Рисуй, Громов

— Девушка, извините, — парень повернул к ней голову, что молодая сотрудница кондитерской моментально замедлилась, невольно засмотревшись на его лицо. — Одолжите ручку на минуту. Буквально два слова записать.

Продавщица смущенно улыбнулась, торопливо вытащила из кармана фартука шариковую ручку и протянула посетителю. Руслан перехватил пластиковый корпус, наклонился над бумажкой и принялся что-то быстро выводить, выдерживая паузу. Когда закончил, — вернул ручку, мягко поблагодарив продавщицу. Алиса бессильно плюхнулась обратно. Все оборвалось. Хотелось беззвучно зареветь прямо здесь, среди людей.

Почему ты не уйдешь? Почему нельзя было закончить на этом наше заседание?

Алиса была готова на грани истерики умолять разойтись, пряча ладони под столешницу.

Руслан вернулся к ней.

Он засомневался в своих действиях, впервые увидев девушку в настолько беззащитном состоянии. Алиса торопливо попыталась сбавить печаль, рефлекторно выпрямляясь, но ее тело выдавало с потрохами: плечи подрагивали, пальцы вцепились в ткань штанов, а дыхание сбивалось на загнанный ритм. Она отвела взгляд к окну, заставив себя сухо кашлянуть, словно ей не хватало воздуха, но лицо все еще безжалостно выдавало тотальную усталость. Алиса обнажала раздавленную чувством вины девочку.

Руслан разглядывал ее в звенящей тишине. На лице не дрогнул ни один мускул. Он не ушел. Не стал сбегать, заметив чужие слезы. Не бросил девушку одну. Руслан подался вперёд, сокращая расстояние между ними через стол, и его вкрадчивый стиль речи переключился в режим обволакивающей патоки. Говорил, не задавая лишних вопросов, пододвигая к ней салфетку.

— Я оставлю это здесь. Позвольте.

На бумаге аккуратным почерком был выведен его номер телефона, а чуть ниже стояла пятизначная сумма аванса с припиской «наличными в конверте».

— Это не контракт и не обязательство. Считайте это выходом из тупика. Если проблемы финансовые и они потребуют быстрого решения — наберите этот номер. Аванс я привезу в любое время. Подумайте над моим предложением. Прошу вас.

Руслан поднялся со стула, направляясь к выходу, как только заплатил за напиток. Медный колокольчик уныло звякнул, отсекая шлейф его аромата. Алиса всхлипнула, прикрывая рот рукой. Она осталась сидеть,глядя на салфетку с цифрами...

Глава 5. По рукам

Портьера, в точь цвета алых роз, отсекала вип-зал от основного подпольного казино, превращая комнату в изолированный бункер. Сюда не проникал сумасшедший стрекот шарика рулетки, лишь вибрации тяжелых басов из танцевальной зоны глухо отдавали в панели из мореного дуба. Здесь почти не было света. Мрак ломался в определенных точках: над низкими столами, где свисали лампы. Их направленные лучи делили пространство напополам, выхватывая из темноты интерьер: хрустальный многоугольный стакан с тающим льдом, матовую белизну чашки и толстые пачки купюр, перетянутые разноцветными резинками.

Парень сел в глубокое кресло, предлагая присесть напротив Марку. Светлые волосы отливали золотом в слабом свете лампы, а на столике, рядом с его стаканом, легли и часы. Он чувствовал себя здесь хозяином. Чего нельзя было сказать о Марке.

Громов обошел второе кресло стороной, проигнорировав приглашающий жест, и уселся у самой стенки, на кожаный диван. Он буквально растворился в тени, подальше от слепящего конуса света, но даже этот мрак не мог скрыть рваное, лихорадочное натяжение его тела. Ткань облегающей водолазки, туго обтягивавшая жилистые плечи, ходила ходуном от глубоких, свистящих вдохов.

Тату на шее, вгрызающаяся в кожу, казалось, потемнела, передавая настрой оттенком. Проводить время в душных стенах, заляпанных деньгами Руса, давалось ему с колоссальным трудом. Именно этот вип-зал, проигранные миллионы и последовавшая за ними провальная ночная вылазка когда-то швырнули его под конвой. Звенящая обида к брату поднималась от самой груди. Он сидел неподвижно, как зажатый, транслируя концентрированную ненависть.

Руслан потянулся вперед, намереваясь взять со стола стакан с тающим льдом. Когда Марк недовольно скривился, парень оттянул руку назад. Из-под завернутого рукава водолазки Громова, на предплечье, проступал слой марли, сквозь который просачивался бурый след — та самая рана.

— Куда ты влез? Попытался доказать району пацанскую исключительность?

Марк инстинктивно дернулся, пытаясь отпрянуть назад и прикрыть покалеченное предплечье. Он потянул рукав к запястью, но ткань передавила, заставив рану отозваться вспышкой боли. Марк раздраженно выдохнул сквозь плотно сжатые зубы, понял, что прятаться глупо.

— Не твое дело, — глухо, с утробностью отрезал он. — Зацепился курткой, когда от копов уходил. Заживет. Не нужно казаться заботливым.

Было невыносимо тошно смотреть на Руслана, который так необратимо изменился за последние пару лет. Перед ним сидел не тот преданный старший брат, который делился с Марком последним куском хлеба. Этот парень переродился в циничного кукловода, пропахшего деньгами подпольного казино и лоском, что ему предоставили. Марка бесило всё: выверенная осанка, манерные паузы и то, как легко Рус перешагнул через семейную трагедию, превратившись в хищника.

Руслан снисходительно хмыкнул, ничуть не задетый грубостью.

— Заживет, так заживет. Все дуешься?

Марк уловил ответный, скользящий взгляд того, что на секунду задержался на его скуле, где белел пластырь. Громов криво ухмыльнулся, обнажив зубы в оскале, и злобно вякнул:

— Нет, что ты? Праздную.

Он потянулся пальцами к лицу, поддел край пластыря и содрал его с кожи, швырнув липкий клочок на полированный стол. Под ним обнажился излом. Это был шрам.

— Зацепило немного. Какая-то шваль решила проверить, чей то объект. Пришлось объяснить, что фамилию Громовых из этого района они не выгонят, даже если зальют тут все отравой. Я готов был помочь тебе, в отличие от тебя. Хорошо швырнул меня, да?

— Ты зря зубами скрипишь, братик. Мы ведь только сели разговаривать, а ты уже щетиной наружу. Нам нужно работать сообща.

Руслан даже не повернул головы в сторону куска ткани, прилипшего к дубу. Мирно продолжал покачивать хрустальный стакан. Кубики льда бились о толстые стенки, выбивая такт, резонирующий вскриками проигравших. Поднял руку и коснулся подушечкой пальца ободка стакана. Он смотрел на внутренность кружки: колышащаяся темная поверхность, отображающая симметрию. Руслан закрывал глаза на дикую агрессию, шедшую от дивана напротив.

Марк в ответ лишь нацепил, рядом лежащую, кофту, глубже вжимая подбородок в воротник.

Старший перевел глаза на брата:

— Оставим лирику, Марк. Прошлое пора выкинуть, — он набрал напиток в рот, прополаскивая жгучей жидкостью щеки, и поставил стакан точно в центр круга-подставки. — Наша главная цель — Соколовы. Так что рассказывай, как там наша отличница? Как с ней обстоят дела?

Ногти левой руки Громова со скрипом проехались по грубой коже дивана, выковыривая застрявшую в швах соринку. Была бы воля, то перевернул стол, разнес к чертям хрусталь. Он хотел заставить брата стереть высокомерную улыбку.

Марк не ответил сразу. Сидел в тени, вжавшись спиной в обивку, и смотрел на брата. Руслан был спокоен. Слишком спокоен. Он не давил, — ждал, пока Марк сам скажет что-то. И это спокойствие, это отсутствие давления, раздражало даже больше, чем прямые приказы.

— А что с ней должно быть? — Марк вытащил руку из кармана, бросив серебряную зажигалку на стол. Металлический корпус проехал по поверхности, едва не сбив стакан Руслана. — Ходит, живет, дышит. Огрызается.

На долю секунды, стоило вспомнить девичью зубастую манеру огрызаться вопреки всему, Марк неуловимо потеплел. Жесткая линия его рта дрогнула, волевая челюсть на миг расслабилась, а подушечки пальцев перестали блуждать по обивке. Он улетел в район школьных кабинетов и мерцающих грез.

Руслан, вытянув указательный палец, тут же остановил зажигалку, перевернув ее эмблемой вверх. Он улавил секундное изменение. Наклонил голову вперед, уходя глубже под конус яркого света и впился глазами в лицо младшего брата. Его зрачки сузились, разглядывая микрореакции Марка, пытаясь прощупать мысли. Парень наблюдал за ним вытянув шею, будто разглядывая редкое насекомое, внезапно залетевшее в вип-зал.

Но стоило Марку вскинуть голову, почуяв неладное, как Руслан тут же, за долю мгновения, принял мягкий вид: потерял цепкость, а губы расплылись в нервной ухмылке. Блондин откинулся назад, изучая зажигалку, словно ничего и не произошло.

— Огрызается, значит? — Руслан рассмеялся, промокнув уголок губ белым лоскутком сукна. — Мне казалось, ты умеешь действовать жестче, когда на кону стоит память отца.

— Я просто наблюдаю, — Марк отрывисто переменил позу, закинув кроссовок на колено. — Не гони волну. Она никуда от нас не денется.

— Влюби ее в себя.

Громов опустил ногу с колена, и кроссовок весомо шлепнул по паркету.

— Ты совсем с катушек слетел? Зачем ее трогать? При чем тут вообще она? Нам нужен ее папаша, а не девка выползающая из теплицы.

Руслан беззаботно заводил кончиком пальца по мокрому краю стакана, выжимая из него тонко вибрирующий свист.

— Включай мозги, Марк, — палец поднялся. Парень неожиданно нагнулся над столом, и освещение высветило блонд. Он уставился на Марка немигающим взглядом психопата, начисто лишенным человеческой эмпатии. — Если она влюбится в тебя — ею будет в тысячу раз легче управлять. Она сделает для тебя все. Сама сдаст скрывающегося отца, лишь бы ты на нее смотрел.

Руслан коротко дернул головой, сбрасывая невидимую судорогу. С упорством стал выстраивать на столе прямую линию из зажигалки Марка, своего стакана и тряпки. Он выверял расстояние между ними до миллиметра, и эта зацикленность посреди разговора о живом человеке выглядела жутко.

И Марк не хотел этого разговора. Не хотел слышать, как брат говорит о ней, будто о вещи, будто о пункте в грязной сделке. Он смотрел на Руслана, на его золотистые волосы, на его все еще живые глаза, и чувствовал, как внутри него поднимается волна чего-то темного. Отвращения. К себе.

— Нам не придется тратить время на слежку и выбивание информации. Разве не этого ты хотел?Ответим мерзавцу, и разукрасим его жизнь, как сделал это Соколов с нашей... Ведь подобные ему люди думают, что спасают мир, а не рушат жизни других...

Громов-младший опустил голову, сцепляя пальцы. И Руслан на это лишь смог выгнуть бровь, ожидая продолжения или того самого взрыва, что следовал всегда от Марка.

— То есть ты думаешь, что я смогу взять и... сделать это с ней? Притвориться?

Тот задумчиво посмотрел на стакан, поставил его на стол и уселся по удобнее. Все-таки разговор состоится.

— А ты уже притворяешься, — ответил он. — Ты думаешь, я хочу быть тем, кем стал? Не совсем. Ведь эта работа имеет большие последствия, от которых сложно ускользнуть. Мой день всегда может оказаться последним, но при этом я здесь, потому что сказали, что я — хороший кандидат. И знаешь, я пытаюсь сохранять лицо хотя бы твоего брата, который тебе итак уже не нужен. Не думай, что мне нравится сидеть в этой дыре и ждать, пока кто-то из нас не сдохнет.

Он замолчал, будто задумываясь над смыслом жизни.

— Но мы не выбираем. Делаем то, что должны, для чего созданы. И я создан, чтобы наставлять людей на верный путь.

Марк отвернулся, уставившись в темный угол, где плясали тени от свисающих ламп. Он думал о том, что успела сказать ему Алиса за все те дни после стычки. О том, как она смотрела на него. Затем, глянул на Руслана, не понимая, ненавидит ли он его или себя. Робко посмотрел на свои руки, на потертости на костяшках, на рукав, что скрывал марлю.

Он думал о том, что она — обычный человек. Такой же, как он. И что она не виновата в том, что ее отец побоялся даже постоять за себя. Но также думал и о том, что если он откажется, Руслан найдет другой способ. Он всегда находил.

— Нет. Она не заслуживает этого, — озвучил свое мнение Марк. — Она ничего не сделала.

— А мы заслужили? — Руслан посмотрел на него, и в его взгляде не было злости — только... правда. — Марк, ты думаешь, я получаю удовольствие, когда говорю тебе — влюби ее. Но ты знаешь, что если мы не сделаем это, она может умереть. Ее отец умрет. И меня убьют. И какая разница, кто прав, а кто нет, если нас не будет?

— Почему я вообще должен этим заниматься? — спросил он вдруг, и в нем раслышалась нарастающая ненависть. — Я же уже не тот, кем был. Почему этого недостаточно?

Руслан смотрел на него с удивлением.

— Потому что ты и я не можем забыть. Ты забыл, как отец опустил руки и довел мать? Как он смотрел на нас всех и ничего не видел? Как Соколов забрал у него все. У нас.

— Хорошо, мы ответим. Ответим, но не так. Не через левых людей.

Руслан покачал головой.

— А как? Ты знаешь другой способ? Скажи мне, и я сделаю это. Я пойду с тобой. Но если ты не знаешь — не трать мое время.

Тишина повисла между ними. Марк знал, что Руслан прав. Он не знал другого способа. Получается, Алиса пострадает в любом случае.

— Ладно. Я сделаю это.

Руслан отвел взгляд, якобы не решаясь поднять веки на человека, которым готов добиваться победы.

— Ты уверен?

— Нет, — честно сказал Марк. — Но у меня нет выбора. Если я не сделаю это, значит сделаешь ты. И тогда она пострадает больше. Так я хотя бы смогу контролировать терку. Поглазеть, местами присмотреть за ней. Сделать так, чтобы она не пострадала больше, чем нужно. И я согласен только на такие условия.

Ему кивнули только через время.

— Тогда делай. Приятно видеть, что ты не становишься тряпкой, которой был раньше.

— Не забывайся. Я делаю это не ради тебя.

И Марк встал. Его нога задела край стола. Зажигалка и стакан Руса качнулись, но не упали. Громов тут же засмотрелся на дрожащие предметы, и вдруг, не в силах больше сдерживаться, ударил по ножке столешницы так, что стакан опрокинулся и покатился по дереву. Он шумно выдохнул и опустил ногу. Взгляд его был устремлен в одну точку. На брата, который, казалось, даже не моргнул. Тот лишь улыбнулся, и, он показался ему акулой, способной сожрать каждого. Марк развернулся к выходу. Его шаги стали чеканными. Портьера из алого бархата колыхнулась перед ним из-за потока воздуха и, Марк, не обернувшись, кинул печальное:

— Я всегда думал, что стану лучше тебя. Но, видимо, я ошибался. Мы одинаковые.

И он прошел через портьеру, заканчивая встречу.

***

Алиса, не сбросив уличные ботинки, ватными ногами двинулась по узкому половику коридора.

Ворвавшись на кухню, сорвала с сушилки первую попавшуюся кружку, спеша, до упора крутанула вентиль крана и припала губами к бьющей под напором струе. Металл звякал о ее зубы. Вода стекала по подбородку, впитываясь в одежду, но Алиса жадно глотала, пытаясь прийти в себя. Колючие холодные брызги летели на деревянный пол, заливая рукава, но ей было жизненно необходимо заглушить жар, затапливающий грудную клетку изнутри.

Осушив кружку до дна, она с силой опустила ее на клеенку и на обороте вздрогнула, испуганно зацепившись за маму. Остекленевшее дно негромко звякнуло о столешницу, выдав мелкий испуг Алисы.

За столом неподвижно сидела Елена. Мама занимала высокую должность в престижном городском холдинге, обладала железной выдержкой и никогда — ни при уходе мужа, ни при потере квартиры — не подавала знака, что раздосадована, испугана или растеряна. Она привыкла держать планку и этому ее научила покойная мать, заставив вызубрить суровое правило: девушки публично не ломаются, они держат осанку до самого конца. Но Алиса никогда не поддерживала бабулю и делала так, как велело ей сердце.

Девушка знала маму как никого другого на этом свете. Ей не нужны были слезы, чтобы прочесть катастрофу. Хватило мимолетных маркеров: сведенные лопатки мамы, неестественно окоченевшие и превратившие ее в штык. Растрепавшаяся, обычно тугая коса, которая сиротливо сползла на плечо. Майка мамы была свободной, будто та усохла за несколько часов. Елена держала лицо перед всем миром, но перед дочерью имела право высказаться.

Часы на стене показывали всего три дня субботы. Стрелки двигались с щелканьем. В это время Елена всегда находилась на закрытых совещаниях в светлом офисе, координируя бюджеты и раздавая указания подчинённым. Ее присутствие дома в разгар рабочего дня, да еще и в состоянии тотального краха, выглядело сокрушительной аномалией.

Елена не шелохнулась, даже когда Алиса ойкнула, чуть не скинув кружку на пол. Плечи матери оставались окоченевшими, а взгляд прикованным к одной-единственной точке на скатерти. Мама с сумасшедшей скоростью работала над разложенными перед ней бумагами и ручками, в чьих стрежнях закончилась паста: она перебирала толстые папки отчетов, а пишущая ручка с треском выводила подписи на полях документов. Она пыталась задавить подавленное состояние имитацией бурной деятельности. Солнце, пробивавшиеся сквозь стекло, высвечивало круги под глазами.

— Ты чего дома, мам?

Елена отложила бумагу, подтягивая новую. Ее голос зазвучал ровно:

— У меня проблемы с начальством, Аля. Огромные проблемы.

Начальник холдинга лично вызвал ее на ковер посреди ключевого селектора. До руководства наконец дошли грязные слухи о сокрушительном финансовом крахе Константина Соколова. Корпорация не собиралась рисковать своей репутацией и связывать имя с семьей беглого. Генеральный директор ясно дал понять: Елену планомерно отстраняют от ведения всех ключевых бюджетов. На столе уже лежал проект приказа. Ее либо принудительно понизят до мелкого рядового сотрудника с копеечным окладом, лишив статуса и всех премий, либо в ближайшие дни уволят вовсе, выставив за дверь с волчьим билетом... Мама пыталась удержать оставшееся.

Алиса вытащила телефон из заднего кармана брюк и положила его на стол перед матерью.

— Я прочитала про то, что папа сделал. Про его расследование. Мам, он писал про Виктора Громова...

Елена бросила короткий взгляд на светящийся дисплей, где висела выверенная подпись ее мужа, и вдруг положила ручку на отчеты. Мама понятия не имела, на кого именно тогда, год назад, нацелил свои клыки отец Алисы. Муж никогда не посвящал ее в детали своей работы, выставляя на показ только готовые журналы с премиями.

Губы мамы приоткрылись.

— Ты знаешь, о ком я говорю?

Елена со свистом втянула носом воздух, силой возвращая себе привычную манеру топ-менеджера. Схватила ручку, отодвинув телефон.

— Не знаю я. Просто удивилась, — бросила она, уводя взгляд в сторону окна. — Громкое имя. Не думала, что отец заходил так далеко.

Алиса недоверчиво качнула головой, но развивать сомнения не стала. Подошла и тут же оттолкнулась от столешницы к столу, нависая над исписанными отчетами.

— У него есть сын. Помнишь Марка, про которого дедушка говорил, когда ты меня подобрала?

Елена качнула головой, продолжая гипнотизировать документы.

— Так вот, это Марк Громов, — беззвучно, одними губами выплюнула Алиса. — И он меня ненавидит. Скажи мне, за что? Что папа с ними сделал? Он же не чудовище...

Елена закрыла планинг, подложив закладку, и на ее губах возникло недовольство.

В кухонном пространстве, зажатом между батареей и покосившимся шкафом с дедушкиными закрутками, воцарилась вязкое безмолвие, какое обычно предшествует падению мечт. Время точно потеряло текучесть, превратившись в неподвижную массу, застывшую под потолком вместе с сизым паром от недавно выключенного чайника. Пылинки, выхваченные освещением, зависли в воздухе серебряными точками, похожими на искры звезд. Оконное стекло, покрытое сеточкой шаталось от далёкого гула, но здесь, внутри, этот звук казался отрезанным, идущим со дна глубокого колодца.

Алиса перевела взгляд на мамину руку, все еще удерживающую ручку. Мама раздражена. Ее костяшки побелели от сжимания предмета, а суставы окоченели. Кончик стержня вдавился в правый верхний угол блокнота, оставляя на обложке жирную точку, что змейкой расползалась во все стороны, превращаясь в бесформенную кляксу.

Контраст между тем, кем ее мать была еще неделю назад, и тем, кем она сидела здесь — колоссальный. Шелковая майка цвета топленого молока, купленная на закрытой распродаже европейского бренда, топорщилась на заострившихся лопатках. Воротник съехал набок.

Казалось, что мама испытывает куда больше эмоций. Стальные тиски ткани давили на нее, принуждая сердце биться чаще обычного. Миниатюрные часики на золотом ремешке, зажатые между её ладонью и блокнотом, продолжали отсчитывать секунды на циферблате.

— Чудовище? — переспросила Елена. — Нет, Алиса. Твой отец таким не был. Он игрок, который возомнил себя богом. У него тогда был огромный шанс взлететь на вершину — кресло главного редактора и огромная премия за разгромный материал. И, видимо, под прицел попал этот... Виктор. Статью выкатили, Громова обанкротили, а твоему отцу выплатили сумасшедшие деньги.

Она опустила ручку, чей пластик проехался по раскиданным бумагам. Мама небрежно, но толкнула их от себя, стирая со стола лишнюю деталь. Поверхность отозвалась на жест.

Женщина засмотрелась на собственное размытое отражение в полированном чайнике, стоявшем на плите. Его изогнутая стальная поверхность искажала ее черты, вытягивая лицо в серебряную гримасу.

— Но ты не знаешь главного. В молодости твой отец был лудоманом. Я годами тащила его из ада и верила, что все позади. Но получив первым ту премию за громкую статью, он сорвался. Ушел играть, чтобы удвоить выигрыш. Костя скрывал долги до последнего, пока я не нашла бумаги в его кабинете. По моим догадкам, он спустил всю премию за пару ночей, а в угаре, чтобы отыграться, поставил на кон дом...

Финальное слово повисло в воздухе, как упавший на пол осколок стекла. Елена застучала по столу ногтями. На лице по-прежнему не было ни одной слезы. Только очерченные губы плотно сжались в полоску. Затем вдруг опомнилась. Она скользнула глазами по лицу дочери, уводя ситуацию в сторону рассуждений, и ровно спросила:

— Если этот Марк учится с тобой в одном классе, то почему я за все эти месяцы ни разу не видела фамилию Громовых в родительском чате? И на собраниях ни отца его, ни матери не было.

Алиса замялась, переступая с ноги на ногу. Внутренности стянуло от мысли о беспросветно пьющем в хрущевке Викторе Громове и его жене, про которую она ранее не слышала. Но Алиса всем своим видом показала, что понятия не имеет о деталях их семейного дна. Отстраненно развела руками, удерживая язык за зубами.

Мама же откинула голову, принимая ответ без лишних расспросов. Для Елены это был непонятный узел из жизни школы, который ее мало волновал на фоне проблем с холдингом. Она перевела глаза на люстру, окончательно закрывая тему.

Алиса отступила на полшага назад, и ее лопатки уперлись в косяк кухонной двери. Салфетка Руслана с авансом обжгла кожу сквозь ткань кармана. Глядя на матерь, она окончательно утвердилась в своем решении: чтобы не оказаться на улице, ей придётся забрать деньги и принять предложение о работе.

Кухонная драма разбилась о бытовой абсурд. Елена, которая только что с похоронным видом собиралась изучать люстру, случайно опустила глаза вниз. И тут ее выщипанные брови с глазами улетели так высоко, что едва не скрылись под волосами.

На деревянном полу, который дедушка Пахом драил все утро, Алиса выстаивала в своих когда-то отборных лаковых ботинках. Точнее, в том, что от них осталось после ее кросса. Вы представьте: сверху на девчонке висит огромное, безразмерное худи нежно-розового цвета чуть ли не до самых колен и широкие спортивные штаны, а снизу покалеченная гламурная обувь. Один ремешок оторвался с мясом и уныло тащился по полу, как дохлый червяк. А изящный тонкий каблук был намертво, как цементом, облеплен жирным куском серо-бурой глины с новой, ярко-зеленой листвой.

При каждом скромном переминании с ноги на ногу по всей кухне разносилось сочное, неприличное хлюпанье, а лаковый носок левого ботинка был исцарапан в хлам, будто Алиса штурмовала кирпичные заборы.

Мама, секунду назад вещавшая Бога, потеряла дар речи от тактической наглости. Она ломано вытянула указательный палец в сторону ног, и голос ее переключился на фирменный командный крик: