Две судьбы Хальвдана Черного

– Да я же Торгерд! Забыла? Мы виделись в Средней Ограде, в домике Исвильд-пророчицы.

– Неправда. Я помню Торгерд – она старуха. А ты моложе меня. Ты – ее внучка?

– Нет, дитя, я и есть Торгерд. – Хозяйка с ласковой снисходительностью тронула маленькой белой ручкой чумазую щеку Хадды, и обращение «дитя» вовсе не казалось насмешкой. – Ты видела меня в самом конце года, когда я была старухой. Йоль миновал, начался новый год, и теперь я вот такая. Месяц за месяцем я буду стариться и к следующему Йолю опять стану дряхлой. Так расскажи, зачем ты забралась так далеко на север? Дальше живет только Матушка Хюндла. Она меня и послала тебя отыскать и привести. Иначе не знаю, нашлась бы ты до того, как растают все снега Йотунхейма!

– Мне надо к Трюму Старому! – повторила Хадда. – Можешь указать, где он живет?

Торгерд осмотрела ее, будто подыскивая ответ, потом кивнула:

– Пойдем!

Ей пришлось протянуть руку и помочь Хадде подняться. Коренастая Хадда по виду весила вдвое больше, однако Торгерд подняла ее на ноги так легко, будто она не весила вовсе ничего.

Первой подойдя к двери, Торгерд распахнула ее.

Какое-то время они молча смотрели. Метель улеглась, сумеречный воздух был неподвижен и прозрачен. В темно-синем хрустальном небе ходили голубые, лиловые, зеленые полотна живого света; дрожали, колебались, перетекали одно в другое, играли оттенками, меняли цвета. Отблески их падали на безоглядные просторы засыпанных снегом гор северного Йотунхейма – крутые, скалистые, безжизненные, те упирались вершинами в само небесное сияние. И, сколько хватало глаз, ни одного следа. Ни одна снежинка не была сдвинута с места, чтобы нарушить безупречную гладкость снежного покрывала.

– Трюм живет вон там! – Наконец Торгерд прервала молчание и показала на одну из дальних гор.

Хадда осторожно приблизилась, встала рядом с ней в проеме двери и вгляделась. На первый взгляд гора отличалась от обычных только размерами: на голову выше прочих, она явно господствовала над ними. Вглядываясь, Хадда увидела и другое: над той горой играли более яркие вспышки небесного света.

– Вон его чертог – Трюмхейм, – сказала позади нее Торгерд. – Там вечно идет веселье, а сейчас особенно бурное – ведь Йоль. Ты прошла мимо него – не заметила в метели. А потом у тебя кончились силы, и если бы не Матушка Хюндла…

– Мне нужно туда. – Хадда почти перебила ее.

– Ты не знаешь, чего хочешь.

– Еще как знаю!

– Ты слишком мала, дитя. – Торгерд окинула ее измерительно-сочувствующим взглядом. – Перед Трюмом, его домочадцами и гостями ты не больше мышонка. Они затопчут тебя и даже не пожалеют, потому что не заметят.

– Но мне нужно туда! – Хадда нахмурилась. – Мне нужно повидаться с Трюмом.

– Что у тебя за нужда?

– Ты знаешь, если ты была тогда в избе у Исвильд! Этот жабий выкидыш, Хальвдан из Агдира, насадил моего отца на копье! Снял с него шкуру, отрубил ему голову, разделал тушу и отвез к себе домой, чтобы поджарить и подать на стол! И вы думаете, я ему это прощу? Я отомщу! Я имею право на месть! А Трюм должен мне помочь, он ведь конунг в Йотунхейме.

– Какой помощи ты от него ждешь?

– Мне нужно больше сил. Этот жабий родич происходит от старого Торри и от Фрейра с Герд, через их сына Фьёльнира. На него не действуют наши чары – потому он и смог одолеть отца. – Хадда насупилась. – А теперь он отнял силы и удачу моего отца, к нему еще труднее стало подступиться. Мне нужно больше сил. Только Трюм может мне дать, сколько нужно. Сделать меня умной, ловкой, сильной и могущественной. Как ты. Проведи меня к нему. Он – конунг, он должен заботиться о сиротах и стоять за честь нашего народа! А у меня других защитников нет.

Торгерд оглядела ее еще раз, потом кивнула:

– Ну, как знаешь.

Она повернулась и вынула из-за двери две пары широких лыж.

Вскоре две лыжных колеи пролегли через склоны и долины. Впереди сноровисто мчалась тонкая фигурка в широком, туго подпоясанном синем платье и в красной шапочке, и желтовато-белые косы вились по ветру за ее спиной. Вторая старалась не отстать, но до той ловкости ей было далеко – она напоминала колючего ежа, вставшего на лыжи. Беловато-голубое сияние неба над их головами постепенно переходило в изумрудно-зеленый. В какой-то миг Хадде показалось, что вдоль их пути бегут какие-то звери – не то псы, не то волки, со шкурами снежной белизны. Но стоило повернуться голову – она не увидела никого.

Приближаясь, гора Трюмхейма делалась все больше и больше. Сперва она заслонила долину, а потом и небо. Теперь сияние грело лыжницам только спины, а впереди была мгла. Однако Торгерд так же уверенно прокладывала путь, и Хадда следовала за ней. Усиливался шум. Хадда уже разбирала громкий рев множества глоток; стоило представить ширину этих глоток, и пробирал холодок. Звенели струны, производя такие колебания воздуха, что Хадда с трудом удерживалась на ногах. Но упрямо шла вперед: мелькающая впереди синяя с красными полосками на плечах фигурка Торгерд тянула ее за собой, за ее летящие светлые косы хотелось ухватиться, и Хадда изо всех сил налегала на шест, которым отталкивалась от снега.

А потом на нее пролился, обрушился лавиной исполинский пир в чертоге конунга Йотунхейма – свет всех мыслимых оттенков, громоподобные голоса, грозовые раскаты хохота, ледяной звон посуды, пряные запахи мяса и пива. Оглушенная всем этим, Хадда не успела остановиться и наткнулась на Торгерд – та снимала лыжи. Дверной проем перед ними уходил ввысь и вширь так далеко, что краев было не видно. Знаками Торгерд показала, чтобы Хадда отвязала лыжи. Потом крепко взяла ее за руку холодной сильной рукой и потащила за собой.

Простой смертный человек не смог бы здесь ни дышать, ни двигаться. Даже у Хадды закладывало уши от грохота, в котором она с трудом различала отдельные голоса – хохочущие, кричащие, поющие. Конунг Йотунхейма любил повеселиться, и пир у него в чертоге не прекращался никогда. Хадда знала об этом, но думала, что сумеет упросить его уделить ей немного внимания. Теперь же она понимал, что до него ей просто не докричаться – уж слишком она мала по сравнению с прочими его гостями. Все йотуны – оборотни, и Хадда умела менять облик с человеческого на звериный и обратно, но менять свои размеры она не могла и теперь не понимала, живые существа ее окружают или живые горы. То и дело рядом что-то двигалось – настолько огромное, что она не могла охватить это взглядом, даже подняв голову. От неожиданности и испуга Хадда шарахалась из стороны в сторону, и если бы не Торгерд, не выпускавшая ее руки, уже попала бы кому-нибудь под ноги или даже в рот. Именно так: Хадде казалось, что она проходит по краю круглого ковра шириной шагов в десять, как вдруг этот ковер вознесся вверх, прямо к пещере чьего-то распахнутого рта, в частокол острых зубов – это оказалась лепешка. Торгерд вовремя сдернула ее, иначе хозяин засунул бы в пасть лепешку вместе с Хаддой, разжевал бы и проглотил, отметив, самое большее, что к угощению прилипла не то мошка, не то мышка.

А Хадда и не заметила, что они идут уже не по полу, а по длинному столу. Здесь их не могли затоптать, но опасность не уменьшилась: по столу грохотали кулаки величиной с пригорок, вонзались ножи с лезвиями длиннее, чем сама Хадда. Теперь приходилось уворачиваться от брошенных костей – каждая могла пришибить существо вроде Хадды насмерть. Она слышала, как высоко над ее головой клацают зубы, чавкают огромные пасти. Кто-то икнул, и ее затылок обожгло ледяное дыхание с запахом пива. Хадда уже и не помнила, зачем сюда пришла, и старалась лишь не отстать от Торгерд.

И вдруг услышала ее имя.

– Торгерд! – прогрохотало где-то впереди выше. – Кого я вижу – малышка Торгерд! Вот так радость! Поди сюда, поцелуй меня, моя ягодка! В эти первые дни на тебя особенно приятно посмотреть.

Торгерд остановилась и выпустила руку Хадды. Та подняла голову: прямо перед ними возвышалась… возвышалось нечто, похожее на заснеженную гору, но на ней было лицо. Лицо с серо-бурой жесткой кожей, цвета камня, каменные же складки морщин, мощный орлиный нос. Лицо окружали снежно-белые спутанные волосы, спускавшиеся куда-то вниз. Такая же огромная белая борода спадала на грудь и длинным потоком ложилась на стол. Глаза… Впервые встретив их взгляд, Хадда зажмурилась: они не имели постоянного цвета, в них играли переливы тех же цветов, что и в небе над Йотунхеймом, – зеленовато-голубые, беловато-лиловые. Она сразу поняла: в три дня Йоля эти глаза были пламенно-красными. Как хорошо, что в ту ночь она сюда не дошла!

Повеяло холодным ветром – конунг Йотунхейма протянул к двум гостьям руку величиной с ветвь Иггдрасиля, с каменной ладонью, где десяток крошек вроде Торгерд и Хадды могли бы весело водить хоровод.

– Не на ту напал, конунг! – весело крикнула Торгерд. – Пообещай, что будешь держать пасть плотно закрытой! И не дышать! Не хотела бы я вдруг очутиться у тебя в животе, просто потому что ты взял да и вдохнул! Я помню, как ты в прошлый раз пошутил!

Горы содрогнулись, лавины обрушились – это йотуны вокруг стола разразились хохотом. Гости Трюма любят посмеяться, и насмешить их нетрудно. А здесь, за его столом, сидели только самые древние и крупные – из тех, что, заснув, в глазах людей становятся горами.

– А я помню, как ты меня лягнула в ноздрю! – не остался в долгу Трюм.

– Ага, а ты чихнул, и я улетела прямо на грудь к Бели! Как хорошо, что у него такая мягкая борода!

– Бели, убирайся! – рявкнул куда-то вдаль стола Трюм, грозно сдвинув брови. – Я ревнив, ох как я ревнив!

– Ты мне не муж! – Торгерд горделиво подбоченилась. – Когда понадобится, я выберу кого-нибудь помоложе и покрасивее! А пока могу таскать за бороду кого хочу!

– Я стану таким, как ты захочешь дорогая! Сделаю себе золотые усы и самоцветные очи. Иди же сюда!

– Обещай не вдыхать!

– Обещаю, обещаю! Не хотел бы я ненароком проглотить тебя, крошка. Твоим маленьким ножкам долго придется блуждать по моим кишкам, пока ты найдешь выход наружу!

Исполины захохотали еще громче, воображая этот путь и этот выход. Торгерд тем временем отважно встала на ладонь Трюма; он медленно поднял ее, она ловкой белкой перескочила на его бороду и побежала вверх, придерживаясь за пряди. Добежав до рта, Торгерд потянулась и чмокнула нижнюю губу Тюма, как могла бы поцеловать валун. А потом сразу прыгнула вниз, держась за прядь бороды, и заскользила назад к столу. Йотуны хохотали, радуясь ее отваге и ловкости.

– Ты посидишь с нами, Торгерд? – спросил Трюм. – Хоть Йоль и закончился, у нас еще вдоволь мяса и пива. Ума не приложу, откуда оно берется, а?

Эта шутка взывала новую лавину грохота.

– Я пришла, не одна, а с подругой! – Торгерд обернулась и показала на Хадду. – Ее ты тоже должен угостить.

– С подругой?

Белоснежная горная вершина чуть наклонилась, на Хадду повеяло плотным холодом. Только упрямство помогло ей не упасть под этим взглядом и не свернуться в комочек.

– Ну и велика же твоя подруга! – уважительно протянул Трюм. – Она одна съест все наше мясо и пиво выпьет в один глоток! Нелегко мне будет прокормить ее!

– Тогда предложи ей выкуп, чтобы она не оставила тебя и гостей голодными! – словно подхватывая шутку, предложила Торгерд.

– Выкуп?

Глаза Трюма на миг стали чисто-голубыми и острыми, как ледяные стрелы. Снежный исполин любил посмеяться, но не был глуп. Он пережил потоп, когда кровь убитого Имира заливала миры, все живое родилось и выросло у него на глазах. Он сразу чуял, когда от него чего-то хотели.

– Какой же выкуп желает твоя подруга?

– Как зовут эту милашку? – прогрохотал сбоку другой йотун.

– Ее зовут Хадда. Давай, Хадда, расскажи конунгу, что у тебя за нужда.

Именно этого Хадда хотела, ради этого пришла сюда, пробиваясь через пургу, едва не поплатилась жизнью. Но сейчас, когда миг настал, она была бы рада, если бы Торгерд и дальше вела беседу за нее. Звонкий голосок Торгерд без усилий разносился по огромному чертогу, а Хадда едва смогла выдавить из пересохшего горла что-то вроде «хрр…».

– Хрю? – усмехнулся Трюм. – Неужели бедняжка не умеет говорить? Эй, подать нам пива речи!

Какая-то гора прошла мимо, и перед Хаддой на стол упало нечто величиной с избушку Торгерд. Только золотое. Проморгавшись, Хадда увидела чашу вдвое выше ее самой, из чистого золота; на золотых боках танцевали тонкие фигурки людей с оленьими рогами и копьями в руках. С края чаши плеснула темная волна, покатилась по столу, пеной подползла к ногам Хадды. Взвизгнув, Хадда отскочила, уже почти не замечая хохота йотунов. Кричала что-то Торгерд. Потом огромная рука опустила в чашу резную ложку, зачерпнула и положила на стол перед Хаддой.

– Выпей! – крикнула Торгерд. – Иначе конунг обидится!

Обижать конунга Хадда не собиралась. Черпало ложки для нее было как лохань; наклонившись, она двумя руками, как из родника, зачерпнула темного пива, поднесла к лицу и выпила.

Пиво Трюма показалось ей холодным как лед, но сразу согрело. В нем была и медовая сладость, и терпкая горечь еловой хвои, и запах спящих цветов. Кровь вспыхнула и заискрилась, и на Хадду вдруг накатило воодушевление.

– Благодарю тебя, могучий Трюм, конунг Йотунхейма! – закричала она, отважно глядя прямо в каменное лицо, окруженное прядями метели. Глаза на нем потемнели и стали отливать зеленью. – Славься, Трюм, отец снегов и льдов, владыка бурь, повелитель зимней ночи! Все йотуны земли и камня, инея и льда повинуются тебе! Выслушай меня, позволь мне рассказать тебе, могучему владыке, мою нужду!

Пиво и впрямь было волшебным: заранее думая об этой встрече, Хадда не ждала, что ей будет так легко говорить с ним.

Трюм благосклонно кивнул и поднял густую белую бровь.

– Мое имя – Хадда, отец мой звался Большой Вепрь. Несколько дней назад, перед Йолем, хотел он потешиться охотой и вышел в леса Агдира, что в Средней Ограде. Он выбрал себе на добычу человечишку, что носит имя Хальвдан сын Асы. Но тот коварно ударил его копьем и пронзил насквозь! А потом отделил ему голову, снял шкуру, разделал его тело, отвез к себе домой и стал кормить его мясом своих домочадцев! Он принес часть мяса в жертву Фрейру, как положено у людей!

– Фрейру! – грозно повторил Трюм; его глаза вспыхнули фиолетовым, малиновым и красным, стали пугающими и опасными, как кузнечные горны Свартальвхейма. – Фрейру, ты говоришь?

Мало найдется асов ненавистнее для Трюма, чем Фрейр, брат Фрейи. Разве что сам Тор, обманувший его женским платьем, когда Трюм похитил у Тора молот и пытался в обмен получить в жены Фрейю.

– Да, ведь он – его потомок. Но не годится, чтобы наш народ приносили в жертву ванам из Асгарда! Они и так отняли у нас слишком много – Светоносную Герд, наше солнце! Мы пока не можем вернуть ее, но мы можем отомстить!

– Отомстить! – крикнул Трюм и хватил кулаком по столу с такой силой, что подпрыгнула и Хадда, и золотая чаша, волна плеснула через край и покатилась, как язык прибоя по морскому песку. Торгерд взвизгнула и отскочила, спряталась за какой-то миской. – Я не позволю, чтобы Фрейр и его выродки безнаказанно поедали моих подданных!

– Дай мне мудрости и сил, чтобы я могла справиться с ним! – Хадда протянула к нему руки. – Дай мне хоть малую часть твоих чар, отец льда!

Она едва слышала сама себя: йотуны вокруг ревели «Меесть!», стучали кулаками, так что Хадда невольно подскакивала.

– Хватит ли у тебя упорства, маленькая свинка? – Смотревшие на нее с высоты глаза снова были голубыми и холодными, как льды Йотунхейма. – Если я дам тебе немного силы, ты уже не сможешь отказаться от дела.

– Хватит! Я не сойду с тропы, пока не отомщу! Днем и ночью я буду преследовать его, как его собственный хвост… то есть тень, я разрушу все его замыслы, я под каждый его шаг подложу камень!

Хадда все стояла, протянув вверх сложенные лодочкой руки, будто ожидала, что сила упадет туда каплей меда.

– Хорошо. Держи.

Трюм поднес руку к бороде, вынул оттуда короткий белый волос и протянул Хадде.

– Носи его с собой. Он даст тебе ума, мудрости, сил, упорства… и красоты, – добавил Трюм, окинув Хадду снисходительным взглядом. – В борьбе с мужчинами одного ума тебе будет мало.

Хадда, повертев волос в руках – для нее он был толщиной с древесный побег, – обвязала его вокруг пояса.

И вдруг преобразилась. Черты лица выровнялись и пришли в соразмерность, лицо округлилось, курносый нос уменьшился, глаза раскрылись шире, а волосы, брови и ресницы так побелели, что казались заиндевелыми. Йотуны протяжно ахнули. Хадда, не сразу поняв, что с ней произошло, оглядывала себя, потом повернулась к золотой чаше – и ясно увидела свое отражение.

– Ах! Это я!

– Ты, ты! – подтвердила хохочущая лавина. – Такой красотке имя нужно получше. Зовись отныне Сванлида – Янтарная Метель!

– О Трюм! – взвизгнула Хадда. – О могучий владыка, дай я тебя поцелую!

– Нет, нет! – пробился сквозь хохот йотунов возмущенный голос Торгерд. – Не позволяй ей, конунг, я ревную!..

…Когда две девы вернулись в домик Торгерд, Хадда кинулась в угол, где было навалено множество серебряной посуды, выхватила чашу почище и стала в свете очага ловить собственное отражение. Тусклый образ расплывался, но главное сразу стало ясно: к ней вернулся широкий курносый нос и маленькие глазки – капли острым концом наружу.

– Жабьи яйца! – В досаде Хадда отшвырнула чашу. – Он что, обманул меня? Я опять прежняя!

– Нет. – Торгерд подняла чашу и поставила на полку. – Трюм не дал тебе нового облика, он показал видимость, морок, в который тебе облекаться, когда будешь делать свои дела. Но учти – на поддержание этого морока уходит сила. А он дал тебе не всю свою бороду, только маленький волосок. Рассчитывай, когда стоит тратить эту силу, а когда лучше обойтись тем, что имеешь от рождения.

– Тебе легко говорить – ты вон какая красавица! – обиженно буркнула Хадда.

Торгерд усмехнулась, и Хадда вспомнила: с каждым проходящим месяцем Торгерд будет стареть лет на пять-шесть, к осени на ее гладком лице появятся морщины, и к новому Йолю она станет дряхлой сгорбленной старухой.

– Ты научишь меня, как этим пользоваться?

Хадда и впрямь нуждалась в чужой мудрости, но своего ума хватило, чтобы это понять.

Торгерд подошла.

– Дай сюда.

Она сняла с пояса Хадды белый волос толщиной с древесный побег, сложила вдвое, переплела концы от середины, свернула в кольцо и надела на шею Хадды.

– Носи вот так. Никогда не снимай. Ты сможешь менять облик, то есть облекаться в морок, когда пожелаешь. Сможешь мгновенно переноситься в любое место. Накладывать чары и подменный облик на любую другую вещь и даже другого человека. Но главное, что я тебе советую, – обращайся к мощи Трюма, когда будешь думать, что тебе предпринять. Только тогда сила волоса будет не расходоваться, а подпитываться. Не стремись делать все своими руками – используй людей. Пойми, чего они хотят, где их выгоды совпадают с твоими, и направь их силы к себе на пользу. Сила волоска не вечна – однажды она закончится, так что не затягивай свое дело.

– Но у меня все получится? – Хадда с мольбой заглянула в продолговатые, обольстительные глаза Торгерд.

Та лишь усмехнулась и показала ей на лыжи у двери:

– Отдохнула? Пойдем, покажу тебе, как выбраться из долины.

– Но теперь ведь я смогу перенестись куда угодно!

– Не прямо отсюда. Здесь, в Трюмдалене, не действуют ничьи чары, кроме самого Трюма.

– Но твои же действуют!

На это Торгерд ответила еще одной снисходительной усмешкой.

За дверью ждал ездовой олень, запряженный в низкие санки. Торгерд правила, и стремительная езда не оставляла возможности еще поговорить. Торгерд провезла Хадду через две долины, потом высадила, снабдив все теми же лыжами и коробом с припасами, и указала путь.

Торопясь скорее применить свои новые возможности, Хадда встала на лыжи и бойко тронулась через долину на юг, к выходу в Среднюю Ограду. Стоя возле оленя, Торгерд смотрела ей вслед. В этой борьбе хюльдры и конунга многое уже предсказано, а значит, решено. Сбудется и то, и другое, как сама она сказала в избушке Исвильд перед Йолем. Хальвдан сын Асы исполнит и доброе предсказание, и злое. Вопрос лишь в том, в каком порядке. Это все и решит…[15]

Часть вторая

Погребальный корабль

Прядь 1

На Дисаблот – первый праздник наступающей весны, – Олав сын Гудрёда, конунг Вестфольда, всегда приезжал в усадьбу Скирингссаль. Залив Лаувик, близ которого она стояла, находился на южной окраине его владений, и сюда весна приходила чуть раньше, чем к вершинам Вика[16] – огромного залива, тянувшегося к северу. Окрестности Лаувика были особенным местом. Несколько десятилетий назад датские торговые гости – от Ютландии Лаувик отделяет полтора-два морских перехода через пролив Скагеррак – по соглашению между конунгами Дании и Гудрёдом Охотником, основали здесь вик, торговое место, где сами останавливались каждое лето. Лет за двадцать-тридцать торг разросся, обстроился, получил название Каупанг, и теперь часть населения оставалась здесь круглый год, а не только на время летних поездок. Жили здесь и уроженцы Вестфольда, и свеи, и даны, и фризы. Торговцы и ремесленники заселяли ближайшую к морю полосу пологого берега – там стояли в ряд их домишки с дверями, обращенными прямо к морю, – но у конунгов Вестфольда тоже имелось здесь жилье, и более древнее. Чуть дальше от моря, на небольшой возвышенности, откуда хорошо был виден Каупанг и залив, стоял Скирингссаль – медовый зал для священных пиров, вмещавший сотни человек. Неподалеку располагалась и конунгова усадьба с тем же названием, обиталище трех-четырех поколений Инглингов. Многие из них были погребены в этом же месте: их высокие курганы смотрели сверху на залив и на новый торговый поселок.

Олав конунг приехал в Скирингссаль вместе с женой, единственным сыном – Рёгнвальдом, и с дружиной из тридцати человек, с которой совершал зимний объезд своих владений. Отсюда, из Каупанга, он должен был вернуться на север, к вершинам Вика, где стояла его главная усадьба – Сэхейм, но после того, как отметит первый весенний праздник и проведет «борозду Тора». Действо это проводилось близ буковой рощи вдоль озера, отделенного от соленых вод залива Лаувик широкой каменной перемычкой. Там, вблизи погребального поля, усеянного большими и малыми курганами, располагался старинный хёрг – груда камней, где приносились жертвы богам земли, – и огороженное священное поле величиной двенадцать на двенадцать шагов. Обязанность провести плугом три первых борозды, пробуждая замерзшую землю, лежала на конунгах, и владыки Вестфольда эту священную работу проводили здесь, на южной окраине, где земля согревалась раньше, чем в горах.

На обряд «Торовой пахоты» собирался и торговый люд из Каупанга, и бонды из окрестностей с семьями. Вечером накануне теплый покой в Скирингссале заполнили гости: Олав конунг был щедр и любил собирать вокруг себя людей, а обладание богатейшим в Северных Странах виком давало ему возможность выставлять угощение несколько дней подряд на все большие годовые праздники. Настроение у дружины и гостей было приподнятое – зима идет к концу, вот-вот земля пробудится для посева. Вестфольд славился как самый плодородный край, пашни кормили его жителей, и «Торова пахота», дающая начало новому лету, для них была поистине началом новой жизни.

И, как всегда в подобные священные дни, в теплом покое завязался разговор о предках – тех, кто создает славу любого рода и заботится о сохранении его удачи.

– Слава богам, что наш конунг Олав не уродился в своего деда Хальвдана! – с гордостью рассказывали жители Каупанга приезжим торговцам. – Никогда не станет морить людей голодом! Старый Хальвдан золото раздавал так легко, будто на берегу моря его собирал, зато лишней краюхи хлеба у него было не допроситься. Потому его и звали – кто Щедрым, а кто Скупым, кому что было важнее.

– Да уж конечно, если всякое лето ходить по морям и не заботиться о хозяйстве, золото у тебя будет, а вот молока и хлеба днем с огнем не сыщешь! – говорила королева Торфинна, жена Олава. – Я рада, что мой муж не таков.

– Мой дед Хальвдан знал, что делал! – усмехнулся Олав. – Он и собирал золото в море – что ни лето, ходил в походы. Чтобы у людей не пропадало желание искать славы и добычи, им не следует слишком обильно питаться, так ведь можно растолстеть и утратить вкус к подвигам. Потому слава деда и гремела, что у него в дружине были худощавые, закаленные люди, и он не давал им возможности изнежиться, прибрести привычку нападать с острым железом только на жареную свинину. Зато золото всегда было у них перед глазами, не давая забыть, что приносит славу. Я слышал, дед и сам до старости оставался поджарым и жилистым, как двадцатилетний.

– И что – он погиб в битве и ушел к Одину? – спросил какой-то датский торговец.

– Нет, он умер от хвори. Хель вечно завидует Владыке Ратей, что у него в палатах множество героев, а у нее только старики и женщины. Иной раз ей удается похитить кого-нибудь, кого уже много лет ждали за столом в Валгалле. Хель сгубила деда, чтобы у нее в палатах было хоть сколько-нибудь достойных людей.