
Полная версия:
Дом, где больше не будет лжи
— Симпатия. Со стороны вы сейчас выглядите счастливой женщиной.
— А на самом деле?
— На самом деле вы выглядите женщиной, решившей вытерпеть этот вечер до конца. Но со стороны этого не видно. Белое или красное?
— Белое. Кислое. Чтобы сводило скулы.
— Чтобы было за что держаться лицом, — кивает он. — Понимаю.
Официант приносит вино, хлеб, масло с травами. Я отламываю кусок хлеба и кручу его в пальцах, пока он не превращается в шарик.
— Вы отдали фотографию Майе? — спрашиваю я.
— Отдал. Номер ведёт в никуда, сим-карта куплена на рынке. Майя говорит, отправителя мы не найдём. — Он смотрит на хлебный шарик у меня в пальцах. — Женщина с фотографии. Вы её знаете?
— Нет. Тёмные волосы, шёлковый халат. Красивая. Моложе меня лет на десять.
— На ваш вкус, красивая?
— На вкус Эдуарда. Он любит женщин, умеющих молчать в нужных местах.
— А вы умели?
— Двенадцать лет. Потом разучилась.
— Хорошо, что разучились.
Он произносит это просто, глядя мне в глаза, и я теряюсь. Хлебный шарик выскальзывает из пальцев и катится по скатерти к его тарелке. Он ловит его двумя пальцами, кладёт на край своего блюдца и ничего не говорит.
Женщина в серебристом жакете отходит от бара и идёт к нам. Короткая стрижка, большие очки в прозрачной оправе, телефон в руке экраном вверх.
— Станислав Игоревич, добрый вечер! Дарья Лапина, «Городской вестник». Простите, что прерываю. Два слова для читателей, можно?
— Одно, — отвечает он. — Добрый вечер.
— Ну хоть два! — Она смеётся, не убирая телефон. — Говорят, вы женитесь. Это правда?
— Правда.
— И невеста здесь?
— Невеста напротив меня. Ольга Валерьевна Крупина.
Дарья поворачивается ко мне, и улыбка у неё становится острее, профессиональнее.
— Ольга Валерьевна, очень приятно. Скажите, это ведь вы были замужем за Эдуардом Сосновским? Психологом, ведущим центра «Гармония»?
— Была.
— У вас общий сын, верно? Иван, девять лет?
Под столом колено Станислава снова упирается в моё. Плотно, тепло, и на этот раз я не отодвигаюсь.
— Да.
— А правда, что мальчик живёт с отцом по решению суда? Наши читатели, знаете, очень чувствительны к таким историям. Многие спрашивают, почему мать отдала ребёнка.
— Я его не отдавала.
— Но суд решил...
— Суд поверил фотографиям, — говорю я. Голос получается ровным, учительским, и я сама удивляюсь этой ровности. — Фотографии бывают разными, Дарья. Вы работаете в газете, вы знаете. Мой сын живёт с отцом временно. А по средам мы с ним рисуем. Даже когда его нет рядом. Я сажусь за стол, достаю краски и рисую то же небо, что рисовал бы он. Можете так и написать.
Дарья перестаёт улыбаться. Смотрит на меня внимательно, опускает телефон.
— Синее? — спрашивает она тихо. — Небо.
— Синее.
— У меня дочка тоже рисует только синим. — Она убирает телефон в карман жакета. — Спасибо, Ольга Валерьевна. И поздравляю. Обоих.
Она уходит к бару. Я выдыхаю так шумно, что пламя свечи на столе ложится набок.
— Где вы этому научились? — спрашивает Станислав.
— Чему?
— Разговаривать с журналистами. Майя готовила вам ответы три часа, вы не сказали ни одного из них.
— Двенадцать лет на приёмах у Эдуарда. Я стояла рядом и улыбалась, а он говорил. Я слышала, какие слова работают, а какие нет. Слово «временно» работает. Слово «отдала» — нет.
— Вы опасная женщина.
— Это комплимент?
— Это наблюдение. Комплименты я пока не делаю.
— Пока, — повторяю я. — Вы любите это слово.
— Это слово оставляет дверь открытой. Я не люблю закрытые двери, мне их потом проверять.
Официант приносит горячее. Дорадо на гриле для меня, утиная грудка для него. Он режет утку, и я смотрю на его руки, на белые шрамы на костяшках, на то, как нож входит в мясо под нужным углом, ровно, точно.
— Откуда шрамы? — спрашиваю я.
— Кухня. Девятнадцать лет у плиты. Костюм появился потом.
— А этот? — Я показываю на длинный, через всё запястье, белый и гладкий.
Нож в его руке останавливается над тарелкой.
— Этот — длинная история. Не для утки.
— А для чего?
— Для темноты. Для шёпота. — Он снова режет мясо, ровно, точно. — Ешьте, Ольга Валерьевна. Рыба остывает.
— Тогда я спрошу ночью.
Он поднимает на меня глаза. Свеча отражается в них двумя маленькими точками.
— Ночью вы ходите за водой и возвращаетесь с тринадцатой ступеньки, — говорит он. — Ночью со мной трудно разговаривать.
Я не нахожу ответа. Он тянется через стол, берёт прядь моих волос, выбившуюся из причёски, и заправляет её мне за ухо. Медленно. Пальцы касаются мочки уха, задерживаются на секунду дольше нужного, скользят по шее вниз, к ключице, и уходят.
— Это для вида? — спрашиваю я хрипло.
— Женщина у бара снимает, — отвечает он. — Но да. Для вида.
У меня горит шея. Горит там, где прошли его пальцы. Я опускаю глаза в тарелку и вижу в отражении ножа свои губы, мамину вишнёвую помаду, полуоткрытый рот.
А потом стеклянная дверь у входа открывается, и в ресторан входит Эдуард.
Сначала я узнаю смех. Мягкий, бархатный смех, рассыпанный для гардеробщицы. Светлые волосы зачёсаны назад, костюм цвета мокрого асфальта, голубой галстук под цвет глаз. Рядом с ним женщина с фотографии. Тёмные волосы до плеч, чёрное платье, на запястье тонкий браслет. Она держит Эдуарда под руку правой рукой. Правильной рукой.
— Не оборачивайтесь, — говорит Станислав.
— Я и не оборачиваюсь.
— Вы смотрите в нож. В ноже его видно. Положите нож.
Я кладу нож. Пальцы дрожат, и я прижимаю их к скатерти, к плотному льну, глажу ткань, раз, другой, третий.
— Он знал, что мы здесь, — шепчу я.
— Конечно, знал. Дарья написала про нас в своём канале пятнадцать минут назад. С фотографией.
— Вы это подстроили?
— Майя подстроила. Мы хотели, чтобы он узнал. Мы не рассчитывали, что он узнает так быстро.
Эдуард идёт через зал. Улыбается налево и направо, кому-то пожимает руку, кому-то кивает. Женщина в чёрном остаётся у столика метрдотеля. Он подходит к нам один и останавливается у моего стула. От него пахнет его одеколоном, тем же, двенадцать лет одним и тем же, кедр и что-то сладкое, приторное. Меня мутит.
— Станислав Игоревич, — говорит он ласково. — Оленька. Какая встреча.
Станислав не встаёт. Кладёт вилку параллельно ножу и поднимает глаза.
— Эдуард Платонович.
— Поздравить пришёл. Слышал, вы женитесь. — Эдуард поправляет часы на запястье, щёлкает застёжкой. — Красивое платье, Оля. Зелёный тебе никогда не шёл, я тебе всегда говорил. Но сегодня, надо признать, неплохо. Новый муж выбирал?
— Сама выбирала, — вру я.
— Конечно, сама. — Он улыбается мне, как улыбался на семейных фотографиях. — Станислав Игоревич, я искренне рад. Ольге нужна стабильность. Ей всегда она была нужна. Я пытался ей это дать, но, знаете, не всякому человеку можно помочь. Надеюсь, у вас получится. Я ведь ей только добра хочу. Я всегда для её пользы...
— Эдуард Платонович, — перебивает Станислав. Голос у него тихий, и от этой тишины женщина за соседним столиком перестаёт жевать. — Вас ждут у входа. Ваша спутница стоит одна уже две минуты. Не заставляйте даму ждать, это некрасиво.
Эдуард смотрит на него. Секунду, две. Улыбка остаётся на месте, но глаза делаются стеклянными, плоскими.
— Вы правы. Некрасиво. — Он поворачивается ко мне. — Позволь, Оля. На прощание.
Он берёт мою руку со скатерти. Я не успеваю её отдёрнуть, пальцы у него сухие, прохладные, цепкие. Он наклоняется, касается губами тыльной стороны ладони, и дыхание его скользит по моим пальцам. Со стороны это выглядит старомодно и галантно. Женщина за соседним столиком даже улыбается.
Его губы почти у моей кожи, когда он шепчет. Так тихо, что слышу только я.
— Ты всё ещё моя, Ольга. И сын это знает.
Глава 6
POV: Станислав
— Что он вам сказал?
— Станислав Игоревич, мы стоим в коридоре ЗАГСа. Через восемь минут нас позовут.
— Через девять. Я спросил у администратора. Что он вам сказал в субботу?
Ольга отворачивается к окну. Синее платье, то самое, трагичное, как выразилась Майя. Зелёное она в воскресенье утром повесила на дверь моего кабинета, на плечиках, в чехле, и приколола записку: «Спасибо. Верну, когда похудею обратно до сорок восьмого». Я до сих пор не понял, шутка это или нет.
— Гадость, — говорит она. — Он всегда говорит гадости. Это его способ попрощаться.
— Какую именно гадость?
— Неважно.
— Мне важно.
— Почему?
— Потому что после этой гадости вы два дня молчите. Вчера за ужином вы сказали три слова. «Спасибо», «вкусно» и «спокойной ночи». А ночью ходили по коридору. Одиннадцать шагов до лестницы, одиннадцать обратно. Сорок раз.
Она медленно поворачивается.
— Вы считали мои шаги?
— Я лежал и слушал. Считать было удобнее.
— Вы вообще спите?
— Плохо. С четверга.
Это правда, и я жалею, что сказал её вслух. Она смотрит на меня, и в серо-голубых глазах проступает что-то похожее на жалость. Жалость я выношу хуже всего.
— Он сказал, что я до сих пор его, — тихо говорит она. — И что Ваня это знает.
— И вы ему поверили.
— Я ему двенадцать лет верила. От этого так быстро не отвыкают.
— Значит, будем отвыкать вместе. — Я лезу во внутренний карман пиджака и достаю бархатную коробку, тёмно-синюю. — Это вам. Точнее, нам.
Она открывает. Два золотых кольца, узких, гладких, совершенно простых.
— Вы опять решили сами, — говорит она.
— У нас девять минут. Восемь. Решать коллективно было некогда.
— Какой размер вы взяли?
— Шестнадцать с половиной. Я померил вашу ниткой, пока вы спали в машине в субботу.
— Вы что?
— Шучу. Ваша мать сказала.
— Вы с моей мамой созваниваетесь чаще, у меня такого с ней не бывает.
— Ваша мать мне нравится. Она отвечает на вопросы по существу.
Ольга закрывает коробку и стискивает её в ладони. Пальцы у неё белые, ногти короткие, на среднем пальце след от кисти, вечная мозоль художника.
— Мне страшно, — говорит она. Просто, буднично.
— Я знаю.
— Откуда?
— Вы третий раз гладите обивку банкетки. Ткань уже лоснится.
Она отдёргивает руку от банкетки. Потом смотрит на меня и улыбается. Уголками губ, устало.
— А вам? Страшно?
— Мне некогда. Я считаю минуты.
— Это и есть страх, Станислав Игоревич. Вы считаете минуты, я считаю шаги. Мы с вами одинаковые.
Я не успеваю ответить. Дверь на лестницу хлопает, и по коридору стучат каблуки. Быстро, решительно, с неровным, знакомым до боли ритмом: левая нога ступает тяжелее правой.
— Стасик.
Я закрываю глаза на секунду.
— Мама.
Вера Андреевна Ремезова стоит в трёх шагах от нас. Шестьдесят семь лет, верблюжье пальто, седое каре, губы поджаты. В руке сумочка, в другой руке сложенная газета. Она раскрывает газету и показывает мне разворот. На развороте фотография из «Сосен»: я заправляю Ольге прядь за ухо, она смотрит в тарелку. Заголовок: «Ремезов женится. Невеста — бывшая жена психолога Сосновского».
— Ты думал, я узнаю из газеты? — говорит мать. — Я и узнала из газеты. Спасибо, сынок.
— Ты узнала в четверг ночью. От меня. По телефону.
— В четверг ночью ты сказал «женюсь». Ты не сказал «в понедельник в одиннадцать в Центральном ЗАГСе». Это сказала газета.
— Как ты нас нашла?
— Позвонила Майе. Майя меня боится.
— Майя никого не боится.
— Меня боится. — Мать переводит взгляд на Ольгу. Медленно, сверху вниз, от светлых волос с седыми прядками до туфель. — Здравствуйте. Вы Ольга.
— Здравствуйте, Вера Андреевна. Я Ольга.
— Платье у вас печальное.
— Мне сказали, оно нравится судьям.
— Мне оно не нравится. Синий цвет для похорон и для школьной формы. — Мать складывает газету и убирает в сумку. — Сколько вам лет?
— Тридцать восемь.
— Детей?
— Сын. Девять лет. Живёт с отцом.
— Это я тоже прочитала. — Она молчит. — Вы его любите?
— Сына?
— Моего сына.
— Мама, — говорю я.
— Я не тебя спрашиваю, Стасик. Помолчи, ты всю жизнь отвечаешь за других.
Ольга стоит прямо. Коробка с кольцами в её ладони, и пальцы так сжаты, что бархат морщится. Она смотрит моей матери в глаза.
— Я знаю его неделю, — говорит она. — Я не скажу вам «люблю», это будет враньё. Вы его мать, вы почувствуете враньё за километр.
— Почувствую.
— Я скажу другое. Он поставил паузу на нужном слове. Он купил моему сыну синий плед. Он запирает двери по три раза и считает мои шаги ночью. Он невыносимый. И я выхожу за него замуж.
— Красиво говорите, — сухо замечает мать. — Учительница?
— Рисования. Бывшая.
— Бывших учителей не бывает. Стасик, она тебя уже воспитывает?
— Пытается, — отвечаю я.
— Получается?
— Неделю назад я бы сказал «нет».
— А сейчас?
— Сейчас я стою в ЗАГСе в галстуке, мама. Сделай выводы сама.
Мать не улыбается. Она снова поворачивается к Ольге.
— Мальчик ваш. Что он любит?
— Рисовать дома, — говорит Ольга. — Один и тот же дом. Четыре окна, крыша треугольником, труба с дымом. В окнах люди держатся за руки. Он рисует его с пяти лет.
— Сколько людей в окнах?
Ольга моргает. Этого вопроса она не ждала.
— Раньше было трое. Я, он и отец. Последний год... я не знаю. Последний год он мне свои рисунки не показывает.
— Стасик в детстве рисовал корабли, — говорит мать. — Одни корабли. Тетради, обои, поля в учебниках. А потом перестал. В одиннадцать лет. Я так и не узнала почему.
— Мама.
— Я не к тебе обращаюсь. — Она смотрит на Ольгу. — Узнайте, сколько людей в окнах. Это важно. Дети рисуют правду, взрослые на это не способны.
Мать ещё раз смотрит на неё. Потом на меня. Я не знаю, что у меня с лицом, но она вдруг усмехается, коротко, одним уголком рта, и я узнаю в этой усмешке себя.
— Покажи кольца, — говорит она Ольге.
Ольга открывает коробку. Мать заглядывает и фыркает.
— Проволока. Стасик, ты владелец девяти кафе, а купил проволоку.
— Это обручальные кольца, мама. Они должны быть простыми.
— Они должны быть настоящими. — Она снимает перчатку. На левой руке у неё кольцо, тяжёлое, старое, красное золото, гранат в оправе из мелких листьев. Я помню это кольцо столько, сколько помню её руки. Оно было на ней, когда она пекла пироги. Оно было на ней, когда она держала на коленях холодное полотенце, прижатое к моему запястью, и отец стоял в дверях кухни. — Это кольцо моей свекрови. Твоей бабушки. Его носят Ремезовы-женщины. Я его надела в восемьдесят втором и сняла один раз, когда твой отец умер.
— Ты его сняла?
— Сняла на ночь. Утром надела обратно. Он был тяжёлый человек, твой отец, но он был мой. — Она крутит кольцо, стягивает его с пальца, и на коже остаётся бледная вмятина, полоса, светлая, как шрам. — Ольга. Дайте руку.
Ольга смотрит на меня. Я не знаю, что сказать. За сорок два года я не видел, чтобы мать снимала это кольцо при посторонних.
— Мама, это лишнее. Это фиктивный...
— Тихо, — говорит мать, не повышая голоса. — Мы в ЗАГСе. Тут кругом уши.
Ольга протягивает левую руку. Мать надевает ей кольцо на четвёртый палец, и оно идёт туго, через сустав, и садится на место. Как влитое. Мать держит Ольгину руку в своей, рассматривает.
— Вот, — говорит она. — Теперь видно, кто вы.
— Ремезовы-женщины, — повторяет Ольга шёпотом.
— Пока да. — Мать отпускает её руку. — А проволоку отдайте сыну. Пусть носит сам, ему полезно.
Дверь зала открывается. Выглядывает женщина в бордовом костюме, со стопкой бумаг.
— Ремезов, Крупина? Проходите.
В зале пусто и гулко. Белые стулья рядами, искусственные лилии, ковёр с цветочным узором. Мать садится в первый ряд, одна на двенадцать стульев, и кладёт сумочку на колени. Регистратор читает текст, ровный, заученный, про семью, ячейку общества и взаимное уважение. Я не слышу. Я смотрю на руку Ольги, лежащую на краю стола, на гранат в золотых листьях. Камень ловит свет из окна и бросает на её кожу красную искру.
— Согласны ли вы, Станислав Игоревич...
— Согласен.
— Согласны ли вы, Ольга Валерьевна...
Пауза. Секунда. Две. Регистратор поднимает глаза от бумаг. Мать в первом ряду перестаёт дышать, я слышу это по тишине.
Ольга смотрит на гранат.
— Согласна.
Мы расписываемся. Я ставлю подпись, и ручка рвёт бумагу в конце росчерка. Ольга пишет медленно, аккуратно, учительским почерком. Новая фамилия. Ремезова. Она выводит букву за буквой и перед последней «а» замирает. Смотрит на строчку. Дописывает.
— Объявляю вас мужем и женой, — говорит регистратор. — Можете поцеловать невесту.
Ольга поворачивается ко мне. Лицо у неё бледное, губы накрашены той же вишнёвой помадой, и на нижней губе маленькая трещинка, от холода или от зубов. Я кладу ладонь ей на щёку. Кожа холодная. Она закрывает глаза.
Я целую её коротко. Сухо. По-деловому. На полсекунды.
И на эти полсекунды её губы отвечают. Едва заметно. Мягко подаются навстречу, раскрываются, и я чувствую вкус вишнёвого воска и её дыхание, неровное, рваное. Потом она отстраняется. Открывает глаза. Смотрит на меня так, словно я её ударил.
— Поздравляю, — говорит регистратор с облегчением. — Документы на столе.
На крыльце ЗАГСа ветер, мокрые листья летят по ступенькам. Паша ждёт у машины, курит и делает вид, что не смотрит. Мать застёгивает пальто до горла, натягивает перчатку на голую руку.
— Обедать приедешь в воскресенье, — говорит она мне. — С женой.
— Мама, я...
— С женой, Стасик.
Она поворачивается к Ольге. Берёт её левую руку, с гранатом на пальце, и сжимает. Я стою в шаге от них и слышу каждое слово, сказанное тихим, сухим, совершенно спокойным голосом моей матери.
— Это не кольцо. Это проверка. Не подведи.
Глава 7
— Она не придёт, — говорю я. — Восемь двадцать.
— Придёт. — Станислав снимает крышку с кастрюли, и кухню заливает запахом укропа и сливочного масла. — Алина опаздывает всегда. На семнадцать минут, с точностью до секунды. В детстве она так опаздывала в школу, и мать в конце концов перевела часы в прихожей вперёд.
— Помогло?
— Алина начала опаздывать на тридцать четыре.
Я смеюсь и тут же замолкаю. Кольцо на пальце цепляется за край скатерти. Я разглаживаю её уже пятый раз. Гранат тяжёлый. Двое суток он оттягивает мне руку, и я всё время чувствую его вес, лёгкий, тянущий, постоянный, как чужой взгляд в затылок.
— Перестаньте его крутить, — говорит Станислав, не оборачиваясь.
— Вы видите спиной?
— Я слышу. Оно стучит о тарелку. Тук-тук. Вы его сняли бы, если бы могли.
— Ваша мать сказала: «Не подведи». Как я его сниму?
— Мама говорит это всем. Официантам, сантехникам, мне. Мне — каждое воскресенье.
— И вы ни разу её не подвели?
Он долго молчит, помешивая молодую картошку в масле.
— Подвёл. Три года назад. — Он стучит ложкой о край кастрюли, сбивая масло. — Сегодня я сяду за стол с человеком, перед кем виноват до сих пор. Будьте с ней мягче, Ольга Валерьевна.
— Я всегда мягкая.
— Вы мягкая снаружи. Внутри у вас арматура. Я видел, как вы смотрели на Эдуарда в ресторане.
— Сегодня среда, — говорю я.
— Я знаю.
— Наш с Ваней день. Я утром нарисовала небо. Синее, над крышами. У вас в детской, на мольберте. Вы не против?
— Мольберт для этого стоит. — Он оборачивается, смотрит на меня через плечо. — Я видел. Утром, когда проверял окна.
— Вы проверяете окна в детской? Там никто не живёт.
— Пока никто. Окна от этого не перестают быть окнами. — Пауза. — Небо получилось тёмным. Почти ночным.
— Я рисовала его в шесть утра. За окном было темно.
— Или вам было темно.
Я не отвечаю. Он снова поворачивается к плите, и минуту мы молчим под шкворчание масла. Потом он говорит, не оборачиваясь:
— Я повесил его на стену. Над столом. Кнопками, аккуратно, по углам. Если вы против, снимите.
— Зачем вы его повесили?
— Чтобы, когда он приедет, первое, что он увидел, было ваше небо. Ваше, а не моё. Мне кажется, так правильно.
У меня перехватывает горло. Я сжимаю край скатерти с такой силой, что гранат больно впивается в соседний палец.
— Станислав Игоревич...
В прихожей звонит домофон. Восемь двадцать семь. Станислав вытирает руки о полотенце, смотрит на часы и хмыкает.
— Семнадцать минут, — говорит он. — Я же говорил.
Алина входит в кухню боком, прижимая к груди бутылку белого вина, обёрнутую бумагой. Бежевое пальто, рыжеватые волосы распущены и влажные от мороси, на щеках два красных пятна. Она смотрит на брата, на плиту, на окно. На меня она не смотрит.
— Привет. Я принесла вино. Я его пить не буду, просто так принято, с пустыми руками неприлично. Мама так сказала.
— Спасибо, Аля. Раздевайся.
— Я на минуту.
— Ты на ужин. Я приготовил судака.
— Я не ем судака.
— Ты ешь судака с семи лет. Ты его обожаешь. Раздевайся.
Она снимает пальто и стоит с ним в руках посреди кухни, растерянная, худая, в свитере с растянутыми рукавами. Рукава натянуты на пальцы, и от этого в свои тридцать шесть она похожа на подростка, пойманного у кабинета директора.
— Давайте пальто, — говорю я и встаю. — Я повешу.
Алина отдаёт пальто, не поднимая глаз. Наши пальцы на секунду соприкасаются. Её — ледяные.
— Спасибо, — шепчет она.
— У вас руки холодные. Как у меня.
— У меня всегда.
— У меня тоже. Ваш брат говорит, это плохо для кровообращения, и заставляет меня пить на ночь чай с чабрецом.
Алина вдруг поднимает голову. Смотрит на меня, быстро, коротко, и в её карих глазах мелькает удивление, живое, детское.
— Стас заставляет вас пить чай?
— Каждый вечер. В половине одиннадцатого. Он приносит его в комнату и стоит в дверях, пока я не допью.
— Мама так делала, когда мы болели, — говорит Алина. — Стояла в дверях. Мы ненавидели этот чабрец.
— Я тоже его ненавижу.
Она улыбается. Неуверенно, кривовато, одной стороной рта, и в этой улыбке я вижу Станислава, ту же короткую тень, мелькающую и прячущуюся.
— Садитесь, — говорит Станислав. — Остывает.
Судак на большом блюде, золотистый, с хрустящей корочкой. Молодая картошка с укропом. Салат из огурцов со сметаной. Станислав раскладывает еду по тарелкам, сначала сестре, потом мне, себе последнему. Алина берёт вилку и держит её на весу.
— Мама сказала, вы учительница, — говорит она, глядя в тарелку.
— Была. Рисования. Сейчас подменяю в студии по субботам.
— Детей учите?
— Детей и пенсионерок. Пенсионерки талантливее. Они не боятся испортить лист.
— А дети боятся?
— Дети боятся, если им сказали, что лист дорогой. Я своим ученикам всегда говорила: лист стоит три рубля, рисуйте смело, испортите — дам новый.
— А мне в детстве говорили, что я рисую плохо, — тихо говорит Алина. — И я перестала.
— Кто говорил?
Алина смотрит на брата. Станислав режет судака, медленно, аккуратно, вынимая кости.
— Отец, — отвечает он за неё. — Отец говорил, что у Али руки не из того места. Он всем так говорил. Мне про кухню, ей про рисунки.
— Он говорил, что я неуклюжая, — продолжает Алина. — Что я всё роняю. Что я ни на что не годна, кроме подавать бумаги. Я и подавала. Пятнадцать лет подаю бумаги разным людям. Мне это очень хорошо даётся.
Она смеётся. Смех у неё ломкий, сухой. Станислав кладёт нож.
— Аля.
— Что? Я пошутила. Ольга, это шутка, правда.
— Я поняла, — говорю я.
Алина наконец кладёт в рот кусочек судака. Жуёт. Глотает с трудом.
— Вкусно, Стас.
— Знаю.
— Ты хоть раз в жизни сказал «спасибо, Аля, я старался»?
— Я старался. Это видно по корочке.
— Скромный.
— Честный.
— Ольга, он с вами тоже такой? «Знаю». «Честный». «Ешьте, остывает».
— Каждый день, — говорю я. — Он ещё говорит «терпите» и «левой рукой».
Алина хихикает, по-девчоночьи, в ладонь. Станислав закатывает глаза. На минуту за столом становится тепло. Тикают часы в коридоре. На подоконнике горит свеча в стеклянном стакане, пахнет воском и укропом. Я ловлю себя на мысли, что сижу в чужом доме, с чужими людьми, с чужим кольцом на пальце, и мне хорошо. Это пугает меня сильнее любого звонка Эдуарда.
И тут на столе, у моей тарелки, вибрирует телефон.
Я положила его экраном вверх, как велел Станислав. Пункт первый. Входящие от Э. С. — сообщать.
На экране светится: «Эдик».
Алина видит имя.
Вилка выскальзывает у неё из пальцев и звенит о тарелку. Она застывает. Лицо делается серым, губы белеют, и она начинает дышать. Часто. Мелко. Рывками, со свистом, раскрыв рот, как рыба на льду. Её пальцы вцепляются в край стола, ногти скребут дерево.

