Рисуй, Громов

Не прикасался к ней. Руки все так же жестко упирались в полки, но само его присутствие давило сильнее физического контакта. Громов рассматривал припухшую губу и след на скуле так, словно пытался разгадать неприятную задачу. Его руки дрогнули.

— Это... типа так модно у девочек? — спросил он.

Алиса видела, как в его взгляде промелькнуло что-то похожее на узнавание — он хорошо знал, как выглядят следы от чужой ярости. В подсобке стало тихо. Громов прикрыл глаза, пытаясь подавить нахлынувший импульс. На лбу выступила мелкая испарина.

Марк знатно нервничал. Это не было похоже на обычное раздражение. Скорее, вибрирующая тревога, которую он отчаянно пытался скрыть. Его взгляд прикован к губам, но сам он будто задеревенел. Отведя взор в сторону, уперся в сборище коробок. Правая нога ритмично постукивала по полу — глухой, нервный звук, напоминающий тиканье бомбы. Ритм отдавался в подсобке, выдавая его внутреннее состояние.

Марк дышал тяжело, рвано, бешено ходил его кадык. Он пытался не оглядываться по сторонам, замирая в ломаной позе, будто боялся, что, если он посмотрит ей в глаза еще раз, то не выдержит давления.

Запах в помещении показлся ему удушающим. Он боролся с желанием сорваться с места, выскочить в прохладный коридор, но какая-то невидимая сила — то ли вина, то ли странное притяжение — удерживала его рядом с ней, с Алисой.

— Катя, — наконец выдохнула она, понимая, что врать про «упала» бесполезно. — Твоя бывшая постаралась. Сказала, что такое ничтожество, как я, все еще умудряется привлекать твое внимание.

Алису поразила эта минутная злость. Внутри закипало, ведь ей пришлось подавлять атаки в кабинете директора и самой Екатерины. Обида на несправедливость мира, на выскочку и парня, стоящего так близко, выплеснулась наружу.

— Может, скажешь своей принцессе, что я тебя не интересую? Или на растерзание оставишь? — выплюнула она, глядя в его глаза. — Мне из-за тебя в школе прохода не дают!

Она с силой уперлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, освободить себе путь. Но Марк даже не шелохнулся — он был из литого свинца. Только стук его ноги о бетон ожидаемо прервался.

— Отойди!

Но Марк не ответил колкостью. Его руки соскользнули и он осел на пол. Не позволил себе рухнуть камнем. Даже когда земля уходила из-под ног, а легкие превращались в куски жженого пластика, он инстинктивно сохранял остатки достоинства.

Сполз по стеллажу медленно, с тяжелым скрежетом металла о спину. Оказавшись на полу, он не сжался в комок. Напротив, Марк запрокинул голову назад, ударившись затылком о нижнюю полку, и подтянул одно колено к груди, упираясь в него локтем. Со стороны это могло показаться позой уставшего бойца после раунда, если бы не бледность лица и пальцы, что впились в ткань джинсов.

— Марк? — Алиса растерялась, ее рука так и осталась висеть в воздухе после толчка. Злость испарилась, оставив негодование.

Марк не смотрел на нее. Его взгляд устремлен в потолок, в тусклую точку мигающей лампы. Он отчаянно боролся, заставляя себя дышать глубоко через нос, хотя каждый вдох давался с таким трудом, будто он втягивал в себя густую лаву. Грудная клетка тревожилась вверх-вниз, горло дергалось в глотках.

— Марк, это не смешно...

Алиса опустилась на колени рядом, и пакет с лекарствами глухо звякнул. Она потянулась к нему, желая коснуться плеча или оттянуть майку, но Марк тут же дернул головой в сторону, пряча лицо в тени стеллажа. Он зажмурился, отчего на висках проступили вены. Брови сошлись у переносицы. Каждый дюйм его тела транслировал отторжение: он не хотел, чтобы она видела его таким — сорванным с петель, слабым и задыхающимся.

— Уходи... — вытолкнул он из себя.

— Заткнись, придурок!

Ее страх переплавился в решимость. Она видела, как он тонет, и его пафосная поза была скорлупой, которая при одно нажатии треснет. Алиса протянула руку, на этот раз увереннее, и дотронулась предплечья. Кожа оказалась ледяной и влажной.

Марк попытался отвернуться, упрямо хмурясь и вжимаясь затылком в металлическую стойку, надеясь пройти сквозь стену. Не хотел принимать помощь от той, перед кем еще пять минут назад строил из себя недосягаемого циника.

— Смотри на меня! — Алиса схватила его за обе щеки, насильно разворачивая его лицо. — Марк, дыши со мной. Слышишь? Один вдох — один счет.

Ее кончики пальцев принимали сильную дрожь, бившую его челюсть. И Марк развел веки, взмахнув ресницами. В нем не было льда — только расширенные, затопленные ужасом зрачки и немой вопрос: "Как ты можешь на это смотреть?". Он всё еще пытался хмуриться, сопротивляться вмешательству, но кислородное голодание делало движения вялыми.

Алиса не отпускала его. Она громко считала, вдыхая сама, как пример. Заметила, что его кадык дернулся в попытке проглотить вязкий воздух. И, вроде как, у Марка получилось.

— Все хорошо. Дыши глубоко, не спеши, — тихо, но твердо произнесла она, стараясь перекрыть голосом набат, бьющий в его голове. — Прости, если мои слова тронули тебя. Я... не хотела.

В этот момент за дверью подсобки раздался громкий голос Никиты:

— Эй, Марк! Вы там живые? Или ты ее придушил уже?

Марк вздрогнул. Никита ударил по оголенным нервам, и Алиса уже смотрела на то, как пальцы Марка впивались в ее запястье. Для него любой шум снаружи был подобен грому, вырывающему его из реальности в ту самую камеру из прошлого.

Если пацаны ворвутся и увидят несокрушимого дружка в слабом состоянии, это добьет его. Гордыня Марка была единственным, что держало его самого на плаву.

— Эй, Марк! Я вхожу! — рука Никиты уже легла на ручку двери.

— Мы здесь! — громко крикнула Алиса, заставив шаги за дверью замереть.

— Чего? Ты там живая?

Алиса сглотнула, стоило ей осознать, как Марк уткнулся лбом в ее плечо, тяжело и часто дыша ей в шею. Он прятался — от мира, от позора, от самого себя. Холодный лоб сквозь куртку Алисы охлаждал ее теплую кожу, и девушка еле как собралась с мыслями.

— Мы еще разговариваем! Не лезьте, пока не закончим. Это важно.

За дверью повисла недоуменная тишина.

— Ни фига себе запросы... — пробормотал Никита.

Алиса услышала, как тот отошел на пару шагов назад.

— Марк, мы с ребятами отойдем на пять минут. Если что — мы на связи, кроме Вари.

Шаги удалились, и Громов отпрянул, смогший убедить Алису его прикрыть. Не сказав ни слова, он поднялся — ломано, цепляясь за стеллаж, восстанавливая пошатнувшееся эго. Вышел из подсобки первым, не оборачиваясь. Алиса, подхватившая пакет с лекарствами, последовала за ним. Коридор подвала действительно был пуст: Никита и остальные, видимо, ушли к выходу или в дальнюю часть убежища, оставив их двоих наедине.

Марк дошел до дивана и рухнул. Его руки все еще мелко дрожали, потому он сцепил их в замок на затылке. Алиса подошла ближе, собираясь наконец оставить лекарства и уйти, но задержалась около низкого столика.

Среди окурков лежали стопки черно-белых фотографий. Алиса, как художник, мгновенно уловила единство стиля: это были снимки величественных зданий с четкими линиями, сложной геометрией фасадов и огромными панорамными окнами. Было очевидно, что их проектировал один и тот же человек — автор с узнаваемым почерком.

Алиса протянула руку к одному из снимков, на котором было запечатлено здание, подозрительно похожее на ту самую высотку, где они с Сеней иногда бывали.

— Это... — начала она, но Марк перебил ее, заткнув рот.

— Положи. Я сказал — не трогай!

Он вскочил с дивана через чур бодро для человека, который не мог дышать.

— Черт... — прохрипел он, не обращая внимания на девушку, что сжалась.

Алиса задержала дыхание.

Он, вытянув руки через голову, стянул майку, швыряя ее куда-то на пол. Снял ее так, будто та жгла кожу. Остался стоять в одних джинсах. Он подставил тело воздуху подвала, пока комната наполнялась его трудным, все еще неровным дыханием. И девушка не отвела взгляд сразу — она просто не смогла.

На его правом боку, обвивая ребро и уходя куда-то к позвоночнику, жила татуировка. Она не имела ничего общего с чертежами или архитектурой фотографий. Это был бардак чернильных линий, напоминающий не то всполохи черного пламени, не то углубления на персиковом мраморе. Линии длинные, обрывистые. Они не складывались в понятный образ, но в них проявлялся определенный ритм. Алиса разглядела в татуировке материализованный крик, застывший под кожей.

Но как только до нее дошел смысл обнажения, — вспыхнула. Осознание того, что она видит его — столь закрытого — в интимном и уязвимом виде, ударило под дых. Алиса непроизвольно закусила губу и попыталась отвернуться, уставившись в пол.

— Я... я не должна была... — пробормотала она, чувствуя себя так, словно заглянула в открытую рану.

Марк глянул на нее. Она, дернув плечом, поспешно отвернулась, уставившись в шкаф с журналами.

— Что, зрение подводит? Или нимб голову перевесил?

Он сделал шаг вперед, намеренно вторгаясь в личное пространство, заставляя Алису отступить назад.

— Катя обожала это тату. Между прочим твоя принцесса была в восторге от того, что у ее парня на ребрах красуется что-то такое... порочное. Она хвасталась перед своими подружками, как будто купила шмотку.

Марк не мог проигнорировать то, как Алиса беспомощно втягивала голову в шею, как ее большие глаза метались по телу, не зная, за что зацепиться, и это приносило ему некое удовлетворение. Ему нужно было это. Нужно было растоптать ту минутную близость, которая возникла в подсобке, выжечь само воспоминание о том, как он прятал лицо в ее плече, ведь Алиса увидела столько, сколько Катя не смогла выявить за всю продолжительность их отношений.

Смотри. Смотри и запоминай, что ты здесь лишняя.

Прохладный, сквозной ветерок, гуляющий по бетонному полу подвала, лизнул его обнаженную кожу. По предплечьям и вдоль позвоночника рассыпалась вибрирующая дробь мурашек. Отрезвляющее. Влажная от недавнего пота кожа быстро остывала, и тату на боку стянулось, становясь еще четче, еще контрастнее.

От вдоха внутри все еще вибрировало остаточное эхо паники, но внешний холод помогал ему собрать себя по кускам.

Он хотел довести ее до края, чтобы она сама сбежала, чтобы никогда не смела смотреть на него так — со своим художественным, всепонимающим сочувствием.

Ты для меня — способ отомстить. И если для этого нужно стать для тебя уродом, которого пытался создать он — я им стану, не моргнув и глазом.

— Она видела в этом повод затащить меня в постель и доказать себе, что приручила меня. А ты что? Стоишь и краснеешь как девственница на первом свидании. Это ли не нормально?

Марк облизнулся, понизив нос.

— То, что Катя сделала в школе... было лишним. И я этому не рад, ясно тебе? Бить того, кто не может ответить — это не про силу. Даже для нее.

В голосе прозвучало искреннее отвращение к методам Кати. Он ненавидел привычку превращать все в дешевое шоу. Но за честной вспышкой внутри поднималась совсем другая буря.

Почему ты оправдываешься? Она должна быть фоном. Какая разница, кто и как ее ломает, если итог один? Но ты стоишь тут и пытаешься выглядеть благородным в глазах той, чья кровь должна вызывать только жажду реванша.

— Ненормальная, — выплюнул он, поднимая с пола майку. — Накрутила себе черт знает что.

Как только ткань скрыла его тело, Марк словно снова надел броню. Он подошел к журнальному столику, сгреб фотографии в одну кучу и, не глядя на Алису, кивнул на пакет с лекарствами.

— Ради этого притащилась в гадюшник?

— А тебе ли не все равно? — спросила Алиса, шмыгая носом. Она постаралась придать голосу уверенности, но вышло как-то надтреснуто, потому мигом развернулась.

Алиса засуетилась, и ее активность выглядела максимально нелепо. Пытаясь вернуть фотографию в стопку, Алиса зацепила ту рукавом, и все веером рассыпалось по полу и столику. Алиса чертыхнулась, полезла их поправлять, но только сильнее все перемешала, едва не смахнув жестянку из-под газировки.

— Дедушка просил, я принесла, — буркнула она. — И нет. Что ты? Не называй это место гадюшником, ведь твои друзья доходчиво мне объяснили правила гостеприимства. Так что я ухожу. Сама.

Пакет, вместо того чтобы чинно лечь на стол, спружинил от кипы фотографий и с глухим «хлоп» улетел за диван. Алиса затормозила с вытянутой рукой. Она дернулась было за ним, но вовремя передумала, решив, что лезть под диван на глазах у Громова — это уже через чур. Вместо этого она перетянула лямку сумки, что никак не хотела удобно ложиться на плечо.

Марк наблюдал за представлением, не двигаясь. Его брови недоуменно поползли вверх, а на лице всплыла мука замешательства с раздражением. Весь хаос, который она устроила за тридцать секунд в его выверенном, суровом логове, вводил его в ступор. Он только что был на грани эмоционального взрыва, а теперь смотрел, как эта девчонка сражается с собственной неловкостью, превращая «алтарь» с фото в свалку макулатуры.

— Боже, дай мне сил... — он потер переносицу, глядя, как Алиса спотыкается о край ковра, пытаясь красиво развернуться к выходу. Этот дурдом выбивал почву у него из-под ног эффективнее приступов.

— И... ничего больше не теряй, — выдохнула она, пятясь к лестнице, едва не задев плечом верстак. — В следующий раз курьерская служба дедушки будет закрыта.

Марк дождался, пока она дойдет до первой ступеньки, и только тогда, когда она уже была готова скрыться в дверном проеме, он бросил ей в спину окончательное:

— Проваливай...

Когда дверь захлопнулась, он еще минуту стоял неподвижно. Вслушивался в то, как в звенящей тишине оседала пыль, поднятая суматошным бегством. Раздраженно закатил глаза и с вздохом сделал жест «рука-лицо», замучено проведя ладонью по лицу. Зарылся в волосы, вызвав второй круг мурашек.

Марк опустил руки и посмотрел на стол. Картина была эпичной. Стопка фотографий, которую он годами хранил в порядке, теперь лежала кривым веером, перемешанная со старыми эскизами. А пакет с медикаментами, который она так яростно швырнула на прощание, сиротливо выглядывал из-за ножки дивана, застряв в углу.

— Идиотка, — беззлобно подумал он.

...Стоило Алисе пройти квартал, как на улице раздался настойчивый автомобильный сигнал. Девушка обернулась, готовая увидеть ту самую черную машину, но не так то было. У обочины притормозил знакомый подержанный седан. Она узнала номер сразу — машина матери.

Стекло опустилось. Из салона на Алису смотрела Елена, чье лицо за последние дни превратилось в олицетворение усталости. Мама никогда не была той женщиной, которая бросается обнимать с порога или заваливает лаской. Ее любовь всегда выражалась в действии: в туго накрахмаленных воротничках, в вовремя оплаченных счетах и в серьезности, за которой она прятала страх перед разводом.

Сегодня мама выглядела особенно подавленной. Тени под глазами стали глубже, а руки, сжимающие руль, излишне напрягались.

— Садись в машину.

Девушка послушно нырнула на переднее сиденье. В салоне пахло мятными леденцами и новой обивкой. Елена не тронулась с места сразу. Она несколько секунд смотрела вперед, на заполненную дорогу, а затем перевела взгляд на приборную панель, где электронные цифры часов безжалостно мигали: 19:44.

— Семь часов, Алиса. Почти восемь. Что ты делаешь в этом районе? От дома дедушки это почти сорок минут на автобусе, если без пробок.

Она нервно постучала пальцами по рулю, оглядывая улицу, невзрачные вывески магазинов, среди которых ярким пятном выделялся тот самый цветочный бутик. Елена знала этот квартал — он не считался вызывающим, но для нее сейчас весь мир за пределами их квартиры превращался в минное поле.

— Ты должна была быть дома еще три часа назад! — она повернулась к Алисе с иррациональной, доведенной до предела тревогой. — Я звонила дедушке, он сказал, что ты ушла по делам. По каким делам, Алиса? У тебя художка заканчивается, да даст Бог, в четыре!

Мамина грудь высоко вздымалась под строгим пальто. Неожиданная встреча на дальнем расстоянии от безопасного убежища выбила ее из колеи окончательно. Для Елены, чей муж скрывался неизвестно где, а жизнь рушилась по часам, опоздание дочери на три часа в чужой район было равносильно массовому увольнению.

— Я... засмотрелась на витрины. Хотела найти вдохновение для набросков.

— Вдохновение? Среди подворотен? — Елена горько усмехнулась, заводя мотор.

— Мам, вообще-то это одна из главных улиц города. Тут светло и полно людей, — попыталась возразить они, кивнув на яркие огни проспекта.

— В следующий раз, когда тебе понадобится вдохновение, рисуй хоть на мебели под присмотром дедушки.

В салоне повисло напряжение. Алиса покосилась на мать: та сжимала руль так, будто то была единственная вещь, удерживающая от падения в пропасть.

— А ты? — негромко спросила девушка, внимательно глядя на профиль матери. — Что сама здесь делаешь в позднее время? Тебе же в другую сторону.

Елена фыркнула, вытягиваясь. Попыталась усесться удобнее, но плечи, до этого натянутые, вдруг поникли. Она прикрыла глаза и тяжко вздохнула, выпустив остатки напускного спокойствия.

— Дома... невыносимо находиться одной. Стены давят... Не могу там спать. Решила, что будет лучше, если побуду с тобой и своим папой.

Женщина хотела было тронуться, но зацепилась за разбитую губу Алисы. Губы сжала в тонкую линию. Она не вскрикнула, не стала причитать. Вместо этого протянула руку и теплыми пальцами осторожно, почти невесомо, коснулась подбородка дочери. Повернула ее к свету, заглядывая в глаза.

— Кто же так тебя?..

— В школе... — Алиса прервала взор, замешкаясь. — Просто задели в коридоре. Случайно. Уже не болит.

— Не ври мне. Хотя бы ты не ври, — мама отдернула руку, берясь за руль. — Твой отец скрывается от долгов, мы ищем квартиру, на которую у нас нет денег. А ты приходишь домой с лицом, как после бойни. Понимаешь, что я не могу нести это одна?

Она не плакала, ведь Соколовы, не плачут на людях.

Мама вывернула руль, вклиниваясь в поток машин. Огни большого города превращались с каждым оборотом колес в длинные, маслянистые полосы — желтые, красные, белые.

Алиса промолчала, коснувшись пальцами стекла окна. При повороте, — откинулась на спинку сиденья, с блаженством прикрыв глаза. В голове, в такт дорожному ритму, зазвучал навязчивый мотив. Недотрога, недотрога... — крутилось где-то на подкорке. Так похоже на нее саму. Ощетинившаяся, спрятавшаяся за эскизами и молчанием, она пыталась казаться сильнее, чем была на самом деле.

Ей казалось, что она сама стала прозрачной. Мама злилась не на нее, а на ту беспомощность, в которую их загнал отец. На то, что Алиса, ее маленькая недотрога, вынуждена отращивать когти там, где другие просто живут.

За окном пролетали вывески кафе и витрины, но перед глазами все еще стоял Марк. Его тяжелое дыхание в шею, холод кожи и тату, похожий на шрам. Алиса сама для себя предательница: мама борется за имущество, а она, дочка, только что была в логове человека, который олицетворял все то, от чего мать пыталась ее защитить с ранних лет.

Елена вела машину уверенно, но быстро. Не сводила глаз с дороги — боялась, что если отвлечется хоть на секунду, их хрупкий мир разлетится на осколки.

— Я купила антисептик. Приедем — сразу обработаем. И не вздумай говорить, что само пройдет. Только инфекции нам для полного счастья не хватает. Представь, если разбухнет!

Алиса повернула голову к матери. В тусклом свете приборной панели, в уголках глаз старшей, рвалась нежность, которую всегда считала лишней.

Грудь девушки затопило тепло, вытеснив холод подвала и неудачной встречи с ним... С Марком. Она по-детски улыбнулась, глядя на то, как мама сердито поправляет воротник пальто.

Елена мельком глянула на дочь и осеклась.

— Что? — она нахмурилась, но в голосе не было прежней стали. — Чего ты улыбаешься? Я серьезные вещи говорю.

Она попыталась вернуть себе строгий вид, но, встретившись с искренним, светлым взглядом дочери, сама не сдержалась. Губы дрогнули, и на лице проступила слабая усмешка — та самая, которая делала ее удивительно похожей на саму Алису.

— Ничего... Я люблю тебя, мам, — тихо, но отчетливо произнесла дочь.

В салоне слышалось только шуршание колес по асфальту. Елена отвернулась к окну, моргнув чаще обычного, замотав головой.

— Ну вот еще... нежности среди ночи. Я тебя тоже, егоза. Сиди уже.

Как бы сильно их ни ломали обстоятельства и как бы глубоко Алиса ни погружалась в стиль Марка, маленький оазис в седане матери — то, что всегда поможет сделать следующий вдох.

Машина плавно свернула во двор дедушки, затормозив у знакомого забора. Фарами выхватила сутулую фигуру деда. Пахом стоял у калитки, кутаясь в шерстяную безрукавку. Как только двигатель заглох, тот, прихрамывая, двинулся навстречу.

Елена, не теряя ни секунды, выскользнула из машины. Сразу направилась к багажнику, чтобы достать сумки с продуктами и свои вещи, что перевезла. Алиса же медлила. Она неспешно открыла дверцу. Вытекла из машины, будто костей лишена. Это не та романтичная усталость из кино, когда героиня красиво прикрывает глаза. Это привычная тяжесть, знакомая каждому подростку после дня, который перемолол тебя в труху. Ноги — чужие и неповоротливые, а спина ныла так, будто она весь вечер таскала на плечах не портфель, а мешок цемента.

Алиса стояла у открытой дверцы, глядя на носки кед, испачканных пылью. В голове пусто и гулко, как в консервной банке. Хотелось пасть на ровном месте, чтобы никто не задавал вопросов, не просил «рассказать, как день» и уж тем более не мазал губу шипучим антисептиком. Мир через чур громкий, а Алиса — заторможенная, пытающаяся плыть в киселе.

Елена во всю возилась у багажника. Глухой стук сумок и шорох пакетов раздражали Алису, ввинчиваясь в виски зудящей болью.

— Ну что, Алис? Нашла подвал-то? — дед Пахом пробасил на всю улицу, радостно прищурившись. — Как там Марк? Всё передала парню?

Алиса окаменела, так и не успев выпрямиться. Вечерний воздух стал колом. Вся защитная оболочка из усталости и безразличия треснула.

Елена, стоявшая у распахнутого багажника с сумками в руках, отвлеклась. Выглянула с зада машины, и Алиса, запрокинув голову, заныла.

— Какой Марк?

Дедушка, не чувствуя сгущающихся туч, подошел поближе и похлопал Алису по плечу:

— Да Громов же! Я Алиску снарядил, чтоб за парнем приглянула, мази послал... Она ж у нас быстрая.

— Боже, дедуль, что вы несете! — Алиса обрела дар речи. Пыталась не смотреть на мать, зная, какое выражение на её лице. — Какой Марк? Обычный одноклассник! Я занесла лекарство и сразу к дому пошла. Только не выдумывайте драмы!

Она почти бегом бросилась к калитке, чуть не задев плечом дедушку. Сумка неприятно захлопала по бедру, но это было последним, что ее волновало.

— Я в душ! — выкрикнула она уже с крыльца, стараясь не слышать, как мама захлопнула багажник с таким грохотом, что в соседском окне зажегся свет.

Алиса влетела в дом первой, даже не разувшись. Проскочила в свою спальню и привалилась спиной к закрытой двери. Сползла по ней, как подтаявшее мороженое по рожку. Стоило копчику коснуться пола, как ее накрыло цунами испанского стыда. Алиса принялась остервенело стучать пятками по половицам, пытаясь выбить чечетку или провалиться к соседям снизу. Кулаки молотили по коленям в ритме бешеного барабанщика. За окном она услышала, как на улице Елена начала свой допрос: "Пап, а теперь давай с самого начала. Кто это такой и в какой такой подвал она ходила?"

Алиса завыла.

— Дура! Дура! Какая же дура! — простонала она, зарываясь лицом в ладони.

В голове, как на зло в формате 4K, прокручивался ее триумфальный уход из подвала. Всплыл позорный момент, когда она, пытаясь изобразить гордую женщину, споткнулась о собственный кроссовок. Она чуть не совершила полет шмеля в гору Марковых вещей. А пакет? Этот злосчастный пакет с мазью, который она планировала эффектно оставить на столе, а в итоге запустила его за диван, как баскетбольный мяч в матче. Только вот кольца там не было. Зато был Марк с лицом человека, который только что увидел, как в его личное жилье ворвался пьяный енот.