Истеричка или право имею. Как женщин лечили от выдуманных болезней и игнорировали настоящие

Это было послание, которое полностью пронизывало медицинское мышление того времени. Французская медицинская энциклопедия 1765 года, вместо того чтобы просто не приводить изображение женского скелета, сильно акцентирует внимание на различиях между костями мужчин и женщин, прежде чем сделать окончательный вывод: «Все эти факторы доказывают, что предназначение женщин – иметь детей и кормить их». В 1796 году немецкий анатом Самуэль Томас фон Зёммеринг выполнил знаменитую – и неточную – иллюстрацию женского скелета с непропорционально крошечной головой, огромным широким тазом и невероятно узкой грудной клеткой. Неточности были настолько заметны, что некоторые врачи всерьез выступили с критикой иллюстраций Зёммеринга как вводящих в заблуждение, но они были опровергнуты замечательными доводами в защиту Самуэля: он был художником, а не анатомом. Тот факт, что это считалось убедительным аргументом, демонстрирует, как медицинское сообществорассматривало знания о строении женского тела: если проиллюстрированный скелет был красивым и богат символизмом, точность анатомической истины не имела значения. Женский скелет Зёммеринга не был точным. Даже «лучше»: он стал объектом восхищения, а не системой для понимания.

Эта тенденция в изображении женских костей продолжилась в XIX веке. Когда шотландский анатом Джон Баркли взялся за половые иллюстрации скелета в 1829 году, он не только прибегнул к тем же преувеличениям, что и его предшественники, но и украсил каждую иллюстрацию скелетом соответствующего животного: могучего коня для мужчины, страуса для женщины.

В то же время анатомия и художественность начали расходиться, причем женские тела были отнесены к последней категории и исключены из первой. Со времен древних греков медицина была в плену идеи мужского стандарта: мужские тела были здоровой нормой. Женские тела в своих отличиях представляли отклонения от идеала.

Теперь это понятие пронизывало не только умы, но и тексты искателей медицинских знаний. За исключением репродуктивных органов, тела, изображенные в учебниках (даже в последние двадцать лет) – включая золотой стандарт «Анатомию Грея», – неизменно были мужскими.

«Все психологи, изучавшие интеллект женщин, как и поэты, и романисты, признают сегодня, что они представляют самые низшие формы человеческой эволюции и что они ближе к детям и дикарям, чем к взрослому, цивилизованному мужчине».

доктор Гюстав Ле Бон, 1879 г.

В то время как женские кости игнорировались как источник медицинских знаний, их черепа подвергались особому изучению благодаря равноценной одержимости XIX века френологией[16] и краниологией[17]. Эти псевдонаучные области, практика которых была неразрывно связана с подъемом антропологии, дарвинизма и евгеники[18], постулировали, что размер и форма черепа содержали показательные детали о характере, способностях и интеллекте его владельца.

Неудивительно, что многие из тех же личностей, которые были готовы пожертвовать анатомической точностью, чтобы привести женские скелеты в соответствие с женственным культурным идеалом, также были одержимы идеей, что топография черепа человека раскрывала доказательства генетической неполноценности. Также неудивительно, что многие из этих мужчин были расистами. До того как Самуэль Томас фон Зёммеринг создал свою знаменитую иллюстрацию скелета, он был ранним энтузиастом краниологии и убежденным сторонником теории о том, что черепа темнокожих «мавров» были меньше, чем у белых мужчин, что якобы отражало интеллектуальную неполноценность первых. В этом случае защита Зёммеринга заключалась в том, что он был не просто художником, а смелым правдоискателем, которого не остановят в его исследованиях просто потому, что они неизменно приводили к диким расистским выводам. (В этом отношении очень мало что изменилось с XVIII века: те же аргументы используются сегодня современными расовыми учеными, которые надеются обнаружить связь между расовым происхождением и IQ.) Гравюра 1786 года изображает блаженного Зёммеринга, изучающего человеческий череп с помощью штангенциркуля, игнорирующего фигуру Медузы, которая бросает в него змей сверху, держа знамя с надписью DIE GUTE SACHE – «благое дело».

Как это часто бывает в истории медицины, там, где в научном сообществе укоренялся расизм, мизогиния всегда была где-то рядом. Антропологи возглавили это наступление, изучая черепа людей различных рас и приходя, предсказуемо, к выводу, что белые мужчины, подобные им самим, были наиболее интеллектуально развитыми существами на планете. Один из отцов физической антропологии, Самуэль Джордж Мортон, собрал сотни человеческих черепов со всего мира в начале 1800-х годов и в конце концов заявил, что нашел связь между внутренней вместимостью черепа и интеллектом. Литература того времени изобилует комментариями настолько дико расистскими и сексистскими, что они читаются как карикатура, монолог какого-нибудь безумного ученого из дешевого фильма ужасов. В одном показательном размышлении о пересечении расы, пола и вида антрополог XIX века Джеймс Хант писал: «Нельзя сомневаться, что мозг негра имеет большое сходство с мозгом европейской женщины или ребенка и, таким образом, приближается к обезьяне гораздо больше, чем европеец, в то время как негритянка приближается к обезьяне еще ближе».

Одержимость черепом начала охватывать антропологические и медицинские сообщества в середине XIX века. В то же время практикующие врачи начали уделять особое внимание женским черепам, изучая их на предмет признаков низшего интеллекта. В 1868 году парижский антрополог и хирург Поль Брока определил, что изучение женщин стало особой и неотложной необходимостью. Движение за права женщин начало набирать обороты в Европе и Северной Америке, что было зловещим знамением с точки зрения Брока: женщины-реформаторы, казалось, были готовы нарушить естественный порядок вещей, вызвать «возмущение рас», возможно, даже полностью изменить направление эволюции. Но если бы врачи и антропологи могли указать на научные доказательства естественной неполноценности женщин – судьбу, буквально вписанную в изгибы их черепов, – несомненно, эти несдержанные дамы увидели бы разумность подобного мнения, пошли бы домой и прекратили свою глупую агитацию за такие вещи, как избирательное право, умеренность или запрет детского труда.

Ученики Брока немедленно подхватили это дело. Перенесемся в 1879 год, когда французский антрополог по имени Гюстав Ле Бон собрал данные и опубликовал то, что современный историк Стивен Джей Гулд называет «самой злобной атакой на женщин в современной научной литературе». «Низший статус женщин, – писал Ле Бон, – настолько очевиден, что никто не может оспаривать его ни на мгновение; только его степень заслуживает обсуждения». Они были «самыми низшими формами человеческой эволюции»; они были «ближе к детям и дикарям, чем к взрослому, цивилизованному мужчине».

«Без сомнения, – заключил Ле Бон, – существуют некоторые выдающиеся женщины, намного превосходящие среднего мужчину, но они так же исключительны, как рождение любого уродства, как, например, гориллы с двумя головами; следовательно, мы можем полностью пренебречь ими».

Это было, очевидно, весьма удобно для Ле Бона, учитывая, что его наставник практически потребовал, чтобы неполноценность женщин была подтверждена наукой, и как можно скорее, чтобы их бредовое стремление к равенству не привело общество – и даже само человечество – к грани краха. Но давление найти научную основу для подчиненной социальной роли женщин исходило не только от Брока; неслучайно мода на френологию охватила врачей наряду с подъемом дарвинизма, который выдвигал захватывающую, но также пугающую идею биологии, неразрывно связанной с судьбой.

Чем больше научное сообщество понимало об эволюции, тем более жизненно важным казалось доказать, что женщины менее развиты, даже если для этого приходилось прибегать к псевдонаучному шарлатанству и коллекционированию человеческих черепов. Сам Дарвин высказался по этому поводу, отметив, что женская физиология казалась «характерной для низших рас и, следовательно, для прошлого и низшего состояния цивилизации»; «мужчина, – писал он, – обязательно должен был достичь более высокого превосходства во всем, за что бы он ни брался, чем женщины – будь то дело, требующее глубокой мысли, разума или воображения или просто использования чувств и рук».

На каждом шагу изучение женской скелетной системы было необходимо для этих выводов. Центральный принцип краниологии утверждал, что размер мозга – и, следовательно, размер черепа – указывал на умственные способности. Для медиков того момента все эти иллюстрации женских скелетов с их широкими тазами и крошечными черепами выглядели не просто как воплощение изящной женственности, но как божественная дарвиновская истина. (Вопрос размера черепа ненадолго представил проблему, когда ученые осознали, что женские черепа иногда могли быть больше пропорционально их телам, но в этих случаях они просто переключились на аргумент, что такие большеголовые женщины походили на детей и, следовательно, все равно были явно неполноценными. Орел – я выигрываю, решка – ты проигрываешь.)

Единственной константой был предрешенный вывод: женские кости показывали их примитивность и хрупкость, недоразвитость и неполноценность и прежде всего нуждались в бдительной защите мужчин-попечителей.

В конце концов, так и должно было быть. Альтернативная мысль о том, что женщины могли быть равными или, не дай бог, более развитыми, была слишком ужасающей, чтобы ее допустить.

«[Если] девица, застрявшая в прошлом, вознамерится испытать удовольствие от корсета, затянутого до невозможности дышать, может быть, для человечества будет лучше, если она проведет этот эксперимент более эффективно… например, случайная авария с железнодорожным директором, ее фактическая смерть от удушья может даже принести больше пользы, чем вреда от ее теорий».

журнал Lancet, обращение редакторов к читателям, 1869 г.

В то время как некоторые врачи полностью погрузились во френологию, другие стали одержимы другого рода модой: корсетами и всеми их сопутствующими (а иногда и воображаемыми) недугами. Некоторые из самых известных изображений той эпохи до сих пор в обращении, иллюстрируя предполагаемое влияние ношения корсета на женский скелет. Вы, вероятно, видели эти картинки: вот скелетный торс, его ребра сжаты и опущены вниз, как увядающие листья, сужающиеся к невероятно тонкой талии. Вот простой линейный рисунок женского силуэта с видимыми ребрами и внутренностями, ее печень и кишечник выдавлены, как зубная паста, из защитной оболочки грудной клетки вниз в место, где должна быть матка.

Эти изображения, какими бы провокационными они ни были, захватили воображение как врачей, так и обывателей. Это была проблема, словно созданная для разжигания моральной паники: молодые женщины безвозвратно уродовали свои тела, кости, и ради чего? Ради модных веяний!

Среди врачей, бивших тревогу об опасностях деформирующей скелет моды, был Джон Ли Комсток, хирург, который оперировал на полях сражений в войне 1812 года, прежде чем переключиться на образование. Его книга «Очерки физиологии» была одним из первых анатомических учебников, широко использовавшихся в американских школах. В 1848 году он опубликовал другой анатомический трактат, который включал зловещий заголовок: «ОДЕЖДА, ОЧЕРЕДНОЙ ИСТОЧНИК ДЕФОРМАЦИИ», в котором он сетовал на «недавнюю моду одеваться так широко в области шеи, чтобы оставлять один или, возможно, оба акромиальных отростка, или кончика плеча, в состоянии полной обнаженности». Однако беспокойство Комстока было не о скромности; его тревожило то, что женщины будут горбиться и извиваться, чтобы их платья не соскальзывали, развивая привычную сутулость, «пока [одно плечо] не станет постоянно выше другого».

Возможно, излишне говорить, что платья с широким вырезом, обнажающие плечи, которые Комсток наблюдал с таким беспокойством, едва ли носились достаточно часто и долго, чтобы привести к постоянному уродству; даже если женщины и делали странные движения плечами, чтобы предотвратить соскальзывание платья, речь шла о вечерних нарядах, которые надевались только на ужины или вечеринки, и то лишь на несколько часов максимум. То, что Комсток не потрудился спросить об этом ни одну женщину, прежде чем высказываться о бедствии деформирующей плечи моды, является замечательным ранним свидетельством в анналах мужского всезнайства, но это также отражает общую направленность мышления врачей-мужчин того времени, и нигде это не проявляется более очевидно, чем в панике вокруг корсетов и тугой шнуровки.

Хотя эти вызывающие тревогу изображения грудных клеток, навсегда измененных корсетами, были технически точными, если бы врачи действительно спросили об этом женщин, они узнали бы нечто жизненно важное: большинство женщин не могли и не стали бы затягивать свои корсеты настолько туго, чтобы вызвать деформации скелета. Туго зашнурованный корсет мешал ходить, убирать, готовить, взаимодействовать с детьми, выполнять ручной труд – короче говоря, любой деятельности, кроме тихих, сидячих досуговых занятий женщин высшего класса. Туго затянутая фигура была признаком образа жизни, который могли себе позволить немногие женщины, и вместе с ним – элитного социально-экономического статуса.

По этой причине неудивительно, что ужасы тугой шнуровки стали предметом всеобщего беспокойства; тогда, как и сейчас, проблемам женщин высшего класса уделялось непропорционально много внимания, как с медицинской, так и с культурной точки зрения. Но когда обычные женщины заметили, что их собственный опыт ношения корсетов имел мало общего с вредом, приписываемым корсетам медицинским сообществом, ситуация обострилась.

В конце августа 1869 года медицинский журнал Lancet опубликовал короткую, раздраженную заметку в разделе «Медицинские аннотации», сетуя на то, что, несмотря на постоянные предостережения медицинского сообщества, женщины продолжают принимать неверные решения о том, как носить нижнее белье – в ущерб своей внешности, здоровью и даже самой жизни.

«Если бы зло тугой шнуровки ограничивалось искаженным видом, который она неизменно производит, мы могли бы посочувствовать, видя божественную женскую форму столь обезображенной, однако комментировать это вряд ли входило бы в нашу компетенцию, – писали они. – Но, как практикующие врачи, мы ежедневно видим ее последствия в череде нервных и диспепсических симптомов[19], которыми она постоянно проявляется, и в еще более серьезном внутреннем вреде постоянного характера, который часто ею вызывается».

Конечно, хотя авторы письма весьма горячо утверждали, что влияние корсетов на внешний вид женщин было последним, о чем они думали, они, казалось, не могли перестать упоминать об этом, продолжая сокрушаться о безобразности женщин в корсетах, которые двигались «в согнутом положении, неспособные даже держаться прямо вследствие стеснения мышц спины». Они проклинали женскую глупость и отсутствие образования в области собственной физиологии, без которого «бесполезно протестовать против жестокого вреда здоровью, который женщины таким образом наносят себе».

«Хуже, чем преступление – это безумие, – заключали они, – ибо красота уничтожается процессом, который призван ее преумножить».

Если вы считали вместе со мной: это примерно полторы жалобы на влияние корсетов на здоровье женщин и три жалобы на то, что они делают их безобразными. Однако самое важное заключалось в том, что в этой медицинской заметке полностью отсутствовали свидетельства самих женщин – обстоятельство, не оставшееся незамеченным после публикации материала в лондонском Times. Стремясь восстановить истину, одна из читательниц направила в редакцию довольно язвительное письмо. «Разумеется, эта антикорсетная статья вызвала оживленное обсуждение среди тех, кого она непосредственно касается, – писала она, – и я хотела бы выступить в нашу защиту». Среди прочего она указывала, что сутулость, столь возмутившая автора заметки в Lancet, возникала вовсе не из-за тугой шнуровки. Напротив, одним из немногих достоинств туго затянутого корсета как раз и была полная невозможность сутулиться. Причиной же неприятностей становились корсеты «со слабыми стальными пластинами спереди».

И вот что примечательно: именно такие корсеты, которые, в отличие от традиционных моделей, не сдавливали ребра спереди, и рекомендовали врачи.

Автор письма, подписавшаяся «Девица не нашего времени» (тем самым подчеркивая, что она не из числа легкомысленных охотниц за модными веяниями), настоятельно просила автора статьи в Lancet изучить историю корсетов. Она напоминала, что корсеты отнюдь не были исключительно женским предметом гардероба, и призывала: «Хотя бы раз прислушайтесь к тем, кто имеет реальный опыт ношения корсетов, вместо того чтобы раздавать им советы».

Между строк этого крайне характерного для XIX века конфликта лежит гораздо более знакомое и вечное разочарование: женщин поучают врачи, которые их не слушают, даже когда женщины обладают информацией и непосредственным опытом, которого нет у медиков. Эти молодые дамы могли свидетельствовать о последствиях ежедневного ношения корсетов. Они могли бы продемонстрировать врачам, что корсеты с более слабой передней поддержкой создавали определенный тип осанки. Они могли бы, в партнерстве с медицинской системой, прийти к взаимному, полезному пониманию как влияния корсетов, так и того, как лучше всего его смягчить, если это необходимо.

Но для этого врачи должны были быть готовы видеть в женщинах если не равных, то хотя бы обладательниц ценной информации о том, каково это – быть женщиной. Стоит ли говорить, что этого так и не произошло.

Вместо этого редакторы журнала Lancet опубликовали ответ «Девице не нашего времени», в котором выразили искреннюю надежду, что она задохнется в своем корсете.

«Дорогая Бет, у меня сколиоз, и врач советует мне носить корсет. Моя подруга сказала, что она просто делала упражнения и ходила к хиропрактику, и теперь с ней все в порядке, но мои родители говорят, что я должна делать то, что говорит врач».

колонка «Спросите Бет», Los Angeles Times, 1990 г.

Фотограф поднимает камеру, затем опускает. Отступает на три шага назад, потом еще на один.

«Может ли она», – начинает он говорить, затем останавливается. Что бы он ни собирался сказать, ответ очевидно будет отрицательным. Может ли она повернуться в эту сторону? Изогнуться в ту? Наклониться, сесть, принять ванну?

Может ли она двигаться?

Конечно, нет.

Ей четырнадцать лет и исполнится пятнадцать еще до того, как она покинет больницу, почти через год после того, как впервые сюда попала. Год внутри этой гипсовой тюрьмы, год прикованности к постели. Гипс, который она носит, покрывает ее от макушки до колен, лишь с несколькими стратегическими отверстиями: одно большое между ногами, для туалета. Два туннелеобразных отверстия по обеим сторонам головы, чтобы она могла слышать. И самое важное – полный разрез, проходящий по окружности грудной клетки, где гипс распилен пополам и затем соединен с одной стороны металлическим рычагом, винтовым механизмом, который и дает всему аппарату его название.

Когда ей только наложили гипс, отверстие для рычага тянулось во всю длину предплечья. Теперь же оно уменьшилось всего до нескольких дюймов. Через несколько месяцев гипс снимут, а затем сделают разрез, чтобы сплавить позвонки между собой.

А пока остается только лежать. Она пытается разговаривать с другими девочками, но все они тоже закованы в гипс, и, даже несмотря на специальные отверстия для ушей, с трудом слышно тех, кто лежит дальше соседней кровати. В палате их десять – аккуратный ряд спеленутых гипсом фигур, словно гусеницы в белых коконах. Зрелище настолько необычное, что сюда пришел фотограф. Через неделю в газете появится статья, и они будут по очереди ее рассматривать. Заголовок гласит: «Сварщики позвоночника» – намек на операцию, которая последует после снятия гипса. Но всем хочется увидеть именно гипсовые коконы, и фотограф все отступает назад, пытаясь уместить в кадр эту впечатляющую картину целиком.

Он снова поднимает камеру.

«Хорошо, – говорит он. – Улыбнитесь!»

Она улыбается.

Но когда через неделю придет газета, она увидит, что улыбка не имела особого значения. Из-за угла съемки и толщины гипса, покрывающего ее голову как шлем, рта вообще не видно.

* * *

Удивительно, даже в системе, которая часто отодвигала на второй план, игнорировала, инфантилизировала и заставляла молчать женщин, как мало мы знаем о тех, кто страдал от сколиоза. Мы мельком видим их то тут, то там в литературе, обычно со спины, когда они стоят спиной к камере и обнажены до пояса – несомненно, чтобы лучше продемонстрировать позвоночник, нуждающийся в исправлении, но эти изображения неизменно более эротичны, чем клиничны. На некоторых драпировка пациентки соскользнула, обнажая ложбинку между ягодицами; на других ее голова едва повернута, словно она вот-вот кокетливо глянет через плечо на зрителя. Один поразительный триптих конца 1800-х показывает пациентку, стоящую топлес рядом с комодом; ее волосы заплетены в одну толстую косу, перекинутую через левое плечо, которое расположено ниже правого из-за змеевидного искривления позвоночника. Затем обстановка меняется: женщина стоит под железным треножником с руками, поднятыми и связанными над головой. Ее врач, мужчина с орлиным носом, роскошной шевелюрой и массивными бакенбардами, стоит рядом с ней. Возможно, наблюдает за прогрессом ее лечения, но между углом фотографии и тенями, скрывающими его глаза, он с тем же успехом мог просто пялиться на ее обнаженную грудь.

На последней фотографии, очевидно сделанной после завершения лечения, пациентка по-прежнему стоит спиной к камере. Ее позвоночник стал прямее, но она больше не обнажена: вылечив ее, врач восстановил как ее здоровье, так и достоинство – но мы никогда не видим ее лица.

Иногда на более поздних снимках пациентка поворачивается к камере. Она выглядывает из-под гипсового корсета с винтовым зажимом, который покрывает ее голову как увеличенный монашеский апостольник; иногда она даже улыбается, пусть только по привычке или по просьбе фотографа. Но даже когда они улыбаются нам, эти женщины уникально безмолвны. Возможно, потому, что в других областях, с другими видами недугов, врачи были обязаны хотя бы спрашивать о симптомах и истории болезни своих пациенток для постановки диагноза – даже если в итоге отвергали эти симптомы как выдуманные, психосоматические или продукт истерии. Но никому не нужно было спрашивать женщину, искривлен ли ее позвоночник; это был диагноз, который врачи могли поставить не только без разговора с пациенткой, но даже ни разу не взглянув ей в лицо.

И возможно, именно поэтому история медицины и женской скелетной системы не только особенно объективирующая, но и особенно патерналистская. Сколиоз, заболевание, которое в подавляющем большинстве случаев поражало женщин, казалось, доказывал правоту френологов: женские скелеты были не просто менее развитыми, но настолько примитивными, что не могли стать прямыми, как у мужчин, без медицинского вмешательства. Структурные предметы одежды, вызывавшие такое возмущение, когда женщины носили их по собственной воле в форме корсета, внезапно стали незаменимыми, когда были переосмыслены как медицинские устройства, которые женщин нужно было заставлять носить.

Предпочтительные методы лечения сколиоза часто были жестоко разрушительными для жизни молодых женщин, которые их терпели и которым даже в 1990 году в ответ на их возражения говорили, что они должны делать то, что говорит врач.

Один из немногих медицинских специалистов, кто был ранним сторонником корсетов, доктор Генри Роберт Хезер Биггс, был ближе всего к тому союзнику, которого представляла себе автор того язвительного письма в редакцию Lancet; в 1905 году он писал, что «женщинам не нужно говорить, что корсеты не нужны, когда у них есть накопленный опыт веков, доказывающий обратное». К сожалению, Биггс также был убежден, что структурная незаменимость корсетов была обусловлена неспособностью женщин выглядеть нормально без них, особенно после полового созревания и родов. Женщины были просто слишком хрупкими, слишком слабыми, чтобы поддерживать вес собственного тела, и в отсутствие правильного корсета, писал он, неизбежно превратились бы в «отвратительные объекты уродства».

Но даже врачи, делавшие все эти полупорнографические снимки своих безликих пациенток, часто были весьма прогрессивными для своего времени. Одним из таких докторов был Луис Бауэр, немецкий хирург-ортопед, эмигрировавший в Соединенные Штаты после нескольких месяцев тюремного заключения в 1848 году за противостояние прусской монархии. Но его передовые взгляды не распространялись на пациенток со сколиозом, которых он характеризовал как хрупких и эволюционно неполноценных (или, если это были мальчики, женоподобных) и которые, как он считал, были хотя бы отчасти виновны в появлении своих спинальных деформаций. Факторы риска сколиоза, определенные Бауэром, включали плохую диету или сидячий образ жизни, но также «неистовые танцы и поздние часы», что предполагало, что истинными причинами искривления позвоночника было в основном все, что сам Бауэр находил морально неприемлемым. Тема сколиоза также укоренила неразрешимый конфликт о том, является ли женское нижнее белье лекарством от уродства или его причиной; Бауэр цитировал работу другого врача, Беуринга, который обвинял в сколиозе «неправильную одежду, особенно ношение корсетов».