
Полная версия:
Дом, где больше не будет лжи

Глава 1
— Девушка, вы из какого зала?
Администратор перехватывает меня у служебной лестницы, и поднос в моих руках вздрагивает. Шесть бокалов звенят друг о друга тонко и зло, на всю кухню.
— Из малого. — Я поворачиваю бейдж к лампе, чтобы она прочитала имя. — Кристина. Меня прислали на замену, ваша девочка свалилась с температурой.
— Кристина, значит. — Она скользит взглядом по моей блузке. Блузка соседская, рукава подвёрнуты дважды, верхняя пуговица держится на одной нитке. — Ты чего такая зелёная? Тебя мутит?
— Нервничаю. На закрытых вечерах я ещё ни разу не стояла с подносом.
— Нервничай молча. Станислав Игоревич суеты не выносит, у него на неё аллергия. Шампанское в малый, пустые бокалы собрать и сразу ко мне. Наверх не соваться, там кабинеты.
— Поняла.
— Повтори.
— Наверх не соваться.
Она кивает и уплывает к раздаче, на ходу отчитывая повара за пересоленный соус. Я считаю шаги до малого зала. Четырнадцать. На девятом пахнет печёными яблоками и розмарином, на двенадцатом — дорогими духами и чужим благополучием. В зале чокаются, мужчина в бабочке поднимает бокал «за новую студию, где дети пекут вместе с родителями». Я оставляю поднос на краю стола и пячусь к двери с улыбкой, натянутой до ушей.
Красная папка прижата к животу резинкой юбки. Углы картона колют кожу при каждом вдохе.
Наверх ведут двадцать две ступени. Я знаю их число заранее: три вечера подряд стояла под дождём у служебного входа и слушала, как курьеры проклинают эту лестницу.
На площадке горит одно бра. Дверь кабинета распахивается мне навстречу, я едва успеваю прилипнуть к стене. Выходит женщина в очках, с пачкой бумаг под мышкой, говорит в телефон:
— Оставила ему на столе, пусть подпишет до утра. Нет, он внизу, гостей развлекает. Да кого он развлекает, стоит со стаканом воды и всех пугает.
Дверь за ней не защёлкивается. Язычок замка упирается в косяк, остаётся щель шириной в палец.
Я вхожу.
В кабинете пахнет кофе, кожей и горькой апельсиновой цедрой. На столе две стопки счетов, выровненные угол к углу. Ручка лежит параллельно краю столешницы. Хозяин этого стола замечает каждую соринку. Я поднимаю половину стопки, кладу папку в середину и опускаю бумаги обратно. Красный край выглядывает на сантиметр. Я загоняю его внутрь ногтем.
Пальцы трясутся. Я провожу ими по зелёному сукну столешницы, по шершавому ворсу, раз, другой, третий, пока дрожь не уходит в ладонь и не затихает там.
— Вы ищете уборную или сейф?
Голос звучит из угла. Низкий, ровный, с ленивой хрипотцой.
Я разворачиваюсь так резко, что чужой бейдж хлопает меня по груди.
Он стоит у окна, в полутени. Высокий, в тёмном костюме, седина в тёмных волосах. В руке стакан с водой. Свет фонаря с улицы падает на его кисть, и я вижу белые полосы старых шрамов на тыльной стороне ладони. Ожоги. Порезы. Руки повара у человека в костюме ценой в мою годовую зарплату.
— Станислав Игоревич, — говорю я.
— Вы знаете моё имя. Ваше мне неизвестно. — Он смотрит на бейдж. — Кристина работает у меня третий год, ей двадцать четыре, и глаза у неё карие.
— Кристина простыла. Я взяла её бейдж.
— Украли.
— Одолжила. Она в курсе. Я ей заплатила.
— Сколько?
— Три тысячи.
— Дёшево же вы оцениваете мою охрану. — Он ставит стакан на подоконник, донышко стукает о мрамор. — Что вы спрятали в счетах?
Врать глупо. Он стоял здесь всё это время. Смотрел, как я перекладываю его бумаги, и молчал.
— Почему вы сразу меня не окликнули?
— Хотел понять, воровка вы или почтальон. Воровки берут. Вы положили. Вернёмся к моему вопросу.
— Папку. Красную. Внутри флешка и листок с моим номером.
— Кому адресована посылка?
— Вам.
Он подходит к столу, обходя меня по широкой дуге, оставляя между нами добрый метр. Вытягивает папку двумя пальцами и держит её на весу, разглядывая.
— Красная, — произносит он. — Зачем нести мне это посреди приёма, в чужой блузке, под чужим именем? Днём в мой офис заходят через дверь.
— Днём меня к вам не пускают. Я звонила одиннадцать раз. Ваш секретарь отвечала, что Станислав Игоревич не принимает частных лиц по личным вопросам.
— Правильно отвечала.
— Мой вопрос касается Эдуарда Сосновского. Он давно перестал быть личным.
Лицо у него остаётся прежним. Только пальцы на папке сжимаются, и картон прогибается с тихим хрустом.
— Я знаю, кто такой Сосновский.
— Я его бывшая жена. Ольга Крупина.
— Поздравляю с разводом.
— Спасибо. Развод обошёлся мне в сына.
Внизу кто-то хохочет, звенит разбитое стекло, администратор ахает на весь первый этаж. Он даже головы не поворачивает. Открывает папку, вытряхивает на ладонь флешку, вертит её в пальцах.
— Что здесь?
— Записи. Сорок две штуки. Из центра «Гармония». Сессии, разговоры в его кабинете. Его голос. Как он разговаривает с женщинами, когда уверен, что дверь закрыта и никто не слышит.
— Откуда они у вас?
— Мне их отдали.
— Кто?
— Этого я не скажу.
— Тогда я не стану их слушать.
— Станете. — Голос у меня дрожит, и я вдавливаю ногти в ладонь. — Вы второй год ищете на него хоть что-нибудь. Ваши юристы запрашивали документы центра. Ваш человек ходил на его семинар под чужой фамилией и сидел в третьем ряду. Эдуард рассказывал об этом за ужином и смеялся. Говорил: «Ремезов роет носом, а у меня там бетон».
— Почему я? — спрашивает он. — В городе десяток людей, готовых сплясать на его репутации. Журналисты. Конкуренты. Брошенные клиентки.
— Журналистам он платит щедрее всех. Конкуренты боятся: у него на семейных консультациях сидит половина городской администрации со своими жёнами. Клиентки молчат, он убедил каждую, что ей всё померещилось. — Я сглатываю. — А вы единственный, о ком он говорит с раздражением. Обо всех остальных он говорит с жалостью. Жалеет он тех, кого уже съел. Злится на тех, кто ему не по зубам.
— Лестно.
— Это наблюдение. Я двенадцать лет слушала, как он говорит о людях за ужином. Научилась различать оттенки.
— И что он говорит обо мне?
— Что вы повар, научившийся носить костюм. Что вы умеете считать деньги и разучились чувствовать. Что вы спите с выручкой под подушкой.
— Под подушкой у меня кулинарный термометр, я его вечно забываю на кухне, — сухо отвечает он. — Выручка в банке. Дальше.
— Дальше он смеётся. Он всегда смеётся, когда ему страшно.
Он поднимает на меня глаза. Серые, почти стальные при этом свете. Смотрит долго, и мне хочется отступить к двери, отсчитывая шаги назад.
— Сколько вы хотите за свой отбойный молоток?
— Денег я не возьму.
— Все чего-нибудь хотят. Называйте.
— Я хочу замуж.
Он моргает. Один раз.
— Повторите.
— Мне нужен муж. На год. Настоящий штамп, общий адрес, общая фамилия на почтовом ящике. Комиссия по опеке смотрит на жильё, на доход, на семью. У меня комната в квартире матери, подработки и фотографии у фонтана, на них я сама себя не узнаю. У вас дом, дело и репутация, к ней ни одна собака не придерётся. Рядом с вами меня перестанут называть истеричкой, сбежавшей из семьи.
— И вы решили, что я соглашусь.
— Я решила, что вы дослушаете. Флешка ваша в любом случае, у меня копия. Взамен я прошу год вашей фамилии.
— Моей фамилии, — повторяет он медленно, пробуя слова на вкус. — Вы слышите, как это звучит со стороны?
— Слышу. Звучит дико. Мне тридцать восемь, я учила детей рисовать акварелью, и вот я делаю предложение незнакомому мужчине на его собственном празднике. Мне всё равно, как это звучит. Моего сына целый год воспитывает человек, способный довести взрослую женщину до таблеток одной интонацией. Ване девять лет. Он перестал звонить мне по средам.
— Почему по средам?
— Потому что среда была нашим днём. Мы рисовали.
Он молчит. Потом обходит стол, садится, открывает ноутбук и вставляет флешку в порт.
— Какую включить?
— Любую.
— Вы назвали точную цифру. Сорок две. Значит, вы слушали их все. Выбирайте.
Я подхожу ближе. Он остаётся на месте, и я оказываюсь у его плеча, так близко, что чувствую тепло его тела сквозь шерсть пиджака. От него пахнет водой, цедрой и дымом с кухни, въевшимся в кожу пальцев.
— Девятнадцатую.
Он кликает.
Кабинет заполняет голос Эдуарда. Мягкий, бархатный, с ласковыми паузами в нужных местах. «Леночка, вы опять всё перепутали. Не было такого разговора, вы устали, вы плохо спите, вот вам и мерещится. Я же для вашей пользы говорю. Кто ещё скажет вам правду? Муж? Подруги? Они вас жалеют. А я вас лечу». Женщина на записи всхлипывает и соглашается. Говорит: «Да. Наверное. Простите меня».
Он ставит паузу на слове «простите».
На скуле у него перекатывается желвак. Пальцы лежат на тачпаде неподвижно, и шрамы на них белеют.
— Она одна из многих, — говорю я тихо. — И последней она тоже не станет.
— Я знаю.
Он произносит это так глухо, что у меня перехватывает горло. Он знает. И знание это пришло к нему от живого человека, с лицом и именем.
— Станислав Игоревич...
— Помолчите минуту.
Он вынимает флешку, кладёт её в папку, папку убирает во внутренний карман пиджака. Ткань натягивается на груди, обрисовывая плечо.
— Вы сейчас позовёте охрану? — спрашиваю я.
— А должен?
— Я проникла в ваш кабинет по чужому бейджу.
— Вы принесли мне подарок и сделали предложение руки. За такое охрану не зовут. За такое... — Он обрывает фразу и окидывает меня взглядом снизу вверх, от туфель, жмущих в подъёме, до подвёрнутых рукавов. — Как вы сюда добрались?
— На автобусе.
— Обратно тоже собирались на автобусе?
— На последнем. Он уходит в одиннадцать.
— Вы на него уже опоздали. Сейчас десять сорок, до остановки двадцать минут пешком, а вы хромаете на левую ногу.
— Туфли малы.
— Тоже Кристинины?
— Мои. Я в них выпускной у своих пятиклашек вела.
Уголок его рта дёргается. Тень улыбки, мелькнувшая и сразу спрятанная.
— Значит, вас отвезёт мой водитель.
— Мне не нужно...
— Вам нужно, чтобы я вам поверил. Женщина с вывихнутой лодыжкой в моём переулке посреди ночи вызывает у меня гораздо меньше доверия. — Он берёт телефон, набирает номер. — Паша, к служебному. Отвезёшь даму, куда скажет. До подъезда. И подождёшь, пока зайдёт.
Он кладёт трубку экраном вниз.
— Это значит «да»? — спрашиваю я.
— Это значит, что я хочу послушать оставшиеся сорок одну.
— А брак?
— Брак — это бумаги, юристы, ЗАГС и ваша мать, задающая мне неудобные вопросы над тарелкой супа. Вы правда к такому готовы?
— Я готова ко всему.
— Ко всему готовы только дураки и камикадзе. Вас я к ним не отношу.
— Тогда я готова к вам.
Он смотрит на меня ещё секунду. Потом встаёт, идёт к двери и открывает её, придерживая ладонью. Он оставляет мне узкий проход, полметра, и протискиваться приходится боком. Плечом я задеваю лацкан его пиджака. Он не отстраняется, и я слышу, как он вдыхает, когда мои волосы скользят у его подбородка.
— Ольга Валерьевна.
Я замираю на пороге, занеся ногу над первой ступенькой.
Отчества я ему не называла.
— Завтра в девять, — говорит он мне в затылок. — Паша заберёт вас в половине девятого от того же подъезда. Возьмите паспорт. — Короткая пауза. — Мой адвокат терпеть не может опаздывающих невест.
Глава 2
Телефон вспыхивает на подушке в семь ноль две, и имя на экране режет глаза.
«Эдик».
Я так и не переименовала контакт. Год собираюсь. Палец каждый раз зависает над кнопкой и соскальзывает, потому что «Эдик» остался из той жизни, где он целовал меня в макушку и называл Оленёнком.
Вокруг меня на одеяле веером лежат фотографии. Я раскладывала их всю ночь, как пасьянс, и пасьянс не сходился. Ваня в три года, в шапке с помпоном до колен. Ваня в шесть, с разбитой коленкой и гордым лицом. Ваня в восемь, на последнем снимке, сделанном мной: он рисует дом, у дома четыре окна, и во всех окнах люди держатся за руки.
Телефон гудит, ползёт по подушке и упирается мне в бедро.
Я беру.
— Доброе утро, Оля. — Голос мягкий, сонный, домашний. Так он говорил со мной по утрам двенадцать лет. — Разбудил?
— Нет.
— Конечно. Ты же не спала. Ты никогда не спишь, когда натворишь глупостей.
— Что тебе нужно, Эдуард?
— Мне? Мне ничего. Я за тебя волнуюсь. — Пауза, шорох, звон ложки о фарфор. Он пьёт кофе. На нашей кухне, из моей синей чашки с отбитой ручкой. — Мне прислали фотографию. Официантка в ресторане «Тёплый дом». Бейдж «Кристина», блузка на три размера больше. Удивительно похожа на мою бывшую жену. Скажи, Оля, мне показалось?
Я сжимаю край одеяла, ногти проходят сквозь пододеяльник.
— Кто прислал?
— Добрые люди. У меня много благодарных клиентов, они ходят по хорошим ресторанам. Так это ты?
— Тебя это не касается.
— Меня касается всё, связанное с матерью моего сына. — Он вздыхает, длинно и сочувственно. — Оленька. Ты взрослая женщина. Разносить шампанское у Ремезова, потом карабкаться к нему на второй этаж... Что ты ему продаёшь? Себя? Так он не купит, я узнавал. Он брезгливый.
— Я ничего не продаю.
— Тогда зачем? Сколько ему лет?
— Сорок два.
— Женат?
— Был. Сейчас нет. Детей нет. Это я знаю из интервью, он их почти не даёт.
— Ты читала его интервью.
— Я читала про него всё, что нашла. Два месяца. По ночам, пока ты спала.
— Я не спала, — говорит мама. — Я слышала, как ты щёлкаешь мышкой. Думала, ты ищешь работу.
— Я и искала. В каком-то смысле.
— И какой он? В этих твоих интервью.
— Скупой на слова. Готовит сам. Открыл студию для детей из интернатов, учит их даром и запретил об этом писать. Один журналист всё равно написал, он с ним больше не разговаривает.
— Гордый, значит.
— Наверное.
— Гордые мужчины плохо переносят, когда их используют, Оля.
— Я его не использую. Мы используем друг друга. Это честнее.
— Честнее, — повторяет мама и качает головой. — Ох, девочка. Тогда зачем это всё? — Щёлкает застёжка браслета: он поправляет часы, я узнаю этот звук сквозь трубку, тот же щелчок двенадцать лет подряд. — Хочешь, скажу, как это выглядит со стороны? Женщина, потерявшая ребёнка по суду, бегает за чужими мужиками в чужих тряпках. Комиссия будет в восторге. Ты опозоришься, Оля. Ты уже опозорилась. Я просто пытаюсь тебя остановить, пока ты не сделала себе хуже.
— Ваня проснулся?
— Ваня спит. Не меняй тему.
— Дай ему трубку, когда проснётся.
— Нет.
— Сегодня вторник. Я имею право на звонок по вторникам и пятницам.
— Ты имеешь право на звонок в присутствии психолога. Психолог — я. И я считаю, сейчас разговор с тобой ему навредит. Он плохо засыпал вчера. Плакал. Спрашивал, почему мама его разлюбила.
Это ложь. Я знаю, что это ложь. Знаю той частью головы, где живут цифры и шаги. Но другая часть, в груди, сжимается в кулак и колотит меня изнутри по рёбрам.
— Он такого не спрашивал.
— Спрашивал. Ты просто отказываешься это слышать. Я же для твоей пользы, Оль. Отойди в сторону, пока ещё можно. Сиди у мамы, рисуй открыточки, ходи на свои подработки. Будешь вести себя хорошо, я отпущу его к тебе на Новый год. На два дня.
— На два дня.
— Это щедро. Подумай.
Он отключается первым. Он всегда отключается первым.
Я сижу с телефоном в руке и считаю до ста. На сорок третьем в дверь стучат.
— Оля. Ты одета?
— Да, мам.
Мама входит с подносом. На подносе чашка чая, два бутерброда с сыром, нарезанные под линеечку, и таблетка валерьянки на блюдце. Серый халат, волосы собраны в пучок, очки висят на цепочке. Шестьдесят три года, из них почти сорок в районной библиотеке, и спину она до сих пор держит ровнее любой балерины.
— Я слышала, — говорит она, ставя поднос на тумбочку. — Стены тонкие.
— Он знает, где я была вчера вечером.
— Эдуард всегда всё знает. Он этим живёт, как другие живут зарплатой. — Она садится на край кровати, берёт фотографию Вани в шапке с помпоном и разглаживает загнутый уголок. — Ешь.
— Не хочу.
— Я не спрашивала, хочешь ли ты. Я сказала: ешь.
Я беру бутерброд. Сыр пахнет холодильником. Мама смотрит, как я откусываю, и удовлетворённо кивает.
— Куда ты собралась в половине девятого?
— Откуда ты знаешь про половину девятого?
— Ты поставила будильник на семь сорок и погладила синее платье. Синее ты надеваешь, когда идёшь туда, где тебя станут оценивать. На собеседование. В суд. На родительское собрание к Ваниной классной. — Она поправляет очки на переносице. — Так куда?
Я молчу. Жую. Мама ждёт. Ждать она умеет, как никто: у неё в библиотеке школьники сами приносили просроченные книги, потому что не выдерживали её молчания у стойки.
— Замуж, — говорю я.
Фотография остаётся у мамы в пальцах. Она кладёт её на одеяло, ровно, к остальным.
— За кого?
— За Ремезова. Станислава Игоревича. У него семейные кафе и кулинарные студии. Эдуарда он ненавидит.
— Ты его любишь?
— Я его вчера увидела.
— Тогда зачем?
— Затем, что Ване нужна мать с нормальным адресом и мужем. Раскладушка в твоей комнате комиссию не убедит. Затем, что одна я не вытяну. Мне нужен рядом человек с весом. При нём меня станут слушать.
Мама долго молчит. Потом снимает очки, протирает стёкла полой халата и надевает обратно.
— Я терпела твоего отца двадцать лет, — говорит она. — Ради тебя. Ради квартиры. Ради того, чтобы соседи не шептались на лавочке. Двадцать лет я улыбалась и говорила, что у нас всё хорошо. И знаешь, чему я тебя этим научила? Терпеть. Ты у меня отличница по терпению, Оля. С золотой медалью.
— Мама...
— Дай договорить. — Она берёт мою руку. Сухие пальцы пахнут книжной пылью и кремом с ромашкой. — Ты от Эдуарда ушла. Я от твоего отца не ушла. Выходит, ты уже смелее меня. Так что иди. Выходи хоть за лешего. Только не сдавайся. Слышишь? Не смей сдаваться на полдороге, как я.
В носу щиплет. Я опускаю глаза на её руку: обручальное кольцо она так и не сняла.
— А если он окажется хуже Эдуарда?
— Хуже Эдуарда бывают только в романах, а романы я прочитала все до одного. — Она встаёт, затягивает пояс халата. — И ещё. Если Эдуард начнёт говорить тебе про меня, не верь ни единому слову.
— Зачем ему говорить про тебя?
— Затем, что он всегда находит, за какую ниточку дёрнуть. — Мама отворачивается к окну. — Ешь второй бутерброд. Платье я переглажу, ты помяла подол, пока сидела на нём всю ночь.
Она уходит с платьем на сгибе локтя. Из кухни доносится скрип гладильной доски, потом звонок. Мамин старый кнопочный телефон пиликает свою единственную мелодию, и мама сбрасывает вызов на втором такте. Через минуту он звонит снова. Снова сброс.
— Кто там? — кричу я.
— Реклама. Окна предлагают пластиковые.
— В восьмом часу утра?
— У них план. Иди умывайся.
Я умываюсь. Считаю шаги от ванной до своей комнаты: восемь. До прихожей: одиннадцать. Достаю из ящика паспорт и кладу его в сумку, в боковой карман, к красному блокноту. В блокноте последняя запись сделана вчера ночью, в машине у Паши, дрожащим почерком: «Он знает моё отчество. Почему?»
Мама выносит синее платье, ещё тёплое от утюга. Помогает мне застегнуть молнию на спине, и пальцы у неё на секунду задерживаются у меня между лопаток.
— Похудела, — говорит она. — Платье висит.
— Оно всегда висело.
— Неправда. Раньше ты в нём выглядела учительницей. Сейчас выглядишь вдовой.
— Спасибо, мам.
— Пожалуйста. Губы накрась. Мужчины верят женщинам с накрашенными губами, это проверено на твоём отце и на заведующем районо.
Я смеюсь. Хрипло, коротко, сама себе удивляясь, и тут же зажимаю рот ладонью. Мама протягивает мне помаду, свою, вишнёвую, с облезлым золотым колпачком.
— Возьми. Вернёшь, когда выиграешь.
— А если проиграю?
— Тогда оставь себе. В проигрыше тоже надо выглядеть прилично.
Восемь двадцать две. Я стою в прихожей в синем платье, в маминой помаде и в тех же туфлях, натёрших мне вчера мозоль. Внизу, во дворе, у мусорных баков, уже стоит чёрная машина. Паша курит у водительской двери и смотрит на наши окна.
— Иди, — говорит мама. — И позвони, когда сможешь говорить.
— Ты точно в порядке? Эти твои пластиковые окна...
— Ольга. Иди.
— Мам, если он позвонит тебе... Эдуард. Если начнёт говорить, что я сошла с ума, что я опасна для Вани...
— Я повешу трубку.
— Обещаешь?
— Я тридцать восемь лет твоя мать. Я помню, как ты в четыре года рисовала мне открытки на обоях фломастером, и как в шестнадцать сбежала на концерт через окно, и как в двадцать пять плакала у меня на кухне перед свадьбой. Ты плакала, Оля. А я сказала: «Это нервы, все невесты плачут». — Она поправляет мне воротник. — Больше я так не скажу. Иди.
Я берусь за ручку двери.
Телефон в сумке вздрагивает. Одно короткое сообщение. Номер незнакомый.
Я открываю.
Фотография. Кухня, светлая, чужая. Белые шкафчики, ваза с жёлтыми тюльпанами. За столом сидит Ваня, в новой синей кофте с капюшоном, руки в карманах, плечи подняты к ушам. Рядом с ним женщина. Тёмные волосы до плеч, шёлковый халат цвета топлёного молока. Она наклонилась к Ване и целует его в висок, а он смотрит в камеру. Прямо на меня. Взгляд у него пустой и ровный, так смотрят дети на школьном фотографе: велели улыбаться, а улыбка не получилась.
Под фотографией одна строчка.
«У него уже есть мама».
Глава 3
POV: Станислав
— Вы хотите жениться на женщине, проигравшей суд по опеке, и рассчитываете, что ваш главный враг узнает об этом последним. — Майя бросает на мой стол папку, и та проезжает по столешнице до самой чашки с кофе. — Я правильно расшифровала ваше голосовое в половине двенадцатого ночи?
— Правильно.
— Тогда поздравляю. Это самое тупое решение за все семь лет нашего знакомства. А я видела, как вы покупали ресторан на Озёрной, где крысы ходили строем.
Восемь сорок семь. Я встал в пять, приготовил омлет с зеленью, съел половину, вторую отдал соседскому коту через забор. Дважды проверил замок на входной двери, потом гаражный, потом снова входной. Отец говорил: кто не проверяет замки, тот однажды найдёт дом пустым. Отец много чего говорил. Запомнилось мне только про замки.
— Сядьте, Майя Львовна.
— Постою. Стоя мне лучше видно ваше лицо. — Она поправляет чёлку, ровную, острую, срезанную по линейке. — Давайте по пунктам. Фиктивный брак признают недействительным за одно заседание. Хватит одного свидетеля, одной переписки, одной фотографии, где вы спите в разных комнатах. Сосновский наймёт людей, и они будут караулить ваши окна с биноклем. Если правда вылезет, она теряет сына навсегда, а вы становитесь человеком, купившим себе жену ради мести. Пресса вас сожрёт и косточки оближет.
— Значит, правда не вылезет.
— Вы видели эту женщину один раз.
— Мне хватило.
— Вам хватило флешки. — Майя наклоняется, упирается ладонями в край стола. — Я прослушала ночью три записи, пока вы спали. Записи хорошие. Очень. Но эта женщина пришла к вам в чужой одежде и стащила бейдж. Что она стащит завтра? Ваши часы? Ваш сейф? Вашу печень?
— За бейдж она заплатила.
— Господи. Вы её уже защищаете.
Я молчу и смотрю на папку. Проект брачного договора, двенадцать страниц. Майя пишет быстро, когда злится.
— Раздельное имущество, — говорит она, проследив мой взгляд. — Срок год, продление по взаимному согласию. Никаких претензий на бизнес, на дом, на счета. Конфиденциальность. Компенсация при досрочном расторжении по её вине — ноль. По вашей — на ваше усмотрение. Я оставила прочерк.
— Впишите три миллиона.
— Вы рехнулись.
— Впишите.
Майя выпрямляется и разглядывает меня долго, склонив голову к плечу, как разглядывают пятно на дорогой скатерти.
— Это из-за Алины, — говорит она. Утвердительно.
— Это из-за Сосновского.
— У вас это одно и то же, Станислав Игоревич. Я стояла рядом, когда вы забирали её из той квартиры.
Я помню. Три года назад, ноябрь, мокрый снег на ботинках. Алина сидела на полу в прихожей, натянув рукава свитера на пальцы, и повторяла одно и то же: «Эдуард Платонович говорит, я сама всё разрушила. Он говорит, я разучилась любить». Её муж к тому времени уже вынес коробки. Я стоял над ней и не знал, куда деть руки. Целый год я видел, как сестра бледнеет, худеет, отвечает невпопад, и списывал это на работу. На усталость. На её дурной характер. Я был занят. Открывал третью студию.
— Майя Львовна, вы со мной или против меня?
— Я с вами, пока вы мне платите. Против вас я буду, если вы попросите меня врать в суде. — Она садится наконец, закидывает ногу на ногу. — Врать я не стану. Учтите. Даже за тридцать миллионов.

