Рисуй, Громов

Марк же, удовлетворенный произведенным эффектом, откинулся назад и скосил взгляд на Влада. Тот уже беззвучно трясся, прикрывая рот ладонью от филигранной словесной подачи. Во всю показывал ему под партой большой палец. Уел красиво, не поспоришь. Главное, чтобы наставница вместо двойки на отработке шваброй по голове не прописала.

Марк протарабанив пальцами одной руки, уставился на Тамару Ивановну из-под полуприкрытых век. В его позе не было ни капли ученического страха — только презрение к школьным стенам и тем ярлыкам, которые на него так усердно вешали.

— Тамара Ивановна, вы бы поменьше чужие списки изучали. А то складывается ощущение, что жизнь будущего сокамерника интересует вас куда больше, чем работа. Или вам участковый вчера личный автограф оставил, раз вы о нём забыть не можете?

Класс аж прекратил шуршать бланками. Это был классический киношный момент — дерзкий, наглый вызов системе, брошенный в лоб учителю на глазах у притихшей толпы. Учительница от такого хамства — потеряла дар речи.

— Громов! Ты как разговариваешь?! Вон из класса! К директору! — сорвалась на визг учительница, тыча пальцем в сторону двери.

— Не надо на меня орать! — ударил он по столу.

Хлесткий удар ладони Марка о парту прозвучал в класса как выстрел в упор.

Люди синхронно вздрогнули. По кабинету пролетел коллективный, судорожный выдох. Пашка с соседнего ряда рефлекторно отшатнулся назад, едва не перевернув свой стул, а девчонки на центральных рядах испуганно зажали рты, перестав дышать. Чей-то телефон полетел на пол. Кабинет русского языка превратился в пороховую бочку, где фитиль уже догорал. Даже неисправимый Влад на долю секунды перестал ухмыляться, замерев с поднятым маркером в руке — он хорошо знал, что если Громов переходит на физические жесты, шутки заканчиваются.

Но сильнее всего этот удар рикошетом треснул по Алисе.

Она вросла в пол, чувствуя, как от вибрации внутри все болезненно сжалось. Алиса вцепилась пальцами в края полосатых брюк, впиваясь ногтями в плотную ткань до неприятных ощущений.

Она смотрела на широкую, тяжело вздымающуюся спину Марка, и перед её глазами прокручивались кадры вечера. Этот парень, что одним ударом держал в ужасе учителя, вчера прятал лицо в ее плече. Внутри бушевал конфликт: ей было безумно не по себе от агрессии, но одновременно ее художественная натура с извращенным восхищением фиксировала то, как яростно ходят желваки на челюсти.

Катя превратилась в каменное изваяние. Ее ноготки со скрипом проехались по экрану телефона, оставляя на защитном стекле невидимые царапины. Она привыкла видеть Марка дерзким, но неприкрытая грубость в адрес учителя на глазах у Соколовой пугала ее, лишая остатков девичьего превосходства.

Был у них один вечер, когда Катя решила устроить ему сцену ревности из-за какой-то девчонки в клубе, наивно полагая, что имеет право голоса в его жизни. Она привыкла, что все парни вокруг заглядывают ей в рот, и ждала от Марка оправданий. Вместо этого Громов затащил ее за угол неонового фасада, в кирпичную подворотню, подальше от музыки. Не стал оправдываться и падать на колени, доказывая, что он не виноват. Толкнул и сорвался на крик: "Умерь свой пыл. Границы не путай. Моя жизнь — это мое дело. Ещё один такой концерт, и мы с тобой расходимся. Навсегда". Он тогда со всей силы пнул камень, после оставив Катю наедине с мыслями. Девушке было так нереально, физически страшно, что подкосились ноги. Катя полночи проплакала в подушку, пообещав себе больше никогда не лезть к нему под кожу. Только вот как вышло: сама же изменила, выставив Марка подлецом.

И теперь этот ужас вернулся. Только Марк срывал петли на глазах у Соколовой.

Учительница отшатнулась к самой доске, хватая кончиками губ воздух, словно ей не хватало кислорода. Удар Марка по парте поставил окончательную точку в их школьной иерархии — он больше не был учеником, которого можно было выгнать. Он был тем, с которым никто не знал, что делать.

Он поднялся, продемонстрировав свою массивность. Сгреб со стола пустой бланк контрольной работы, скомкал его в бумажный шар и забросил в мусорное ведро у доски — идеальное попадание без единого промаха.

— Всего доброго, — бросил он.

Громов развернулся, на ходу мазнув кулаком по плечу Влада, мол, «я на улицу, догоняй». Прошел к выходу и хлопнул дверью, оставив одиннадцатый класс в состоянии торможения.

Тамара Ивановна потянулась к стакану с водой, а по рядам тут же пронесся шквал комментариев. Одноклассники оборачивались друг к другу, бурно обсуждая, а Пашка восхищенно присвистнул под нос.

Влад, ничуть не удивленный выходкой друга, довольно ухмыльнулся, будто Громов только что выдал идеальный панчлайн, который они репетировали утром. Воспользовавшись тем, что Тамарка капала себе корвалол, Влад не стал тратить время на уговоры Соколовой. Экзамен по русскому в его личной шкале ценностей только что проиграл зову друга.

Он с кошачьим изяществом поднялся с места, даже не потрудившись закрыть пустую тетрадь. Вместо этого Влад картинно, двумя пальцами подцепил свой портфель за одну лямку, лихо закинул его за плечо и, проходя мимо парты Алисы, затормозил. Приложил два пальца к виску, отдавая Соколовой честь.

— Пойду проконтролирую, чтобы сокамерник не угнал школьный автобус. А ты пиши, пиши, за двоих отдувайся.

У самой двери Влад развел руками, будто извиняясь за то, что дурной пример заразителен, и плавно вытек из кабинета.

— Ну и шваль, — процедил Сеня сквозь зубы, кивнув на пустые парты впереди. — Два дегенерата. Один строит из себя героя криминальных хроник, второй — его дрессированная собачонка. Отморозки без мозгов. Один уже без пяти минут на нарах из-за ночных вылазок, а второй бегает за ним хвостом и ржёт, как дебил. Мерзкие типы, Алис. А Громов этот... не смей к нему подходить, слышишь? Этот урод утащит тебя на самое дно, что глазом не успеешь моргнуть.

Алиса безмолвно смотрела на друга. Рыжий брызгал ядом в адрес парней. Она перевела взгляд на первый ряд. Ева обернулась на долю секунды, мазнув по Алисе предупреждающим взором, а затем наклонилась к Кате, делая вид, что монолог Сени — это жужжание назойливой мухи...

...Марк бегом спускался по лестнице, на ходу поправляя рукава. Уже на крыльце, шумно втянул носом воздух и только успел достать из кармана пачку сигарет, как сзади раздались торопливые шаги.

— Эй, сокамерник, тормози! — Влад вылетел на улицу, на ходу застегивая куртку. — Ты куда так рванул? Думал, я тебя одного отпущу школьный автобус угонять?

Марк подвинулся, щелкнув зажигалкой, — затянулся и прикрыл глаза. На лице проступило расслабление.

— Пошли пройдемся. На уроки сегодня забей. Не мое это дело.

— Да уж, для тебя-то точно не твое, — Влад потешно закатил глаза, поправляя рюкзак на плече. Поплелся рядом, беззаботно пиная носком кроссовка мелкие камушки на дороге. — Ну конечно-о-о-о! У Громова же папочка не такой строгий, как у меня. Мой старик за такой перформанс с контрольной бы всю голову проломил и карты заблокировал до выпускного. А твой...

Влад на секунду притих, его улыбка ловеласа стала чуть сдержаннее. Его голос опустился до обычного, душевного тона.

Марк посмотрел куда-то сквозь пронзительно-яркие фасады многоэтажек. Весна в этом году ворвалась в город слишком резко: на газонах уже вовсю пробивалась первая сочная зелень, а апрельское солнце припекало так сильно, что Марку в бомбере становилось жарко. Они свернули в лабиринт дворов, где под ногами вместо привычной осенней слякоти сухо шуршал очищенный асфальт. Вокруг бурлила совсем другая, чуждая им жизнь — детские площадки были до отказа забиты кричащей детворой в расстегнутых ярких куртках. Молодые мамы о чем-то громко переговаривались, качая коляски, а в воздухе стоял стойкий, оглушительный гул от детского смеха, стука футбольного мяча о металлическую сетку и скрипа несмазанных качелей. Весь теплый, семейный мир казался Марку фальшивой декорацией, наспех нарисованной поверх его разрухи.

— ...Вышел из запоя?

— Не вышел. И вряд ли выйдет в ближайшее время. Вчера притащился под утро, опять орал про того журналиста. За все ответит. Я даже рад, что мать не с нами...

Влад сразу посерьезнел. Обнажил надежного парня, который знал всю изнанку жизни Громовых. Он понимал, что за наглым пафосом Марка скрывается ежедневный ад дома. Они неспеша шли мимо песочниц, и Влад наблюдая, как какой-то карапуз в синей кепке усердно строит замок из песка, — засмотрелся.

— Тяжело, братуха, — Влад сочувственно сжал плечо того, встряхнув. — Папаша твой просто сломался. Когда у тебя отнимают дело всей жизни, которое ты сам же и строил... Тут любой бы запил. Ты матери-то лекарства купил? Деньги есть вообще?

— Дед Пахом подкидывает немного, — Марк швырнул окурок в ржавую урну у подъезда, доставая новую. Щелчок серебряной зажигалки прозвучал в весеннем воздухе особенно резко, перекрывая на мгновение писк резиновой игрушки на площадке. — И мазей прислал через свою внучку. Видел бы ты, какой погром эта Соколова у меня в подвале устроила. У нее в семье видимо все отбитые. Забежала, глаза по полтиннику, пакет за диван закинула, чертежи отца все перевернула... Растяпа ходячая.

— Она внучка Пахома?!

Марк кивнул.

— Это получается, что она и сам дед это...

— Да.

Марк замолчал, глядя на то, как лучи ломаются на стеклах соседней. Он вспомнил, как Алиса перед уроком хмурилась, пытаясь казаться строгой. И это бесило сильнее всего.

Влад не выдержал и коротко хохотнул, возвращая в диалог привычную легкую манеру:

— Ничего себе история... Да ладно тебе, зато как уходила! Слышь, а если училка с классухой договорится по поводу репетиторства с Соколовой, — ты согласишься на занятия? Представь лицо мамочки, если она узнает, с кем её дочка вечера проводит.

Марк только плечами и пожал. Уставился на кроссовки. Ему не хотелось продолжать этот разговор, и Влад, тонко уловив перемену в настроении друга, тоже затих. Парни шли вперед, утопая в шуме оживающего города, который праздновал весну вовсю. Из окон открытых настежь балконов доносилась музыка, где-то вдалеке заливисто лаяла собака, гоняясь за первым шмелем, а солнце припекало так ощутимо, что Марк расстегнул замок бомбера, позволяя ветру забраться под футболку.

Они вышли к скверу, где на аккуратно покрашенных скамейках сидели пожилые пары, а по дорожкам, шурша маленькими колесами, проносились дети на самокатах. Марк скользнул взглядом по идиллии, и внутри заворочалось чувство несправедливости. Пока эти люди радовались апрельскому теплу, его жизнь трещала по швам, а отец поспешно убивал себя на кухне под телевизор.

Влад шел рядом, затылком чувствуя, как Громов уходит в мысли. Он не лез с расспросами, ведь они понимали друг друга без лишних ревизий. Влад достал телефон, листая ленту новостей и краем глаза контролируя пространство вокруг, пока Марк методично уничтожал вторую сигарету.

Вдруг наперерез им, прямо по свежему газону, с веселым писком выкатился детский мяч. Он мягко ткнулся в ногу Марка. Парни остановились. В паре метров от них, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, стоял маленький мальчик с козырьком назад. Он испуганно смотрел на двух высоких парней, явно боясь подойти ближе.

Марк посмотрел на мяч, потом на ребенка. Его лицо лишилось всей утренней жесткости, становясь удивительно простым и спокойным. Он нагнулся, подцепил мяч одной рукой и броском отправил его обратно мальчишке. Малыш поймал игрушку, просиял и со всех ног припустил обратно к маме, сидевшей на лавке неподалеку.

— Добреешь, Громов. Скоро стихи будешь зачитывать?

Марк лишь дернул углом губ, качнул головой и, зашагал дальше по аллее.

В это же мгновение, в актовом зале школы, Алиса опустила ведро на потрескавшийся паркет сцены. Отрабатывать девочек вызвали раньше. На часах было 9:30. Шумный весенний день, бурлящий на детских площадках, сюда почти не проникал: огромные панорамные окна наглухо занавешены бордовыми портьерами, сквозь щели которых пробивались узкие лучи солнца.