду проверять каждого по отдельности, как на допросе.
— У меня аллергия на цитрусовые, — говорит Ольга.
— Тогда вам придётся перестать меня нюхать, — отвечаю я. — От меня всегда пахнет апельсином. Я добавляю цедру во всё подряд.
Она краснеет снова, второй раз за утро, и опускает глаза на свои руки.
— Я вас не нюхала.
— Вчера, у ноутбука. Вы вдохнули и задержали дыхание.
— Я задержала дыхание, потому что слушала голос бывшего мужа.
— Хорошая версия. Запишите её, Майя Львовна, для комиссии.
— Документы по ЗАГСу беру на себя, — говорит Майя, вставая. — Регистрация через неделю, в понедельник. Только вы, он, регистратор и ручка. Платье можете надеть это. Оно трагичное, судьям понравится.
— Спасибо, — сухо отвечает Ольга.
— Я вас провожу, — говорю я.
Майя остаётся в кабинете с моим кофе. Мы выходим в коридор. Ольга идёт рядом, и я замечаю, как шевелятся её губы. Она считает шаги. Одними губами, на каждый шаг одно слово. Я сбавляю ход, подстраиваясь под её счёт.
— Сколько до лифта? — спрашиваю.
Она вздрагивает.
— Тридцать четыре. Откуда вы...
— Губы двигаются. Вы вчера на лестнице тоже считали, я слышал через дверь.
— Это привычка.
— Хорошая. Счёт успокаивает. Я в детстве считал банки на полках у матери в кладовке, когда отец орал на кухне.
Я сам не понимаю, зачем ей это говорю. Она поворачивает голову, смотрит на меня снизу вверх, и в её серо-голубых глазах что-то смягчается на долю секунды. Потом снова закрывается.
В приёмной у стойки секретаря стоит женщина. Рыжеватые волосы стянуты в небрежный пучок, бежевое пальто нараспашку, в руках пластиковый контейнер с крышкой в цветочек. Она поворачивается на звук наших шагов.
— Стас, мама передала тебе сырники, ты опять ничего не ешь, она говорит, ты вчера даже...
Алина замолкает.
Она смотрит мимо меня. На Ольгу.
Контейнер выскальзывает у неё из пальцев и шлёпается на ковролин. Крышка отскакивает, сырники разлетаются веером. Алина даже не опускает взгляд. Лицо у неё становится белым, белее стены за её спиной, и только веснушки на носу остаются тёмными, точками фломастера на белой бумаге.
— Аля? — говорю я.
Она меня не слышит. Она делает шаг к Ольге, потом ещё один, и я вижу, как дрожит у неё подбородок.
— Вы... — Голос у сестры срывается на шёпот. — Вы были в центре «Гармония». Я вас помню.
Глава 4
— Это всё ваше имущество?
Станислав забирает у меня обе сумки прямо на пороге, и я не успеваю разжать пальцы. Ручка спортивной сумки выскальзывает из моей ладони, оставляя на коже красный след.
— Всё, что поместилось. Остальное у мамы.
— Остальное — это что?
— Книги по живописи. Хромой мольберт на двух ножках. Зимние сапоги. Ванины рисунки в трёх коробках из-под обуви.
Последнее я говорю зря. Он кивает, запоминая, и я вижу, как это «в трёх коробках» укладывается у него в голове на отдельную полочку.
Дом стоит в конце улицы, за чёрным кованым забором. Два этажа, серый камень, большие окна, на крыльце два кашпо с мокрым от дождя вереском. В прихожей пахнет деревом, корицей и томлёным мясом с гвоздикой. У меня сводит желудок. Я не ела с утра: мама собрала мне в дорогу контейнер с котлетами, и я оставила его на тумбочке, потому что руки были заняты сумками.
— Разувайтесь здесь. Тапки на полке, новые. Размер тридцать седьмой, если я угадал.
— Тридцать шестой.
— Значит, не угадал. Завтра поменяю.
— Не нужно ничего менять. Мне подойдут.
— Вам будут велики, и вы будете шаркать по ночам. Я сплю чутко. Поменяю.
Он ставит сумки у лестницы и закрывает входную дверь. Поворачивает ключ. Нажимает на ручку, проверяя. Поворачивает ещё раз, до упора. Я смотрю на его руку на ключе и молчу.
— Вы всегда так делаете?
— Всегда.
— А если пожар?
— Тогда я открою. Я знаю, где ключ. — Он вешает ключ на крючок у двери, на самое видное место. — Ваш комплект на тумбочке. Синий брелок. Калитка, входная, задняя дверь из кухни. Код сигнализации я пришлю сообщением, запомните и удалите.
— Вы правда думаете, что Эдуард полезет к вам через забор?
— Я думаю, Эдуард сделает всё, что ему выгодно. Забор — самое невинное в этом списке.
Я разуваюсь. Тапки и правда велики, пятка болтается. Он смотрит на мои ноги в серых шерстяных носках и отводит глаза.
— Пойдёмте. Покажу, где что.
— Подождите. — Я стою на месте. — Сначала мне нужно спросить. Ваша сестра.
Он останавливается у первой ступеньки. Спиной ко мне. Плечи под тонким серым свитером напрягаются.
— Что с ней?
— Во вторник я ответила ей, что приходила в центр за мужем. Пару раз, забирала его после вечерних групп, ждала в холле. Она кивнула и убежала в лифт. Сырники так и остались на полу. Вы за ней не пошли.
— Я ей позвонил через час.
— И?
— Она сказала, что обозналась. Перепутала вас с клиенткой.
— Она не обозналась.
— Я знаю.
— Тогда почему она побелела? Я видела людей, узнающих старых знакомых. Они улыбаются, машут рукой, спрашивают, как дела. Ваша сестра смотрела на меня, как на привидение.
Он поворачивается. Лицо спокойное, ровное, а глаза тёмные, усталые.
— Ольга Валерьевна, у моей сестры три года назад развалилась жизнь. Человек, разваливший её, — ваш бывший муж. Алина пугается всего, связанного с ним. Его голоса по радио. Его рекламы на остановках. Женщин, стоявших в холле его центра. — Он делает паузу. — Сестре сейчас плохо. Я разберусь сам.
— Это значит «не лезьте».
— Это значит «дайте мне время».
Я киваю. Не верю ему до конца, но киваю. Он поднимается по лестнице, и я иду следом, считая ступени. Девятнадцать. На тринадцатой скрипит доска, и он оборачивается проверить, не испугалась ли я.
На втором этаже коридор, четыре двери.
— Моя спальня в конце. Кабинет напротив. Ваша здесь. — Он толкает первую дверь. — Ванная своя, полотенца в шкафу. Если чего-то не хватает, говорите сразу, я не умею читать мысли.
Комната светлая, с серыми обоями и широкой кроватью под льняным покрывалом. На подоконнике стоит банка с сухими ветками эвкалипта. На тумбочке лежит книга, и я подхожу посмотреть. Толстая, в тканевом переплёте: «Кухня для тех, кто разучился есть».
— Это вам, — говорит он из дверей. — Там нет ничего сложного. Суп за двадцать минут. Омлет. Пирог с яблоками, у вас в подъезде пахло яблоками, я решил, вы их любите.
— Вы были у меня в подъезде?
— Паша рассказал. Он нюхач.
— Вы собираете обо мне сведения?
— Я собираю сведения обо всём, что рядом с моим домом. — Он прислоняется плечом к косяку. — Вы теперь рядом с моим домом. Даже внутри.
Я провожу пальцами по тканевой обложке. Шершавая, грубая, льняная. Пальцы успокаиваются.
— Спасибо.
— Пожалуйста. Теперь правила.
— У вас есть список?
— У меня есть список. — Он достаёт из заднего кармана джинсов сложенный вчетверо лист и протягивает мне. — Прочитайте. Возражения принимаются до ужина.
Я разворачиваю. Печатный текст, ровные пункты, двенадцатый кегль. Он их распечатал.
«1. Звонки Э. С. — запрещены. Входящие от Э. С. — сбрасывать, сообщать мне. 2. Ужин в 20:00. Общий. 3. Двери запирать. Всегда. 4. Журналисты — молчать, переадресовывать Майе. 5. Гостей предупреждать заранее. 6. Красная папка хранится в сейфе в кабинете. Доступ — у обоих. 7. Публично — пара».
— Вы забыли пункт восемь, — говорю я.
— Какой?
— «Дышать по расписанию».
— Подумаю. — Ему не смешно, или он не показывает. — Возражения?
— Первый пункт. Я не буду сбрасывать, если звонит Ваня.
— Ваня звонит с телефона отца.
— Ваня звонит с телефона, лежащего у отца в кабинете, когда тот выходит в туалет. Два раза за год. Оба раза шёпотом. Если он позвонит, а я сброшу, он больше никогда не позвонит. Он решит, что я его выбросила, как старый телефон.
Станислав молчит. Смотрит на лист у меня в руках.
— Хорошо, — говорит он наконец. — Если звонит Ваня, вы отвечаете. Если трубку берёт Эдуард, вы кладёте трубку и идёте ко мне. В любое время. Даже ночью.
— Даже ночью?
— Особенно ночью. Он любит звонить ночью, верно?
— Откуда вы знаете?
— Он звонил Алине ночью. Год подряд. — Он отталкивается от косяка. — Пойдёмте, я покажу вам ещё одну комнату.
Мы идём по коридору. Вторая дверь, рядом с моей. Он останавливается, берётся за ручку и почему-то медлит. Я вижу, как его пальцы со шрамами сжимают металл, и белые полосы натягиваются на костяшках.
— Если вам не понравится, я переделаю, — говорит он. — Скажите честно.
Он открывает.
Комната меньше моей. Окно выходит в сад, на мокрые яблони и скамейку у забора. У окна стоит письменный стол из светлого дерева, низкий, детский. Над ним полка, пустая. Узкая кровать под синим клетчатым пледом. В углу, у стены, складной мольберт с белым листом, прикреплённым прищепками. Рядом на полу коробка, перевязанная бечёвкой. Я подхожу, тяну за конец бечёвки, и узел распускается. Внутри акварель, медовая, ленинградская, двадцать четыре цвета. Кисти, беличьи, разных номеров. Пачка бумаги для акварели, плотной, с зерном. Карандаши. Ластик в виде кита.
— Ластик выбирала продавщица, — говорит Станислав за моей спиной. — Сказала, дети любят китов.
Я сижу на корточках над коробкой, держу кита в ладони, и горло у меня забито ватой.
— Вы не знаете, какой цвет он любит, — говорю я. Голос получается чужим, сиплым.
— Синий.
Я поднимаю голову.
— Откуда?
— В вашей соцсети тридцать две его работы. Вы выкладывали их до прошлой осени. На всех небо синее. Даже на тех, где ночь, где дождь, где снег. Ультрамарин. Я посмотрел в магазине, как он называется. — Он кивает на плед. — Поэтому клетка синяя.
— Вы смотрели мою страницу.
— Я смотрел всё, что вы о нём выкладывали.
— Это называется слежка.
— Это называется подготовка. — Он скрещивает руки на груди. — Вы пришли ко мне с флешкой и попросили фамилию. Я должен знать, кому её отдаю. И к кому в итоге переедет девятилетний мальчик.
— Он может не переехать.
— Переедет.
— Вы не можете этого обещать.
— Я ничего вам не обещаю. Я покупаю ему стол.
Я встаю. Колени хрустят, тапки съезжают с пяток. Мы стоим посреди детской друг напротив друга, между нами коробка с красками, и мне хочется одновременно ударить его и уткнуться лбом ему в грудь.
— Вы это всё сделали за два дня, — говорю я.
— За полтора. Стол привезли сегодня утром.
— Вы ведь понимаете, как это выглядит?
— Как?
— Вы решили всё за меня. За меня, за Ваню. Где он будет спать, какими красками рисовать, какое у него будет одеяло.
— Плед, — поправляет он.
— Станислав Игоревич.
— Можете поменять. Всё. Стол, плед, краски. Выбросите кита, если он вам не нравится. Я сказал: если не понравится, переделаю.
— Мне нравится, — говорю я. — В этом и беда.
Он смотрит на меня долго. Потом опускает глаза на кита у меня в руке, и уголок его рта снова дёргается, как тогда, в кабинете.
— Ужин в восемь, — говорит он. — Говядина с черносливом. Если вы её не едите, скажите сейчас, я успею сделать рыбу.
— Я ем всё.
— Так не бывает.
— Бывает, если три года ешь блюда, приготовленные по чужому вкусу.
Он выходит первым. Я остаюсь одна в детской, ставлю кита на пустую полку над столом, ровно посередине. Потом передвигаю его на сантиметр левее. Потом обратно.
Ужинаем мы на кухне, за длинным дубовым столом. Он сидит во главе, я сбоку, и между нами блюдо с говядиной, тёмной, блестящей, распадающейся на волокна от одного касания вилки. Он ест быстро и молча. Я ем медленно и чувствую каждый кусок. Тело вспоминает, зачем ему рот, язык, горло, и от этого воспоминания мне почти стыдно.
— Соль, — говорит он.
Я протягиваю солонку. Наши пальцы встречаются над столом. Его — горячие, сухие, шершавые от шрамов. Он не забирает солонку сразу. Держит её вместе с моими пальцами, секунду, две, и смотрит на мою руку.
— У вас холодные руки.
— Всегда.
— Это плохо для кровообращения. — Он забирает солонку. — Пейте горячее на ночь. Чайник на плите, травы в жестяной банке.
— Это пункт восемь?
— Это совет.
— От вас советы звучат как приказы.
— Знаю. Мне говорили. — Он солит говядину, хотя она и так солёная. — Жена говорила.
— Бывшая?
— Пять лет как. Уходя, сказала: «Я выходила замуж за человека. Пять лет прожила с менеджером ресторана».
Он говорит это спокойно, между двумя кусками мяса. Я перестаю жевать.
— И что вы ей ответили?
— Ничего. Она была права.
— Почему вы согласились? — спрашиваю я. — Тогда, в кабинете. Вы ведь могли просто забрать флешку и выставить меня за дверь.
— Мог.
— Так почему?
Он откладывает вилку. Вытирает губы салфеткой, медленно, аккуратно, складывает её вчетверо.
— Потому что вы поставили паузу на «простите».
— Вы поставили.
— Вы выбрали девятнадцатую запись. Из сорока двух. Вы знали, где он говорит «я же для вашей пользы», и знали, где женщина просит прощения за то, в чём не виновата. Вы хотели, чтобы я это услышал. Именно это.
— И вы услышали.
— Я это слышал раньше. В другом голосе. — Он встаёт, относит тарелку к раковине и стоит ко мне спиной. — Ешьте, Ольга Валерьевна. Вы опять перестали жевать.
— Вы опять уходите от ответа.
— Я ответил. Вы просто ждали другого.
— А какого я ждала?
Он оборачивается. Опирается поясницей о край столешницы, скрещивает руки, и рукава свитера сползают, открывая предплечья в тех же белых отметинах.
— Вы ждали, что я скажу «вы мне понравились». Чтобы было легче. Чтобы этот брак казался приключением.
— Я ничего такого не ждала.
— Тогда хорошо. Потому что я так не скажу.
— Почему?
— Потому что это будет неправдой. — Пауза. — Пока.
Я опускаю голову к тарелке и долго, старательно, режу кусок говядины на мелкие волокна. Щёки горят. Он больше ничего не добавляет.
После ужина он моет посуду сам. Не даёт мне даже вытереть тарелку: забирает полотенце у меня из рук и вешает его на крючок, на дальний, куда я дотянусь только с табуретки.
— Идите спать, Ольга Валерьевна. Вы на ногах с шести.
— Откуда вы знаете, когда я встала?
— Вы мне написали в шесть ноль пять. Спросили, можно ли привезти мольберт. Я ответил «нет», потому что мольберт уже стоял в детской.
Я поднимаюсь к себе. Считаю ступени. Девятнадцать, и на тринадцатой скрип.
Сон не приходит. Я лежу под льняным покрывалом и слушаю чужой дом. Дождь по подоконнику. Гудение холодильника внизу. Часы в коридоре, тяжёлые, с маятником. В двенадцать он проходит мимо моей двери, я узнаю его шаги, мягкие, тяжёлые. Слышу, как щёлкает замок в конце коридора. Потом тишина.
В час сорок я встаю за водой.
От моей двери до лестницы одиннадцать шагов. Я делаю шесть и останавливаюсь. Дверь кабинета приоткрыта, из щели на пол падает полоса жёлтого света. Внутри его голос. Негромкий, хриплый от усталости.
— Мама, я не сплю, потому что ты звонишь почти в два часа ночи... Да. Да, она здесь. Приехала днём... Нет, Алине я ничего объяснять не стану. Аля должна была держаться подальше от офиса, я её просил.
Пауза. Я стою в коридоре босиком, в Ваниной старой футболке с динозавром, и не дышу.
— Она её узнала. Да... Я тоже видел... Мама, послушай меня. Я разберусь. Алина ни в чём не виновата... Нет. Не начинай.
Скрипит кресло. Что-то звякает о стекло, он ставит стакан.
— Потому что у меня папка. Потому что у меня записи, и через месяц он сядет в лужу на глазах у всего города... Что значит «и всё»?
Длинная пауза. Свет из щели дрожит: он встал и ходит по кабинету.
— Нет, мама, — говорит он совсем тихо, и от этой тишины у меня по спине ползут мурашки. — Я женюсь не только из-за папки.
Глава 5
— Левой рукой, Ольга Валерьевна. Правой вы вцепились в мой рукав мёртвой хваткой, и мне нечем открыть дверь.
— Простите.
Я перекладываю ладонь. Под пальцами тёмная шерсть пиджака, под шерстью твёрдое предплечье, и оно напрягается, когда я сжимаю пальцы сильнее нужного.
— Слабее, — говорит он. — Я никуда не убегу.
— Я боюсь упасть. Каблуки.
— Каблуки тоже я выбирал. Устойчивые. Продавщица клялась, что в них можно бегать.
— От кого бегать?
— От журналистов. От бывших мужей. От меня, если понадобится.
Ресторан называется «Сосны». Стеклянные стены, живые ели в кадках, свечи на каждом столе. По словам Майи, сегодня здесь ужинает половина тех, кто читает светскую хронику, и вторая половина тех, кто её пишет.
— Мне не нравится платье, — говорю я у гардероба, пока он снимает с меня пальто.
— Мне нравится.
— Вы купили его, не спросив меня.
— Я спросил размер у вашей матери.
— Вы звонили маме?
— Вчера утром. Она сказала: «Сорок четвёртый, но она носит сорок восьмой, чтобы никто не видел, как она похудела. Купите сорок четвёртый, пусть видят». Я купил.
— Она не имела права.
— Она мать. У матерей право на всё. Моя считает, что имеет право звонить мне в два часа ночи.
Я замираю с рукой в рукаве пальто. Он снимает пальто до конца, отдаёт гардеробщице, забирает номерок и только потом смотрит на меня.
— Вы вставали тогда ночью, — говорит он. — Тринадцатая ступенька. Я слышал скрип.
— Я ходила за водой.
— И не дошли. Скрип был один раз. Значит, вы поднялись на тринадцатую и вернулись.
— Мне расхотелось пить.
— Бывает. — Он поправляет мне бретельку на плече, коротко, одним пальцем, и кожа под его пальцем покрывается мурашками. — Улыбайтесь. На нас смотрят от бара.
Платье тёмно-зелёное, плотное, по фигуре. Оно открывает ключицы и плечи, и я чувствую себя голой на сквозняке. В сорок восьмом размере я пряталась год. В сорок четвёртом спрятаться негде.
Нас ведут к столику у стеклянной стены. Он отодвигает мне стул, садится напротив, и колено его под столом упирается в моё. Я отодвигаюсь. Он придвигается обратно.
— Это для вида? — спрашиваю я.
— Столик маленький. Ноги у меня длинные. Терпите.
— Вы со всеми так разговариваете?
— Как?
— Приказами. «Улыбайтесь». «Терпите». «Левой рукой».
— Со всеми. С поварами, с поставщиками, с налоговой. Сестра говорит, со мной невозможно есть суп, я комментирую каждую ложку.
— И как вы предлагаете мне смотреть на вас с симпатией, если вы командуете мной, как сержант?
Он смотрит в меню. Долго. Потом откладывает его и наклоняется через стол.
— Хорошо. Попробую иначе. Ольга Валерьевна, если вам несложно, выберите, пожалуйста, вино. Я его пить не стану, но мне будет приятно, если вы выпьете бокал и перестанете стучать каблуком по полу.
— Я стучу?
— Тридцать два удара с тех пор, как мы сели. Я считал.
Я смеюсь. Тихо, в ладонь. От бара на нас смотрит женщина в серебристом жакете и что-то быстро печатает в телефоне.
— Видите? — говорит он. — Получается.
— Что получается?

