Читать книгу Дом, где больше не будет лжи (Элли Чэндлер) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Дом, где больше не будет лжи
Дом, где больше не будет лжи
Оценить:

3

Полная версия:

Дом, где больше не будет лжи

— Симпатия. Со стороны вы сейчас выглядите счастливой женщиной.

— А на самом деле?

— На самом деле вы выглядите женщиной, решившей вытерпеть этот вечер до конца. Но со стороны этого не видно. Белое или красное?

— Белое. Кислое. Чтобы сводило скулы.

— Чтобы было за что держаться лицом, — кивает он. — Понимаю.

Официант приносит вино, хлеб, масло с травами. Я отламываю кусок хлеба и кручу его в пальцах, пока он не превращается в шарик.

— Вы отдали фотографию Майе? — спрашиваю я.

— Отдал. Номер ведёт в никуда, сим-карта куплена на рынке. Майя говорит, отправителя мы не найдём. — Он смотрит на хлебный шарик у меня в пальцах. — Женщина с фотографии. Вы её знаете?

— Нет. Тёмные волосы, шёлковый халат. Красивая. Моложе меня лет на десять.

— На ваш вкус, красивая?

— На вкус Эдуарда. Он любит женщин, умеющих молчать в нужных местах.

— А вы умели?

— Двенадцать лет. Потом разучилась.

— Хорошо, что разучились.

Он произносит это просто, глядя мне в глаза, и я теряюсь. Хлебный шарик выскальзывает из пальцев и катится по скатерти к его тарелке. Он ловит его двумя пальцами, кладёт на край своего блюдца и ничего не говорит.

Женщина в серебристом жакете отходит от бара и идёт к нам. Короткая стрижка, большие очки в прозрачной оправе, телефон в руке экраном вверх.

— Станислав Игоревич, добрый вечер! Дарья Лапина, «Городской вестник». Простите, что прерываю. Два слова для читателей, можно?

— Одно, — отвечает он. — Добрый вечер.

— Ну хоть два! — Она смеётся, не убирая телефон. — Говорят, вы женитесь. Это правда?

— Правда.

— И невеста здесь?

— Невеста напротив меня. Ольга Валерьевна Крупина.

Дарья поворачивается ко мне, и улыбка у неё становится острее, профессиональнее.

— Ольга Валерьевна, очень приятно. Скажите, это ведь вы были замужем за Эдуардом Сосновским? Психологом, ведущим центра «Гармония»?

— Была.

— У вас общий сын, верно? Иван, девять лет?

Под столом колено Станислава снова упирается в моё. Плотно, тепло, и на этот раз я не отодвигаюсь.

— Да.

— А правда, что мальчик живёт с отцом по решению суда? Наши читатели, знаете, очень чувствительны к таким историям. Многие спрашивают, почему мать отдала ребёнка.

— Я его не отдавала.

— Но суд решил...

— Суд поверил фотографиям, — говорю я. Голос получается ровным, учительским, и я сама удивляюсь этой ровности. — Фотографии бывают разными, Дарья. Вы работаете в газете, вы знаете. Мой сын живёт с отцом временно. А по средам мы с ним рисуем. Даже когда его нет рядом. Я сажусь за стол, достаю краски и рисую то же небо, что рисовал бы он. Можете так и написать.

Дарья перестаёт улыбаться. Смотрит на меня внимательно, опускает телефон.

— Синее? — спрашивает она тихо. — Небо.

— Синее.

— У меня дочка тоже рисует только синим. — Она убирает телефон в карман жакета. — Спасибо, Ольга Валерьевна. И поздравляю. Обоих.

Она уходит к бару. Я выдыхаю так шумно, что пламя свечи на столе ложится набок.

— Где вы этому научились? — спрашивает Станислав.

— Чему?

— Разговаривать с журналистами. Майя готовила вам ответы три часа, вы не сказали ни одного из них.

— Двенадцать лет на приёмах у Эдуарда. Я стояла рядом и улыбалась, а он говорил. Я слышала, какие слова работают, а какие нет. Слово «временно» работает. Слово «отдала» — нет.

— Вы опасная женщина.

— Это комплимент?

— Это наблюдение. Комплименты я пока не делаю.

— Пока, — повторяю я. — Вы любите это слово.

— Это слово оставляет дверь открытой. Я не люблю закрытые двери, мне их потом проверять.

Официант приносит горячее. Дорадо на гриле для меня, утиная грудка для него. Он режет утку, и я смотрю на его руки, на белые шрамы на костяшках, на то, как нож входит в мясо под нужным углом, ровно, точно.

— Откуда шрамы? — спрашиваю я.

— Кухня. Девятнадцать лет у плиты. Костюм появился потом.

— А этот? — Я показываю на длинный, через всё запястье, белый и гладкий.

Нож в его руке останавливается над тарелкой.

— Этот — длинная история. Не для утки.

— А для чего?

— Для темноты. Для шёпота. — Он снова режет мясо, ровно, точно. — Ешьте, Ольга Валерьевна. Рыба остывает.

— Тогда я спрошу ночью.

Он поднимает на меня глаза. Свеча отражается в них двумя маленькими точками.

— Ночью вы ходите за водой и возвращаетесь с тринадцатой ступеньки, — говорит он. — Ночью со мной трудно разговаривать.

Я не нахожу ответа. Он тянется через стол, берёт прядь моих волос, выбившуюся из причёски, и заправляет её мне за ухо. Медленно. Пальцы касаются мочки уха, задерживаются на секунду дольше нужного, скользят по шее вниз, к ключице, и уходят.

— Это для вида? — спрашиваю я хрипло.

— Женщина у бара снимает, — отвечает он. — Но да. Для вида.

У меня горит шея. Горит там, где прошли его пальцы. Я опускаю глаза в тарелку и вижу в отражении ножа свои губы, мамину вишнёвую помаду, полуоткрытый рот.

А потом стеклянная дверь у входа открывается, и в ресторан входит Эдуард.

Сначала я узнаю смех. Мягкий, бархатный смех, рассыпанный для гардеробщицы. Светлые волосы зачёсаны назад, костюм цвета мокрого асфальта, голубой галстук под цвет глаз. Рядом с ним женщина с фотографии. Тёмные волосы до плеч, чёрное платье, на запястье тонкий браслет. Она держит Эдуарда под руку правой рукой. Правильной рукой.

— Не оборачивайтесь, — говорит Станислав.

— Я и не оборачиваюсь.

— Вы смотрите в нож. В ноже его видно. Положите нож.

Я кладу нож. Пальцы дрожат, и я прижимаю их к скатерти, к плотному льну, глажу ткань, раз, другой, третий.

— Он знал, что мы здесь, — шепчу я.

— Конечно, знал. Дарья написала про нас в своём канале пятнадцать минут назад. С фотографией.

— Вы это подстроили?

— Майя подстроила. Мы хотели, чтобы он узнал. Мы не рассчитывали, что он узнает так быстро.

Эдуард идёт через зал. Улыбается налево и направо, кому-то пожимает руку, кому-то кивает. Женщина в чёрном остаётся у столика метрдотеля. Он подходит к нам один и останавливается у моего стула. От него пахнет его одеколоном, тем же, двенадцать лет одним и тем же, кедр и что-то сладкое, приторное. Меня мутит.

— Станислав Игоревич, — говорит он ласково. — Оленька. Какая встреча.

Станислав не встаёт. Кладёт вилку параллельно ножу и поднимает глаза.

— Эдуард Платонович.

— Поздравить пришёл. Слышал, вы женитесь. — Эдуард поправляет часы на запястье, щёлкает застёжкой. — Красивое платье, Оля. Зелёный тебе никогда не шёл, я тебе всегда говорил. Но сегодня, надо признать, неплохо. Новый муж выбирал?

— Сама выбирала, — вру я.

— Конечно, сама. — Он улыбается мне, как улыбался на семейных фотографиях. — Станислав Игоревич, я искренне рад. Ольге нужна стабильность. Ей всегда она была нужна. Я пытался ей это дать, но, знаете, не всякому человеку можно помочь. Надеюсь, у вас получится. Я ведь ей только добра хочу. Я всегда для её пользы...

— Эдуард Платонович, — перебивает Станислав. Голос у него тихий, и от этой тишины женщина за соседним столиком перестаёт жевать. — Вас ждут у входа. Ваша спутница стоит одна уже две минуты. Не заставляйте даму ждать, это некрасиво.

Эдуард смотрит на него. Секунду, две. Улыбка остаётся на месте, но глаза делаются стеклянными, плоскими.

— Вы правы. Некрасиво. — Он поворачивается ко мне. — Позволь, Оля. На прощание.

Он берёт мою руку со скатерти. Я не успеваю её отдёрнуть, пальцы у него сухие, прохладные, цепкие. Он наклоняется, касается губами тыльной стороны ладони, и дыхание его скользит по моим пальцам. Со стороны это выглядит старомодно и галантно. Женщина за соседним столиком даже улыбается.

Его губы почти у моей кожи, когда он шепчет. Так тихо, что слышу только я.

— Ты всё ещё моя, Ольга. И сын это знает.

Глава 6


POV: Станислав

— Что он вам сказал?

— Станислав Игоревич, мы стоим в коридоре ЗАГСа. Через восемь минут нас позовут.

— Через девять. Я спросил у администратора. Что он вам сказал в субботу?

Ольга отворачивается к окну. Синее платье, то самое, трагичное, как выразилась Майя. Зелёное она в воскресенье утром повесила на дверь моего кабинета, на плечиках, в чехле, и приколола записку: «Спасибо. Верну, когда похудею обратно до сорок восьмого». Я до сих пор не понял, шутка это или нет.

— Гадость, — говорит она. — Он всегда говорит гадости. Это его способ попрощаться.

— Какую именно гадость?

— Неважно.

— Мне важно.

— Почему?

— Потому что после этой гадости вы два дня молчите. Вчера за ужином вы сказали три слова. «Спасибо», «вкусно» и «спокойной ночи». А ночью ходили по коридору. Одиннадцать шагов до лестницы, одиннадцать обратно. Сорок раз.

Она медленно поворачивается.

— Вы считали мои шаги?

— Я лежал и слушал. Считать было удобнее.

— Вы вообще спите?

— Плохо. С четверга.

Это правда, и я жалею, что сказал её вслух. Она смотрит на меня, и в серо-голубых глазах проступает что-то похожее на жалость. Жалость я выношу хуже всего.

— Он сказал, что я до сих пор его, — тихо говорит она. — И что Ваня это знает.

— И вы ему поверили.

— Я ему двенадцать лет верила. От этого так быстро не отвыкают.

— Значит, будем отвыкать вместе. — Я лезу во внутренний карман пиджака и достаю бархатную коробку, тёмно-синюю. — Это вам. Точнее, нам.

Она открывает. Два золотых кольца, узких, гладких, совершенно простых.

— Вы опять решили сами, — говорит она.

— У нас девять минут. Восемь. Решать коллективно было некогда.

— Какой размер вы взяли?

— Шестнадцать с половиной. Я померил вашу ниткой, пока вы спали в машине в субботу.

— Вы что?

— Шучу. Ваша мать сказала.

— Вы с моей мамой созваниваетесь чаще, у меня такого с ней не бывает.

— Ваша мать мне нравится. Она отвечает на вопросы по существу.

Ольга закрывает коробку и стискивает её в ладони. Пальцы у неё белые, ногти короткие, на среднем пальце след от кисти, вечная мозоль художника.

— Мне страшно, — говорит она. Просто, буднично.

— Я знаю.

— Откуда?

— Вы третий раз гладите обивку банкетки. Ткань уже лоснится.

Она отдёргивает руку от банкетки. Потом смотрит на меня и улыбается. Уголками губ, устало.

— А вам? Страшно?

— Мне некогда. Я считаю минуты.

— Это и есть страх, Станислав Игоревич. Вы считаете минуты, я считаю шаги. Мы с вами одинаковые.

Я не успеваю ответить. Дверь на лестницу хлопает, и по коридору стучат каблуки. Быстро, решительно, с неровным, знакомым до боли ритмом: левая нога ступает тяжелее правой.

— Стасик.

Я закрываю глаза на секунду.

— Мама.

Вера Андреевна Ремезова стоит в трёх шагах от нас. Шестьдесят семь лет, верблюжье пальто, седое каре, губы поджаты. В руке сумочка, в другой руке сложенная газета. Она раскрывает газету и показывает мне разворот. На развороте фотография из «Сосен»: я заправляю Ольге прядь за ухо, она смотрит в тарелку. Заголовок: «Ремезов женится. Невеста — бывшая жена психолога Сосновского».

— Ты думал, я узнаю из газеты? — говорит мать. — Я и узнала из газеты. Спасибо, сынок.

— Ты узнала в четверг ночью. От меня. По телефону.

— В четверг ночью ты сказал «женюсь». Ты не сказал «в понедельник в одиннадцать в Центральном ЗАГСе». Это сказала газета.

— Как ты нас нашла?

— Позвонила Майе. Майя меня боится.

— Майя никого не боится.

— Меня боится. — Мать переводит взгляд на Ольгу. Медленно, сверху вниз, от светлых волос с седыми прядками до туфель. — Здравствуйте. Вы Ольга.

— Здравствуйте, Вера Андреевна. Я Ольга.

— Платье у вас печальное.

— Мне сказали, оно нравится судьям.

— Мне оно не нравится. Синий цвет для похорон и для школьной формы. — Мать складывает газету и убирает в сумку. — Сколько вам лет?

— Тридцать восемь.

— Детей?

— Сын. Девять лет. Живёт с отцом.

— Это я тоже прочитала. — Она молчит. — Вы его любите?

— Сына?

— Моего сына.

— Мама, — говорю я.

— Я не тебя спрашиваю, Стасик. Помолчи, ты всю жизнь отвечаешь за других.

Ольга стоит прямо. Коробка с кольцами в её ладони, и пальцы так сжаты, что бархат морщится. Она смотрит моей матери в глаза.

— Я знаю его неделю, — говорит она. — Я не скажу вам «люблю», это будет враньё. Вы его мать, вы почувствуете враньё за километр.

— Почувствую.

— Я скажу другое. Он поставил паузу на нужном слове. Он купил моему сыну синий плед. Он запирает двери по три раза и считает мои шаги ночью. Он невыносимый. И я выхожу за него замуж.

— Красиво говорите, — сухо замечает мать. — Учительница?

— Рисования. Бывшая.

— Бывших учителей не бывает. Стасик, она тебя уже воспитывает?

— Пытается, — отвечаю я.

— Получается?

— Неделю назад я бы сказал «нет».

— А сейчас?

— Сейчас я стою в ЗАГСе в галстуке, мама. Сделай выводы сама.

Мать не улыбается. Она снова поворачивается к Ольге.

— Мальчик ваш. Что он любит?

— Рисовать дома, — говорит Ольга. — Один и тот же дом. Четыре окна, крыша треугольником, труба с дымом. В окнах люди держатся за руки. Он рисует его с пяти лет.

— Сколько людей в окнах?

Ольга моргает. Этого вопроса она не ждала.

— Раньше было трое. Я, он и отец. Последний год... я не знаю. Последний год он мне свои рисунки не показывает.

— Стасик в детстве рисовал корабли, — говорит мать. — Одни корабли. Тетради, обои, поля в учебниках. А потом перестал. В одиннадцать лет. Я так и не узнала почему.

— Мама.

— Я не к тебе обращаюсь. — Она смотрит на Ольгу. — Узнайте, сколько людей в окнах. Это важно. Дети рисуют правду, взрослые на это не способны.

Мать ещё раз смотрит на неё. Потом на меня. Я не знаю, что у меня с лицом, но она вдруг усмехается, коротко, одним уголком рта, и я узнаю в этой усмешке себя.

— Покажи кольца, — говорит она Ольге.

Ольга открывает коробку. Мать заглядывает и фыркает.

— Проволока. Стасик, ты владелец девяти кафе, а купил проволоку.

— Это обручальные кольца, мама. Они должны быть простыми.

— Они должны быть настоящими. — Она снимает перчатку. На левой руке у неё кольцо, тяжёлое, старое, красное золото, гранат в оправе из мелких листьев. Я помню это кольцо столько, сколько помню её руки. Оно было на ней, когда она пекла пироги. Оно было на ней, когда она держала на коленях холодное полотенце, прижатое к моему запястью, и отец стоял в дверях кухни. — Это кольцо моей свекрови. Твоей бабушки. Его носят Ремезовы-женщины. Я его надела в восемьдесят втором и сняла один раз, когда твой отец умер.

— Ты его сняла?

— Сняла на ночь. Утром надела обратно. Он был тяжёлый человек, твой отец, но он был мой. — Она крутит кольцо, стягивает его с пальца, и на коже остаётся бледная вмятина, полоса, светлая, как шрам. — Ольга. Дайте руку.

Ольга смотрит на меня. Я не знаю, что сказать. За сорок два года я не видел, чтобы мать снимала это кольцо при посторонних.

— Мама, это лишнее. Это фиктивный...

— Тихо, — говорит мать, не повышая голоса. — Мы в ЗАГСе. Тут кругом уши.

Ольга протягивает левую руку. Мать надевает ей кольцо на четвёртый палец, и оно идёт туго, через сустав, и садится на место. Как влитое. Мать держит Ольгину руку в своей, рассматривает.

— Вот, — говорит она. — Теперь видно, кто вы.

— Ремезовы-женщины, — повторяет Ольга шёпотом.

— Пока да. — Мать отпускает её руку. — А проволоку отдайте сыну. Пусть носит сам, ему полезно.

Дверь зала открывается. Выглядывает женщина в бордовом костюме, со стопкой бумаг.

— Ремезов, Крупина? Проходите.

В зале пусто и гулко. Белые стулья рядами, искусственные лилии, ковёр с цветочным узором. Мать садится в первый ряд, одна на двенадцать стульев, и кладёт сумочку на колени. Регистратор читает текст, ровный, заученный, про семью, ячейку общества и взаимное уважение. Я не слышу. Я смотрю на руку Ольги, лежащую на краю стола, на гранат в золотых листьях. Камень ловит свет из окна и бросает на её кожу красную искру.

— Согласны ли вы, Станислав Игоревич...

— Согласен.

— Согласны ли вы, Ольга Валерьевна...

Пауза. Секунда. Две. Регистратор поднимает глаза от бумаг. Мать в первом ряду перестаёт дышать, я слышу это по тишине.

Ольга смотрит на гранат.

— Согласна.

Мы расписываемся. Я ставлю подпись, и ручка рвёт бумагу в конце росчерка. Ольга пишет медленно, аккуратно, учительским почерком. Новая фамилия. Ремезова. Она выводит букву за буквой и перед последней «а» замирает. Смотрит на строчку. Дописывает.

— Объявляю вас мужем и женой, — говорит регистратор. — Можете поцеловать невесту.

Ольга поворачивается ко мне. Лицо у неё бледное, губы накрашены той же вишнёвой помадой, и на нижней губе маленькая трещинка, от холода или от зубов. Я кладу ладонь ей на щёку. Кожа холодная. Она закрывает глаза.

Я целую её коротко. Сухо. По-деловому. На полсекунды.

И на эти полсекунды её губы отвечают. Едва заметно. Мягко подаются навстречу, раскрываются, и я чувствую вкус вишнёвого воска и её дыхание, неровное, рваное. Потом она отстраняется. Открывает глаза. Смотрит на меня так, словно я её ударил.

— Поздравляю, — говорит регистратор с облегчением. — Документы на столе.

На крыльце ЗАГСа ветер, мокрые листья летят по ступенькам. Паша ждёт у машины, курит и делает вид, что не смотрит. Мать застёгивает пальто до горла, натягивает перчатку на голую руку.

— Обедать приедешь в воскресенье, — говорит она мне. — С женой.

— Мама, я...

— С женой, Стасик.

Она поворачивается к Ольге. Берёт её левую руку, с гранатом на пальце, и сжимает. Я стою в шаге от них и слышу каждое слово, сказанное тихим, сухим, совершенно спокойным голосом моей матери.

— Это не кольцо. Это проверка. Не подведи.

Глава 7


— Она не придёт, — говорю я. — Восемь двадцать.

— Придёт. — Станислав снимает крышку с кастрюли, и кухню заливает запахом укропа и сливочного масла. — Алина опаздывает всегда. На семнадцать минут, с точностью до секунды. В детстве она так опаздывала в школу, и мать в конце концов перевела часы в прихожей вперёд.

— Помогло?

— Алина начала опаздывать на тридцать четыре.

Я смеюсь и тут же замолкаю. Кольцо на пальце цепляется за край скатерти. Я разглаживаю её уже пятый раз. Гранат тяжёлый. Двое суток он оттягивает мне руку, и я всё время чувствую его вес, лёгкий, тянущий, постоянный, как чужой взгляд в затылок.

— Перестаньте его крутить, — говорит Станислав, не оборачиваясь.

— Вы видите спиной?

— Я слышу. Оно стучит о тарелку. Тук-тук. Вы его сняли бы, если бы могли.

— Ваша мать сказала: «Не подведи». Как я его сниму?

— Мама говорит это всем. Официантам, сантехникам, мне. Мне — каждое воскресенье.

— И вы ни разу её не подвели?

Он долго молчит, помешивая молодую картошку в масле.

— Подвёл. Три года назад. — Он стучит ложкой о край кастрюли, сбивая масло. — Сегодня я сяду за стол с человеком, перед кем виноват до сих пор. Будьте с ней мягче, Ольга Валерьевна.

— Я всегда мягкая.

— Вы мягкая снаружи. Внутри у вас арматура. Я видел, как вы смотрели на Эдуарда в ресторане.

— Сегодня среда, — говорю я.

— Я знаю.

— Наш с Ваней день. Я утром нарисовала небо. Синее, над крышами. У вас в детской, на мольберте. Вы не против?

— Мольберт для этого стоит. — Он оборачивается, смотрит на меня через плечо. — Я видел. Утром, когда проверял окна.

— Вы проверяете окна в детской? Там никто не живёт.

— Пока никто. Окна от этого не перестают быть окнами. — Пауза. — Небо получилось тёмным. Почти ночным.

— Я рисовала его в шесть утра. За окном было темно.

— Или вам было темно.

Я не отвечаю. Он снова поворачивается к плите, и минуту мы молчим под шкворчание масла. Потом он говорит, не оборачиваясь:

— Я повесил его на стену. Над столом. Кнопками, аккуратно, по углам. Если вы против, снимите.

— Зачем вы его повесили?

— Чтобы, когда он приедет, первое, что он увидел, было ваше небо. Ваше, а не моё. Мне кажется, так правильно.

У меня перехватывает горло. Я сжимаю край скатерти с такой силой, что гранат больно впивается в соседний палец.

— Станислав Игоревич...

В прихожей звонит домофон. Восемь двадцать семь. Станислав вытирает руки о полотенце, смотрит на часы и хмыкает.

— Семнадцать минут, — говорит он. — Я же говорил.

Алина входит в кухню боком, прижимая к груди бутылку белого вина, обёрнутую бумагой. Бежевое пальто, рыжеватые волосы распущены и влажные от мороси, на щеках два красных пятна. Она смотрит на брата, на плиту, на окно. На меня она не смотрит.

— Привет. Я принесла вино. Я его пить не буду, просто так принято, с пустыми руками неприлично. Мама так сказала.

— Спасибо, Аля. Раздевайся.

— Я на минуту.

— Ты на ужин. Я приготовил судака.

— Я не ем судака.

— Ты ешь судака с семи лет. Ты его обожаешь. Раздевайся.

Она снимает пальто и стоит с ним в руках посреди кухни, растерянная, худая, в свитере с растянутыми рукавами. Рукава натянуты на пальцы, и от этого в свои тридцать шесть она похожа на подростка, пойманного у кабинета директора.

— Давайте пальто, — говорю я и встаю. — Я повешу.

Алина отдаёт пальто, не поднимая глаз. Наши пальцы на секунду соприкасаются. Её — ледяные.

— Спасибо, — шепчет она.

— У вас руки холодные. Как у меня.

— У меня всегда.

— У меня тоже. Ваш брат говорит, это плохо для кровообращения, и заставляет меня пить на ночь чай с чабрецом.

Алина вдруг поднимает голову. Смотрит на меня, быстро, коротко, и в её карих глазах мелькает удивление, живое, детское.

— Стас заставляет вас пить чай?

— Каждый вечер. В половине одиннадцатого. Он приносит его в комнату и стоит в дверях, пока я не допью.

— Мама так делала, когда мы болели, — говорит Алина. — Стояла в дверях. Мы ненавидели этот чабрец.

— Я тоже его ненавижу.

Она улыбается. Неуверенно, кривовато, одной стороной рта, и в этой улыбке я вижу Станислава, ту же короткую тень, мелькающую и прячущуюся.

— Садитесь, — говорит Станислав. — Остывает.

Судак на большом блюде, золотистый, с хрустящей корочкой. Молодая картошка с укропом. Салат из огурцов со сметаной. Станислав раскладывает еду по тарелкам, сначала сестре, потом мне, себе последнему. Алина берёт вилку и держит её на весу.

— Мама сказала, вы учительница, — говорит она, глядя в тарелку.

— Была. Рисования. Сейчас подменяю в студии по субботам.

— Детей учите?

— Детей и пенсионерок. Пенсионерки талантливее. Они не боятся испортить лист.

— А дети боятся?

— Дети боятся, если им сказали, что лист дорогой. Я своим ученикам всегда говорила: лист стоит три рубля, рисуйте смело, испортите — дам новый.

— А мне в детстве говорили, что я рисую плохо, — тихо говорит Алина. — И я перестала.

— Кто говорил?

Алина смотрит на брата. Станислав режет судака, медленно, аккуратно, вынимая кости.

— Отец, — отвечает он за неё. — Отец говорил, что у Али руки не из того места. Он всем так говорил. Мне про кухню, ей про рисунки.

— Он говорил, что я неуклюжая, — продолжает Алина. — Что я всё роняю. Что я ни на что не годна, кроме подавать бумаги. Я и подавала. Пятнадцать лет подаю бумаги разным людям. Мне это очень хорошо даётся.

Она смеётся. Смех у неё ломкий, сухой. Станислав кладёт нож.

— Аля.

— Что? Я пошутила. Ольга, это шутка, правда.

— Я поняла, — говорю я.

Алина наконец кладёт в рот кусочек судака. Жуёт. Глотает с трудом.

— Вкусно, Стас.

— Знаю.

— Ты хоть раз в жизни сказал «спасибо, Аля, я старался»?

— Я старался. Это видно по корочке.

— Скромный.

— Честный.

— Ольга, он с вами тоже такой? «Знаю». «Честный». «Ешьте, остывает».

— Каждый день, — говорю я. — Он ещё говорит «терпите» и «левой рукой».

Алина хихикает, по-девчоночьи, в ладонь. Станислав закатывает глаза. На минуту за столом становится тепло. Тикают часы в коридоре. На подоконнике горит свеча в стеклянном стакане, пахнет воском и укропом. Я ловлю себя на мысли, что сижу в чужом доме, с чужими людьми, с чужим кольцом на пальце, и мне хорошо. Это пугает меня сильнее любого звонка Эдуарда.

И тут на столе, у моей тарелки, вибрирует телефон.

Я положила его экраном вверх, как велел Станислав. Пункт первый. Входящие от Э. С. — сообщать.

На экране светится: «Эдик».

Алина видит имя.

Вилка выскальзывает у неё из пальцев и звенит о тарелку. Она застывает. Лицо делается серым, губы белеют, и она начинает дышать. Часто. Мелко. Рывками, со свистом, раскрыв рот, как рыба на льду. Её пальцы вцепляются в край стола, ногти скребут дерево.

bannerbanner