Читать книгу Дом, где больше не будет лжи (Элли Чэндлер) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Дом, где больше не будет лжи
Дом, где больше не будет лжи
Оценить:

3

Полная версия:

Дом, где больше не будет лжи

— Ваня. Посмотри на меня.

Он смотрит на свои кроссовки.

— Пожалуйста. Посмотри.

Он поднимает глаза. Серо-голубые, мои. Под глазами тени, синеватые, недетские.

— Я вышла замуж, чтобы ты вернулся ко мне, — говорю я. — Чтобы у нас был дом. Настоящий. С комнатой для тебя. Судья смотрит, где мама живёт, есть ли у неё кровать для сына, работа, деньги на краски. У меня этого не было. Теперь есть.

— Папа говорит, ты врёшь.

— Я тебе когда-нибудь врала?

Он думает. Долго, серьёзно, по-взрослому сдвинув брови. Так он думал над задачками по математике, когда ему было семь.

— Ты сказала, что прививка не больно.

— Это было больно?

— Чуть-чуть.

— Значит, я соврала чуть-чуть. Прости меня за прививку.

Уголок его рта дёргается. Еле заметно. И сразу пропадает.

— Комната есть? — спрашивает он.

— Есть. Окно в сад, там яблони. Стол. Мольберт. Акварель, двадцать четыре цвета, ленинградская. Плед в синюю клетку.

— Синий?

— Ультрамарин.

— Это ты выбирала?

Я открываю рот и закрываю. «Не врать Ване». Моё первое условие. Моё собственное.

— Нет. Станислав выбирал. Он посмотрел твои рисунки у меня в телефоне и увидел, что ты всегда рисуешь синее небо.

Ваня хмурится.

— Он смотрел мои рисунки?

— Все тридцать два, выложенные мной в интернет.

— Зачем?

— Чтобы знать, какой ты.

Ваня молчит. Ветер дует сильнее, и он поднимает плечи к ушам.

— А ещё что там есть? В комнате.

— Ластик в виде кита.

— Кита?

— Синего. Продавщица сказала, дети любят китов.

— Я не люблю китов. — Он вынимает одну руку из кармана и трёт нос. — Я люблю акул.

— Я ему скажу.

— Не надо. Кит тоже ничего. А он какой? Станислав.

— Высокий. Седой немного. Руки в шрамах, он повар. Готовит каждое утро сам, даже когда может попросить кого-нибудь.

— Он злой?

— Строгий. Он всё время всё проверяет. Замки, окна, сколько соли в супе.

— Как папа?

Я думаю над ответом. Долго, честно, потому что Ваня ждёт честного.

— Папа проверяет людей, — говорю я. — Станислав проверяет двери. Это разное.

— Почему разное?

— Двери не плачут, когда их проверяют.

Ваня смотрит на меня, сдвинув брови, и я вижу, как он раскладывает эти слова у себя в голове, по полочкам, по-взрослому. — Пауза. — Мам. А у вас там правда никто не кричит?

Мне перехватывает горло. Я тяну к нему руку, медленно, как к испуганной птице, и касаюсь его плеча. Он не отстраняется.

— Никто не кричит, Ванечка. Станислав говорит тихо. Иногда даже слишком тихо. Его приходится переспрашивать.

— А папа говорит громко. Когда мы одни. — Он тут же поджимает губы. — Это я пошутил.

— Ваня.

— Я пошутил, мам. Папа нормальный. Папа хороший. Он мне купил приставку. И Кира печёт блины с бананом.

— Кира, — повторяю я.

— Она живёт у нас. У неё волосы чёрные. Она добрая. Она говорит, я могу звать её мамой, если хочу.

— А ты хочешь?

Он долго не отвечает. Смотрит на ограду, на прутья, на облупившуюся зелёную краску.

— Я никак её не зову, — говорит он наконец. — Я говорю «а можно» и всё. «А можно сок». «А можно мультики». Просто «а можно».

Я обнимаю его. Не выдерживаю. Притягиваю к себе, и он стоит в моих руках деревянный, неподвижный, руки снова в карманах. Пахнет чужим стиральным порошком, лавандовым, и мне хочется кричать от этого запаха. Потом он вдруг прижимается лбом к моему плечу. На секунду. Две.

— Ты по средам рисуешь? — шепчет он в моё пальто. — Ещё?

— Каждую среду. Сегодня утром нарисовала сад. Яблони под дождём.

— А небо?

— Синее.

— Ты врёшь. Под дождём небо серое.

— Я знаю. Я нарисовала синее. Для тебя.

Он отстраняется. Смотрит мне в лицо, и в глазах у него стоят слёзы, но он их не пускает, держит, он мастер держать слёзы, мой сын, он этому научился за год.

— Почему ты тогда ушла? — говорит он. — Ты ушла и меня оставила. Ты обещала, что мы вместе. А потом я остался, а ты нет.

— Я не оставляла тебя. Суд...

— Папа сказал, ты сама решила. Что ты устала. Что я тебя утомлял.

— Это неправда.

— А почему тогда?

Сзади, у бордюра, тормозит машина. Чёрный седан с тонированными стёклами. Я узнаю его по звуку двигателя, по тому, как мягко хлопает водительская дверь.

— Оленька.

Эдуард идёт к нам через школьный двор. Длинное серое пальто, кашемировый шарф, улыбка. Учительница на крыльце школы машет ему рукой, и он машет ей в ответ.

— Какой сюрприз, — говорит он, подходя. — Ванечка, привет, сын. Оля, разве сегодня по расписанию твой день? Мне кажется, нет. Мне кажется, твои дни — вторник и пятница, и только по телефону. И только в моём присутствии.

— Среда, — говорю я, поднимаясь. Колени не слушаются, я опираюсь рукой о прутья ограды. — Среда наш день. Всегда был.

— Был, — соглашается Эдуард. — Ванечка, иди в машину. Кира тебя ждёт, у неё горячий какао.

Ваня не двигается. Стоит между нами. Руки в карманах, плечи у ушей.

— Ваня, — говорит Эдуард мягче. — Я сказал: в машину.

— Мама рассказывает про комнату, — говорит Ваня. — Там плед синий.

— Плед. — Эдуард улыбается мне. — Ты рассказываешь ребёнку про плед. Покупаешь его пледом. Оленька, это ниже твоего уровня.

— Я ничего не покупаю.

— Конечно. Ремезов покупает. Ты рассказываешь. — Он протягивает Ване руку. — Пошли.

Ваня смотрит на руку отца. Потом на меня. Потом снова на руку.

Я делаю шаг к сыну, и ремень сумки на плече цепляется за прут ограды. Дёргается. Старая застёжка расстёгивается со щелчком. Сумка соскальзывает, падает на асфальт и раскрывается.

Всё вываливается на мокрый асфальт. Кошелёк. Красный блокнот. Мамина вишнёвая помада, катится к бордюру. Ключи с синим брелоком. И синяя пластиковая папка, прозрачная, с бумагами внутри. Майя дала её мне вчера: окончательная версия брачного договора, исправленная, двенадцать страниц, на подпись. Я везла её к Майе после школы.

Папка падает углом. Защёлка отлетает. Верхние листы выскальзывают на асфальт и разлетаются веером.

— Ох, — говорит Эдуард. — Давай помогу.

— Не надо.

Но он уже наклонился. Поднимает первую страницу. Двумя пальцами, аккуратно, держа за край, чтобы не испачкать. Смотрит на неё. Я вижу, как его глаза скользят по строчкам. Вниз. Ещё вниз. Останавливаются.

— «Брачный договор», — читает он вслух. Негромко, задумчиво. — «Настоящий договор заключается сроком на один год с момента государственной регистрации брака с правом продления по взаимному согласию сторон». — Он поднимает на меня глаза, и они блестят. — Год. Оленька. Как трогательно.

— Отдай.

— Конечно. — Он поднимает ещё один лист. Третья страница. Он читает одними губами, быстро. — «Компенсация в случае досрочного расторжения по инициативе Супруга составляет три миллиона рублей». Три миллиона. Ремезов знает тебе цену. Я вот не знал.

Я выхватываю у него листы. Руки трясутся так, что бумага шуршит. Я собираю остальные с асфальта, мокрые, грязные, с отпечатками подошв, и запихиваю в папку. Застёжка не защёлкивается. Я прижимаю папку к груди.

— Я ничего не видел, — говорит Эдуард ласково. — Правда. Зачем мне видеть? Это ваши семейные дела. Ваня, пошли.

Он берёт Ваню за руку. Ваня стоит, не двигается. Смотрит на меня, на папку у меня в руках, на грязные листы. Он не понимает, что в них. Он понимает, что маме страшно. Он видит это по моему лицу, как видел год назад, в коридоре, когда я шла проверять плиту в четвёртый раз.

— Мам, — говорит он. — Что это?

— Бумаги, Ванечка. Взрослые бумаги.

— Мама подписала с дядей бумагу на год, — говорит Эдуард, не повышая голоса. — Через год она с ним разведётся. Как со мной. Мама со всеми разводится, сынок. Ты же знаешь.

— Эдуард...

— Я же для его пользы, Оля. Ребёнок должен знать правду. Ты сама всегда это говорила.

Ваня переводит взгляд с меня на него. С него на меня. Лицо у него белеет, губы дрожат, и я вижу, как он сжимает кулаки в карманах кофты, как натягивается ткань.

— Ваня, — говорю я. — Это не...

Он выдёргивает руку из отцовской ладони. Резко, со всей силы. Отступает назад, от нас обоих. Рюкзак сползает с плеча и падает на асфальт рядом с моей помадой.

— Я хочу домой, — говорит он.

Тихо. Сквозь зубы. Глядя в пустоту между мной и отцом. И от этой тишины мне страшнее любого крика, потому что мы с Эдуардом оба не знаем, какой дом он имеет в виду.

Глава 11


POV: Станислав

— Положите папку.

Ольга вздрагивает и оборачивается. Сейф у неё за спиной открыт, дверца распахнута, внутри горит маленькая лампочка. Красная папка у неё в руках, прижата к груди. Одиннадцать сорок пять ночи. Она в той же кофте, в какой вернулась днём, и на подоле пальто, брошенного на кресло, засохли грязные брызги со школьного двора.

— Я думала, вы спите, — говорит она.

— Я слышал, как пищит кодовый замок. Шесть цифр. Шесть писков.

— Код дали вы. Пункт шестой. Доступ у обоих.

— Доступ, — соглашаюсь я. — Пункт шестой. Куда вы её несёте?

— Ему.

— Сейчас? В полночь?

— Он не спит. Он никогда не спит, когда выигрывает. — Она стискивает папку крепче. — Я напишу ему, что еду. Он откроет.

Я закрываю за собой дверь кабинета, оставляя замок в покое, и прислоняюсь к ней спиной.

— Ольга Валерьевна. Сядьте.

— Я не хочу сидеть.

— Тогда стойте. Но поговорите со мной пять минут. Потом, если захотите, Паша вас отвезёт. Я сам открою ворота.

Она смотрит на меня с недоверием. Губы обкусаны, на нижней снова та трещинка. Глаза сухие и красные. Она не плакала. Я знаю, что она не плакала, потому что с трёх часов дня, когда Паша привёз её от школы, я слушаю тишину в её комнате. Шесть часов тишины.

— Пять минут, — говорит она.

— Почему сейчас?

— Вы знаете почему. Я вам рассказала.

— Вы рассказали, что Эдуард прочитал договор. Что сказал Ване про развод через год. Что Ваня крикнул. Дальше вы ушли к себе и закрыли дверь. Дальше я ничего не знаю.

— Дальше Кира увела его в машину, — говорит она глухо. — Взяла за руку и увела. Он не сопротивлялся. Он шёл и смотрел под ноги. А Эдуард постоял со мной ещё минуту, поправил часы и сказал: «Ты же понимаешь, что ты сделала с ребёнком». И уехал.

— Это сделал он.

— Это сделала я. Я принесла эту папку. Я уронила сумку. Я вышла за вас замуж на год.

— Вы вышли за меня замуж, чтобы вернуть сына.

— И теперь мой сын думает, что мама со всеми разводится. — Её голос ломается. — Вы слышали его лицо? Простите. Вы видели его лицо? Нет, вы не видели. А я видела. Он смотрел на меня глазами Эдуарда. Как на сумасшедшую.

— И вы решили отдать папку.

— Он хочет папку. Он отдаст Ваню за папку.

— Откуда вы знаете, что он хочет папку?

Она молчит. Секунду, две. Отводит глаза к окну, к темноте сада.

— Догадалась, — говорит она.

Она врёт. Я вижу это ясно, до мелочей. Она врёт мне пятый день, с той среды, с ужина с Алей. И сейчас я понимаю, о чём она врёт.

— Вам сказала Аля, — говорю я.

Ольга бледнеет.

— Нет.

— Аля. Пока я бегал к машине за таблетками. Она вам что-то сказала, и с тех пор вы не смотрите мне в глаза, когда я спрашиваю про неё.

— Станислав...

— Мне не нужно, чтобы вы мне пересказывали. Если Аля просила молчать, молчите. Я спрошу её сам. Когда смогу. — Я отталкиваюсь от двери и подхожу к столу, обходя её стороной. Опираюсь на него ладонями. — Но послушайте меня. Пять минут ещё не прошли.

Она стоит у сейфа. Папка у груди.

— Три года назад, — говорю я, глядя на столешницу, — Аля работала у него ассистенткой. Четвёртый год. Она пришла туда после института, восторженная, с горящими глазами. Говорила: «Стас, он гений, он спасает семьи». Она записывала клиентов, вела его расписание, подавала ему кофе и бумаги. Подписывала бумаги. Пачками. Не читая. Он говорил: «Алиночка, вы мне доверяете? Вот и подпишите». Она доверяла.

— Я знаю, — тихо говорит Ольга. — Я её видела. В холле. Она сидела за стойкой.

— Потом он начал работать с ней. Лично. Как с клиенткой, только даром. Он говорил ей, что у неё проблемы с мужем. Что муж её не ценит. Что она сама не умеет любить и поэтому её никто не любит. Год. Каждый день. По десять минут после работы. Знаете, что такое год по десять минут в день?

— Знаю, — говорит Ольга. — Двенадцать лет по десять минут в день.

Я поднимаю на неё глаза. Она стоит неподвижно, и папка у неё в руках опустилась чуть ниже, к животу.

— Муж от неё ушёл, — продолжаю я. — Костя. Хороший парень, механик, простой. Он не понимал, что с ней. Она перестала есть, перестала спать, плакала ночами и говорила, что сама всё разрушила. Он собрал вещи и ушёл к брату. Она звонила мне. Дважды. Первый раз в марте. Я был на открытии третьей студии, держал в руках ножницы для ленточки, и сказал ей: «Аля, перезвоню». Второй раз в мае. Я был в Казани, смотрел помещение, и сказал: «Аля, давай в выходные». В выходные я тоже не позвонил.

Ольга молчит.

— В ноябре мне позвонила мама. Сказала: «Приезжай к Але. Срочно». Я приехал. Аля сидела на полу в прихожей. Она весила сорок один килограмм. Она повторяла его слова, его, слово в слово, как попугай: «Эдуард Платонович говорит, я разучилась любить». Я сидел рядом с ней на полу и не знал, куда деть руки. Я, человек, держащий в голове цены на девятьсот позиций в пяти городах, не знал, куда деть руки рядом с собственной сестрой.

— Станислав.

— Я год не замечал. Год. Потому что был занят. Потому что открывал студии, считал деньги, покупал помещения. Потому что мне было удобно думать, что у Али просто дурной характер. — Я выпрямляюсь. — Вот почему у меня эта папка, Ольга. Вот почему я на вас женился. Я однажды не вмешался вовремя. Больше я так не сделаю.

— И поэтому вы не дадите мне её отнести.

— Я не могу вам запретить. Пункт шестой. Доступ у обоих.

— Тогда почему вы стоите между мной и дверью?

Я смотрю. Действительно, стою. Между ней и дверью. Сам не заметил, как встал.

— Привычка, — говорю я.

— Контроль.

— Да. Контроль. Отец бы гордился.

Она делает шаг ко мне. Ещё один. Останавливается в метре. Папка у груди, гранат на пальце поблёскивает в свете настольной лампы.

— Если я отдам папку, — говорит она медленно, — он может отдать мне Ваню. Может. Один шанс из ста. Если я не отдам, он точно не отдаст. Так скажите мне, Станислав Игоревич, как бизнесмен. Какой вариант выгоднее?

— Как бизнесмен я скажу вам: никогда не отдавайте товар до оплаты. Он возьмёт папку и рассмеётся вам в лицо. Записи сотрёт. Через месяц на заседании Зотов покажет судье ваш брачный договор и скажет: «Видите, она продала мужа за папку, а теперь хочет продать папку за сына. Эта женщина торгует всем».

Ольга вздрагивает.

— А как человек? — спрашивает она.

— Как человек... — Я замолкаю.

Как человек я не знаю, что сказать. Как человек я протягиваю руку и беру её за запястье. Левое, с гранатом. Пальцы у неё ледяные, как всегда. Я накрываю их ладонью. Здесь кабинет, ночь, лампа на столе и её рука в моей. Смотреть некому.

Она смотрит на наши руки.

— Это для вида? — шепчет она.

— Здесь некому смотреть.

— Тогда зачем?

— Не знаю. — Я провожу большим пальцем по её костяшкам, медленно, по одной. Кожа сухая, тонкая, пахнет акварелью и мылом. — У тебя холодные руки.

Она поднимает на меня глаза. «Тебя». Я сказал «тебя». Я слышу это, и она слышит, и мы оба молчим.

— У меня всегда холодные руки, — говорит она. Тоже шёпотом. — Ты знаешь.

«Ты».

Папка медленно опускается. Ольга кладёт её на край стола, не отпуская моей руки. Красный картон ложится на столешницу, между нами, на расстоянии ладони.

— Он скажет Ване, что я его продала, — шепчет она. — Он скажет, что мама выбрала деньги.

— Он скажет это в любом случае. Отдашь ты папку или нет. Он уже сказал. Сегодня, у школы. — Я сжимаю её пальцы. — Оля. Послушай. Ваня сегодня крикнул «хочу домой». Ты сама сказала: он не знает, где его дом. Значит, его дом ещё можно построить. Здесь. С синим пледом и твоим небом над столом. Но если ты сейчас поедешь к Эдуарду с этой папкой, Ваня узнает другое. Что мама сдаётся. Что любую маму можно сломать, если правильно надавить. Что папа всегда побеждает.

Её губы дрожат. Она опускает голову, и лоб её почти касается моей груди. Почти. Сантиметр. Я чувствую тепло её дыхания сквозь рубашку.

— Я так устала, Стас, — говорит она в этот сантиметр.

— Я знаю.

— Я год воюю одна.

— Ты больше не одна.

Она молчит. Я держу её руку. Часы в коридоре бьют двенадцать, тяжело, двенадцать раз, и на каждом ударе её пальцы чуть заметно вздрагивают в моей ладони.

На двенадцатом она поднимает голову.

— А шрам? — спрашивает она. — Сейчас ночь. Ты обещал.

— Не сегодня. Сегодня твоя ночь. Моя будет потом.

Она почти улыбается. Почти. Отпускает мою руку, берёт со стола красную папку, поворачивается к сейфу. Кладёт папку внутрь. Закрывает дверцу. Шесть писков, замок щёлкает.

Потом она оборачивается ко мне, и я говорю ей фразу, ради неё я и стоял у двери. Она крутилась у меня в голове с трёх часов дня, с той минуты, когда Паша привёз её белую, как стена.

— Если ты сдашься, он победит Ваню.

Глава 12


— Сорок вторую ты не слушала.

Стас говорит это, не отрываясь от ноутбука. Пятница, девять вечера, его кабинет. На столе две чашки с остывшим чаем, мой красный блокнот, наушники с длинным проводом и флешка, торчащая из порта. За окном лупит дождь со снегом.

— Слушала, — говорю я. — Начало.

— Сколько минут?

— Двадцать. Может, тридцать. Там четыре часа, Стас. Четыре часа приёмной. Шаги, телефон, кофемашина, кто-то кашляет. Тишина. Я засыпала на ней дважды.

— Гоша её почистил.

— Какой Гоша?

— Звукорежиссёр. Записывает мне рекламу для студий. Я отдал ему копию в среду, ночью, после... — Он запинается. — После разговора у сейфа. Он вытащил из четырёх часов всё, где звучат голоса. Получилось одиннадцать минут.

— И ты их слушал?

— Нет. Я ждал тебя.

— Почему?

— Потому что это твоя флешка. Твоя история. Мне кажется, слушать её первым в одиночку нечестно.

Он говорит «твоя», и я замечаю, как спокойно звучит у него это слово, обыденно, как «соль» или «хлеб».

— Ты боишься, — говорю я.

— Чего?

— Услышать там что-то про сестру.

Он долго смотрит в экран.

— Да, — говорит он наконец. — Боюсь. Гоша сказал: «Там есть женский голос, кроме администратора». Больше он ничего не сказал. Я не стал спрашивать.

— А если там она?

— Тогда я хочу, чтобы рядом был человек, умеющий заставить кого-нибудь назвать пять синих вещей.

Я сажусь рядом с ним. На подлокотник его кресла, потому что второго стула в кабинете нет. Он двигается, освобождая мне место, и наши бёдра соприкасаются через ткань. Он не отодвигается. Я тоже.

С ночи в среду мы говорим друг другу «ты». Само собой. За завтраком в четверг он сказал «передай соль», и я передала, и только потом поняла, что отчество из его речи пропало. А вечером я сказала «Стас, у тебя рубашка навыворот», и он посмотрел на рубашку, потом на меня, и улыбнулся. Улыбнулся по-настоящему. Я никогда не видела, как он улыбается. У него ямочка на левой щеке. Одна.

— Ты звонила сегодня? — спрашивает он. — Пятница.

— В семь. Эдуард ответил. Сказал, что Ваня делает уроки и не может отвлекаться. Что после среды у мальчика стресс. Что он, как психолог, рекомендует паузу в общении. На две недели.

— До заседания.

— До заседания.

Стас кладёт руку мне на колено. Просто кладёт. Ладонь тёплая, тяжёлая. Я смотрю на неё, на белые шрамы на костяшках, и не убираю.

— Две недели, — говорю я. — Он отнимет у меня две среды подряд.

— Он отнимет у тебя два звонка. Среды он отнять не может. Среды твои.

— Как это?

— Ты рисуешь по средам. Он не может запретить тебе рисовать. Нарисуешь два неба, и я повешу их рядом с первым. Когда Ваня приедет, их будет три.

— А если он не приедет?

— Тогда мы продолжим вешать. Стена большая.

— Включаю? — говорит он.

— Включай.

Он кликает. Из динамиков ноутбука шуршит. Шаги по плитке. Звонок телефона, далёкий, приглушённый. Голос девушки: «Центр „Гармония“, добрый день, слушаю вас» Я вздрагиваю.

— Это она, — говорю я. — Голос знакомый.

— Это другая, — говорит Стас. — Сменщица. У Али был второй администратор. Слушай дальше.

Фрагменты сменяют друг друга. Пожилой мужчина спрашивает, где туалет. Женщина плачет и просит воды. Курьер требует подпись. Минута, две, три. Я кручу на пальце гранат, и он стучит о край подлокотника. Стас кладёт свою руку поверх моей. Стук прекращается.

Седьмая минута. Скрип двери. Шаги, мужские, неторопливые, мягкие, с перекатом с пятки на носок. Я узнаю эти шаги. Двенадцать лет я слышала их в нашей прихожей.

— Алиночка, — говорит Эдуард из динамиков.

Стас замирает. Ладонь на моей руке становится каменной.

— Да, Эдуард Платонович. — Второй голос. Женский, тихий, чуть хриплый. Голос, звеневший в понедельник над наполеоном, пока мать Стаса рассказывала про его детство.

Аля.

— Ты закончила с журналом?

— Почти. Осталась среда.

— Брось среду. У меня к тебе дело. Деликатное. — Пауза. Звон чашки о блюдце. — Помнишь мою жену? Она приходила за мной в четверг.

— Ольгу Валерьевну? Помню. Она меня угостила мандарином.

Я закрываю глаза. Я помню этот мандарин. Холл центра, серая стойка, худенькая рыжая девочка с усталыми глазами. Я протянула ей мандарин из сумки, потому что вид у неё был голодный, с самого утра. Она покраснела и сказала «спасибо».

Я её помнила. Все эти недели. Просто не знала, что это она.

— Мне нужно, чтобы ты подготовила папку, — говорит Эдуард. — На Ольгу Валерьевну. Пока просто папку. Пустую. Заведи карточку клиента. Укажи дату первого обращения. Прошлый сентябрь.

— Но она не обращалась, Эдуард Платонович. Она просто приходила за вами.

— Алиночка. — Голос Эдуарда становится мягче. Ещё мягче. Таким мягким он становился со мной, когда я собиралась возразить. — Ты мне доверяешь?

Тишина. Долгая. Шуршит бумага.

— Доверяю.

— Вот и умница. Я же не прошу тебя ничего придумывать. Я прошу завести карточку. Это формальность. Просто на будущее. Видишь ли, у нас с женой... непростой период. Я боюсь, что однажды мне придётся защищать сына. От неё. Понимаешь?

— От Ольги Валерьевны? Она же... Она мне показалась хорошей.

— Тебе многие кажутся хорошими, Алиночка. Это твоя слабость. Мы с тобой над этим работаем. — Звон ложки. — Ольга Валерьевна нестабильна. Она забывает выключить плиту. Она плачет по ночам. Она проверяет замки по пять раз. Мне нужна некомпетентная мать. Документально. Через год, через два. Когда понадобится. Пусть лежит. Подпиши вот здесь, как администратор приёма.

Тишина.

— Где подписать? — спрашивает Аля.

— Вот здесь. И здесь. Умница.

Шорох ручки по бумаге. Шаги. Скрип двери. И снова тишина, долгая, только гудит кофемашина и где-то далеко звонит телефон.

Стас нажимает на паузу.

Я не дышу. Смотрю на экран, на застывшую звуковую дорожку, на ровную зелёную линию тишины. «Прошлый сентябрь». Я ушла от него полтора года назад. Он готовил это за полтора года до моего ухода. Он заводил на меня карточку, когда я ещё варила ему борщ и гладила рубашки. Когда я ещё целовала его в прихожей перед работой.

«Она проверяет замки по пять раз».

Я никогда не проверяла замки по пять раз. Плиту — да. Плиту я начала проверять потом. Через полгода. Когда он стал говорить мне, что я забываю её выключить. Каждый вечер. Мягко. Заботливо. «Оленька, плита опять горела. Ты устала. Я же для твоей пользы говорю».

Он сначала написал это на бумаге. Потом сделал это со мной.

— Какая дата? — спрашиваю я. Голос чужой, сиплый. — Дата записи. В свойствах файла.

Стас кликает правой кнопкой. Свойства. Дата создания.

Третье октября. Три года назад.

— За месяц, — говорит он. Очень тихо. — За месяц до того, как я нашёл её на полу в прихожей.

Он встаёт. Моя рука соскальзывает с его колена. Он отходит к окну, стоит спиной ко мне, смотрит на дождь со снегом, и плечи у него под тонким свитером напряжены так, что видна каждая мышца.

— Стас.

Он не оборачивается.

— Стас, она не понимала. Ты слышал её голос. Она спросила: «Она же хорошая?» Он её задавил. Он делал с ней то же, что со мной. «Ты мне доверяешь». «Это твоя слабость». «Мы над этим работаем». Это его слова, Стас. Слово в слово. Я их знаю.

— Она подписала.

— Она подписала, потому что...

— Она подписала документ, по нему моя жена потеряла сына.

bannerbanner