Мастера заднего плана

– Хочешь померяться силами, – злорадствовал Ильдасов, наблюдая за столкновением из окна спальни. – Ну давай!

Ему позвонили из офиса посольства, но он отказывался разговаривать с чиновником, потребовал посла. Тот хотел договориться.

– Пойми, это наши соотечественники. – Он говорит по-сербски, но мне всё понятно. Его громкий голос слышно, как если бы телефон на громкой связи.

Дяде хочется сказать: «Убирайтесь», но он говорит: «Попробуем, что можно сделать».

Появились люди в бронежилетах, с щитами, принялись выгонять рабочих из автобусов и рассовывать по машинам.

Мы прильнули к окну и ждали. Ночь, тишина. Вдруг раздался шорох. Дыхание кого-то огромного. Хруст. Это ветки били о стекло. Громкий хлопок, потом второй, третий – автобусов как не было.

Телефонный звонок.

– Там гибнут люди, господин Ильдасов, – послышался голос атташе.

– Люди гибнут везде! – перебил его Владимир Тимурович.

В Китае он видел, как люди прикладывают к курильнице смартфоны с открытыми куар кодами своих кошельков, чтобы привлечь деньги. Потом они сели на скоростной поезд, через сорок минут тот сошел с рельс. Богатство не помогло им сохранить жизнь. Дядя говорил, что это из-за того, что они слишком торопились.

Ильдасовы никогда не торопились.

Чужое недомыслие вызывает у дяди гнев, он чертыхается.

– Генька, а ты по вечерам гулять не боишься? Автобусы взрываются.

Дядя Володя мстителен, это у него в крови. Его гнев выплескивается на иностранцев.

– Генька сам их видел. Принял их за французов, но это британцы. Вечно они портят нам жизнь.

Его помощник Матрохин безоговорочно верит ему и готов взорвать всех: теплотрассу, заброшенные дома, помойку. Вместе с коммунальщиками они спустились в гараж и реквизировали запасы подземников. Те не испытывают к чиновникам никаких теплых чувств, но зато любят устраивать диверсии, до бешенства доводя коммунальщиков (с которыми у них взаимная неприязнь). Так что запасы боеприпасов у черных копателей конфискуются.

– Сколько у вас бомб? – уточняет дядя.

Бомб много, только их ещё предстоит извлечь из-под земли.

Видео с бомбами пересылают ему на телефон.

Утром я выхожу за хлебом, на улице встречались люди с лицами, заросшими черным мхом. Они жили в вагончиках, запах оттуда был невыносим. Потом они исчезли – сначала люди, а потом и вагончики.

Через несколько дней нам в дверь позвонили. Мужчина представляется майором юстиции Балабановым. Коротко переговорив с дядей, он уходит.

– А зачем он здесь? – спрашиваю.

– Видишь ли, кто-то (может быть, Матрохин) настучал, что я имею отношение к сообщению о бомбе. У нас возникли разногласия с сербами, но это неважно. Факт тот, что никто не хочет возбуждать против меня дело. Хорошо быть высокопоставленной персоной. Балабанова вызвали, потому что он меня раньше знал. Лично я его не помню, он из какого-то провинциального города и связей тут не имеет.

– И Матрохин отказывается? – спрашиваю.

– Да. Опасается моего высокого ранга, – смеется дядя, а самому не смешно.

Полагаю, что высокий ранг – что-то болячки у него на левой кисти. Про него все знают, но его никто не видел.

Мы с дядей беседуем на тему, что подозрительные эксперименты с загадочными духами обычно плохо кончаются, я соглашаюсь, и дядя отправляется на работу.

Подробности о смерти Петрония мы узнали от Матрохина, а о том, что у меня неприятности – от Чернобривца. Теперь в ОВД «Смоленский» только и разговоров о моем задержании. В драке я проходил свидетелем, а не потерпевшим, так настоял дядя. Меня вызвали для выяснения дополнительных обстоятельств. Беседу проводил следователь Балабанов, я сразу вспомнил, что уже слышал эту фамилию. Понятно, что он копает под Ильдасовых, и откровенничать с ним я не стал. Когда меня отпустили, сразу позвонил Володе:

– Ты такой строгий, а Балабанов тебя не боится.

– Все просто, Генька. В молодости я позволил себе кое-что, он это запомнил. Так что у него компромат против нас.

– То убийство?

– Тсс, ты можешь хранить секреты?

Я спросил его, будем ли мы общаться со следователем, но дядя сказал, что вряд ли. Тот скоро уедет в Сочи, и мы больше его никогда не увидим.

Собственно, против Балабанова я ничего не имел, он спрашивал меня о Кузьмине, потому что в его телефоне мой номер значился последним входящим, и вот меня и спрашивали, о чем мы говорили. В этом случае следовало пожаловаться на память (диагноз амнезия есть в моей медкарте), что я и сделал. Такого оборота следователь не ожидал и от меня отстал. Отправил меня долечиваться.

А неприятность заключалась в том, что некий свидетель (его фамилия в протоколе не упоминалась) дал нотариально заверенные показания, с которыми готов был выступить в суде. Он утверждал, что сам видел Кузьмина перед убийством, и тот отослал его, потому что ждал меня. Так вот, уходя, он видел, как я направлялся к Кузьмину. Так я оказался замешанным в это дело.

Разумеется, Балабанов мне ничего не сказал, но дядя всё равно выведал. Я засмеялся, за что получил выговор. Слишком важное дело, а смех – не к добру.

– А к чему? – спрашиваю.

– К слезам, – говорит дядя, он у нас знаток примет.

Все это было чистой воды разводилово, тем более что доказательств никаких не имелось. От очной ставки свидетель уклонялся, опасаясь преследования со стороны Ильдасовых.

Слава пытался мне помочь вспомнить этот факт, но как можно вспомнить то, чего не было.

Дядя считал, что это попытка к нему подобраться.

Они спят и видят, чтобы его посадить. Да кто же может посадить солнце?

Параллельно происходили несколько событий, которые не имели ко мне отношения, но косвенно влияли на мою жизнь. Младший лейтенант Чернобривец, которого привлекли к расследованию драки на Смоленской в качестве участкового, получил назначение на должность оперуполномоченного и теперь принимает полноценное участие в расследование. Нападение банды головорезов – дело серьезное, и он не намерен его спускать на тормозах. Я тоже хочу знать, почему они выбрали меня своей целью. Тут наши интересы совпадают.

– Прокатиться не желаешь? – предлагает Чернобривец, кстати его зовут Вася.

Ехать далеко не пришлось. Мы остановились возле строительного управления и стали ждать.

– Ну, сцуко, давай! – торопил полицейский неведомо кого.

Потоком шёл народ. Мы обсуждаем интересный момент: уходя от полиции, драчуны просочились по переулкам и проходным дворам, как если бы всю жизнь прожили на Смоленской площади, между тем участковый никого из них не встречал. А ведь Вася хорошо знает свой контингент.

– Смотри внимательно.

Я дремал на соседнем сиденье. Это были люди мне незнакомые.

– Зря я тебя взял, – сетовал Чернобривец. – Думал, будем развлекаться разговорами.

Тут он начинает мне рассказывать про некоего Сумихина, который убил двух человек. Сделал он это при помощи кондиционера. Из-за увлекательной беседы едва не пропускаем нужного человека. Чернобривец чертыхается. В заднем зеркале сверкнули фары, из темноты вынырнула белая «Приора».

– Это он уходит.

– Дев? – очнулся я.

– Свидетель, который тебя топит. Узнал?

– Дирзоев Евгений Валерьевич. Из Теберды. Временная регистрация в общежитии. Мой друг. Мы с ним ходим в кафе.

– Теперь вряд ли сходите, – хмыкает Вася.

– А что, он заболел? То-то мне показалось, что у него учащенное сердцебиение.

– Он давно болен. Глупость неизлечима.

Черобривец довольно замурчал. Он выполнил задание и был доволен.

– Скоро твой Дирзоев так обосрется, что пойдет домой без трусов. А это дурная примета. Ладно, садись в машину.

Говорю, что хожу пешком.

– В молодости я тоже всегда ходил пешком, – отвечает участковый, а ведь он ненамного старше меня.

Утром звоню Деву и предлагаю ему печеной индейки, но он отказывается, потому что днем не обедает как истинный сын гор. Он теперь работает от себя и со строительным трестом больше не дел не имеет. Поминает недобрыми словами лейтенанта Чернобривца. По его словам, драку развязала полиция. Он врет, и кажется, дружить мы больше не будем. Я размышлял о том, что потерял одного друга, но приобрел другого. Боюсь только, что Чернобривец дружит со мной по службе.

Ему поручено проверить несколько неопознанных трупов в моргах, и он предлагает мне составить компанию. У них нет ничего общего, кроме того, что нашли смерть на территории округа «Смоленский», все они носят следы физических воздействий, костяшки пальцев содраны. Гематомы появились непосредственно перед смертью. Чернобривец рассчитывал на мои показания и ведет меня на опознание:

– Глянь. Евгений, не твои ли там драчуны?

В морге тихо, лишь в проеме дверей скользит фигура со скальпелем в руках. В углу комнаты стоял силуэт женщины в белом. На месте глаз – провалы. Я был не из пугливых. Приветствую ее легким кивком. Общение с духами приучили меня к деликатности.

– Этих людей я не видел.

– Не те черви, что мы едим, а те, что нас едят, – вслух размышляет Чернобривец.

Он мне поверил, видимо, наслышан о моей неспособности лгать: я говорю правду и ничего не могу с этим поделать.

– Не знаю, как ты это делаешь, но ты доволен их смертью. А между тем непричастен. Палец о палец не ударил.

Чернобривцу в наблюдательности не отказать, но одни ощущения к делу не пришьешь.

Дядя напомнил о необходимости посетить психдиспансер, чтобы получить рецепты на лекарства. Окунувшись в гущу людей, я забывая о событиях, связанных с Кузьминым: его настойчивом желании повидаться со мной, призыв спасти кого-то, картонный паззл от «Сикстинской капеллы» в мертвой руке. Все равно эти странные события уже произошли, хотел я того или нет.

От всех бед Ильдасовых спасает дисциплинированность, мы приучены соблюдать распорядок дня. Надо принять душ, почистить зубы и надеть чистое белье. Сегодня мне предстоит осмотр у врачей, которые выписывают лекарства каждый по своему профилю, потом рецепты передаются на комиссию, и только она выносит решение. Завизированные бланки я должен отнести в аптеку и встать в очередь на получение бесплатных лекарств. А дальше остается ждать оповещения по смс о поступлении заказа – все это займет неделю, если не будет задержки.

Мой психотерапевт Вячеслав Иванович пытается внушить мне мысль, что я не способен обходиться без лекарств. Может, он прав. В иные дни чувствую себя так плохо, что ноги не держат, но все-таки мечтаю, что снова здоров и всего добиваюсь сам.

В регистратуре меня встречает администратор в белом халате и заносит мое имя в компьютер. Рядом – очередь. В числе первых сидит знакомый мне Алексей, которого я встречал в отделении полиции, он с бандажом на шее. Порезался бритвой, объясняет он. По его совету, надеваю бахилы. Он спрашивает, к кому я.

– К доктору Летченко, – говорю.

– Так и я в тот же кабинет, – радуется он.

Занимаю за ним очередь и разговариваю в коридоре с больными. Кто привык болтать, тому и в психдиспансере не сдержаться. Все в курсе, что доктор Летченко сегодня работает последний день. У Вячеслава Ивановича вышла неприятность из-за коллеги Задониной, которая снабжала его медицинскими препаратами, подлежащими особому учету. Эта Татьяна Петровна была болбшая фантазерка, она организовала широкую снабженческую сеть, но попалась на незаконной реализации, а потому слетела с работы. Как моя бабушка говорила: «Пошла душа в рай, а ноги – в милицию».

Из кабинета Алексей выходит через десять минут, и захожу я, а за мной гуртом еще пара человек, им только спросить. Доктор снисходительно их выслушивает, а потом отправляет за дверь. Здесь работает бородач, более похожий на Че Гевару, чем на доктора Айболита. В нос ударяет запах сигарет. Меня спрашивают, есть ли жалобы. Параллельно врач заносит запись в компьютер.

– Есть жалобы? – привычно спрашивает.

Я любуюсь на его зубы, они белые и округлые, как жемчужины. Хочу спросить, как он за ними ухаживаю, но вместо этого интересуюсь действием галоперидола.

У Че Гевары сразу бледнеет лицо, оно теперь сливается с халатом. Потом он быстро выключает компьютер и покидает кабинет. Ему на смену приходит Слава.

– Не было печали, послал бог Ильдасова, – вздыхает он. –Я сейчас вашего Летченко позову.

Слухи об увольнении Вячеслава Ивановича подтвердились, но ему остается еще две недели отработки. Он сразу уводит меня в смежную комнату для осмотров:

– Чем занимаешься?

– Работаю, когда есть работа. Сейчас заказов нет.

– А дома?

– Смотрю телевизор.

– Что?

– Что показывают, то и смотрю.

Он не стал меня доставать, просто хотел убедиться, что с головой все в порядке.

Потом он приступает к медосмотру. Я разоблачаюсь, и доктор находит меня худым.

– Что, питаешься солнечным светом? Твой желто-фиолетовый синяк надо в музей. Покажи бедра. – Он продолжает осмотр, а я говорю, что загляделся на девушку и врезался в столб. – Вот дурной! Девушка того стоила?

За романтическую влюбленность отвечает дофамин и норадреналин, но вместо них я получаю ноотропиловые препараты и транквилизаторы. В моем случае без химии не обойтись. Вячеслав Иванович чувствует ответственность за меня и оберегает даже в тех случаях, когда этого не требуется. Вот и сейчас он достал для меня необходимые препараты, избавив от необходимости стоять в очереди.

По моей просьбе, Слава описывает действие галоперидола, вызывающего спутанность сознания и стресс, после чего наступает полный упадок сил.

– Можно ли при его помощи усилить природные способности … примерно на полчаса?

– Предпочтительней природный адреналин, – усмехается Слава. – Больше ничего не надо?

Работа у него не пыльная, разговоры разговаривать, хотя, надо признать, попадаются те еще занозы в заднице. Я, например. Дав понять Володе, что из угоды ему дипломатом быть не желаю, я объявил доктору, что становится психом тоже не собираюсь.

– И каковы шансы, что ты сможешь? – спросил Слава.

– Ровно такие, как и у вашего пациента, с которым вы в Казани играли в шашки. Как кстати, его фамилия?

Фамилию мой старший друг отказался сообщать, но имя назвал – Виктор.

– Я рад, что в полиции все обошлось, но меня беспокоит твои гости.

Он имеет в виду мое взаимодействие с потусторонними существами.

На минуту доктор отлучается, он приносит магнитофон, потому что наши разговоры он записывает на пленку. По моей версии, люди не воспринимают призраков непосредственно и узнают о них в лучшем случае по фактам. А вот факты – часть общественной практики и вещь несомненная. Можно сказать, это главный продукт общества.

Отсюда отмеченная мной дихотомия духа: он имеет облик реального человека, но метод воздействия неочевиден, что намекает на необъективное восприятие образа. Он существует и не существует одновременно, что и подтверждает его двойственность. Не помню, сам ли я это сформулировал или прочел где-то.

Доктор пытается прокрутить мою теорию в сторону духовного начала, но думаю, что его попытки посчитать ее следствием душевого расстройства выглядят тщетными. Я настаиваю на их объективности.

Славу интересует, прибегал ли я к помощи духов в личных целях, но я ответил отрицательно. Не люблю, когда посторонние над этим шутят.

– Мне от них ничего не надо, им от меня – тоже, так о чем разговаривать?

Наши беседы позволили мне значительно продвинуться в постижении потусторонних объектов. Теперь я знаю, что обращение к духам происходит в моменты неуверенности и стресса, именно внутренняя неустойчивость инициирует духовные поиски.

Доктор уверен, что я способен вызывать призраков, как актер – вышибать слезу. Похоже, на понимание рассчитывать не приходится, и все же пробую объяснить, что во время драки я столкнулся с новой субстанцией.

– Внешне они не отличались от людей, только без лица.

Насчет лиц я преувеличиваю, да и весь рассказ – брехня, которую выдумываю на ходу, стараюсь, чтобы было нескучно.

– Как же вы общались?

– Они не пытались войти в контакт, молчали.

– А что ты чувствовал?

Не знаю, что отвечать, потому жалуюсь:

– Подавляли.

– Бессловесные существа вызывали у тебя агрессию?

Когда Слава берется исследовать «эго», хочется убраться подальше. Возражать ему бесполезно, все равно он определил меня в деструктивную группу, куда помещает своих неудачных пациентов. Таким людям самостоятельные решения вредны, не говоря о том, что мы представляем опасность для нормальных людей.

Вячеслав Иванович не отстает от меня, пока не вытягивает всё, включая про фрагмент паззла, который я вытащил из рук Петрония. Я порадовался, что картонка подошла, а вот Слава – наоборот разгневался. Сказал, что у меня обострение, пора показаться врачу в психушке, потому что я со своим заболеванием в игольное ушко не пролезаю. Это значит, что он не хочет брать на себя ответственность. Я нетерпеливо ждал, пока он закончит, и надеялся, что он забудет про лекарства. С таблетками я становлюсь вежливым, но сильно торможу. Алия зовет меня тугодумом. Еще привираю, даже того не замечаю. Говорю, что двадцать лет заказываю доставку, хотя доставка в Москве только четыре года как появилась.

Вячеслав Иванович на меня немного сердится, но вранье его немного успокоило. Как врун я ему более эмпатичен. Его легко обдурить, чем я и пользуюсь. Вот Володя – другое дело. Он поверит мне в духов, только если я предоставлю объективные улики, а это значит, надо поискать знаки. Тот, кто ищет, обычно находит. К сожалению, таблетки вызывают сонливость и притупляют бдительность, а мне нужен ясный ум, поэтому я не буду их принимать. Не хочу превратиться в идиота.

На прощание доктор спрашивает, нет ли у меня каких вопросов. Интересно бы узнать, почему его выгнали из диспансера, но задавать личные вопросы – верх наглости, так мы обсуждаем Петрония.

– А это что за личность? – спрашивает Слава.

Мало что про него знаю, скрытный был человек. Постоянно цитировал. Вот к примеру: «Есть тайна двух, но у троих нет тайны, и знают все, что известно четырем».

– Нет, не латынь, а Фирдоуси. Из Шах-наме. Это я знаю.

Вячеслав Иванович не любит делиться информацией, зато поглощает чужие секреты, как губка. Питается он ими что ли?

А я не хочу, чтобы он лез в мою жизнь, а это как раз то, что он делает. Сует мне свою визитную карточку на прощанье, хотя его номер забит у меня в телефоне.

После окончания приема задерживаюсь в коридоре и объявляю, что доктор занят. Через дверь слышу, как он звонит Ильдасову и сообщает, что я опасен, и меня надо отправить на освидетельствование и оформить инвалидность. У него как раз есть на примете хорошая клиника.

Я не ухожу, пока не выясняется, что мой родственник категорически против.

Вечером за чаем Володя хочет со мной поговорить, но делает вид, что смотрит по телевизору программу новостей. Одновременно я читаю с телефона статью из британского журнала, которую дал мне Вячеслав Иванович. Текст на английском (я его не знаю и загоняю в переводчик), зато нет проблем с названиями препаратов, которые за два года я перепробовал все. Дядя качает головой и советует мне не валять дурака.

Я жду, пока он изыщет способ упаковать сложный механизм моего жизневосприятия в простой стереотип (т.е. в психбольницу), но он никак не придет к решению, и мы прослушиваем новости по всем каналам, где муссируют вопросы «а что происходит вообще?» и «что делать-то с этим?».

Утром дядя уходит, оставив мне денег. Я уже сам могу зарабатывать, но так сложилось. В нашей семье куча несообразностей, которые кажутся нам естественными. Меня смущали шорохи в коридоре и на кухне, словно меня посетила целая команда.

– Кто ты? – крикнул.

Звуковые колебания могли идти от колонок, которые я иногда забываю выключить, тогда в ушах стояло шуршание. А тут ровный голос. Я сосредоточился и расслышал слова:

– Пришел со всеми.

Этот незнакомый дух вел себя беспокойно: сдвинул кресло, рассыпал книги, а ведь они стояли ровной стопкой. Потом он ушел и хозяйничал в туалете. Странный малец.

Сильно захотелось пить, и я отправился на кухню, таща проблемы за собой. Под ногами захрустел сахар.

Некоторым нравилось оставаться невидимыми, а вот дядя Боря, едва проявившись, начинал требовать к себе внимания

– Проходи. Блины будешь? – послышался его голос.

Он подоспел как раз к завтраку, значит, будем жарить блины. Мучная пыль поднимется клубом. Я смотрел как заворожённый. Блин блинский, запах из детства, как возбуждает! И присутствие дяди Бори, дядьки под пятьдесят с криминальным прошлым, оживляло картину.

Мой гость стал замешивать тесто. Я почувствовал, как поднимается жар. Пошевелил пальцами. Жарко, как на раскаленной сковороде. Пол – нагретое докрасна железо. На губах, щеках и подбородке – ощущение раскаленного масла. Уже вздулись волдыри от ожога. Пятки тоже поджаривает, я едва стою на ногах.

Спрашиваю дядю Борю, готов ли он приступить к делу.

– А в чем проблема? Я тебе должен что? Так ты говори, не стесняйся. Я тут почитай всем должен.

– Ты должен убить меня или забыл?

– Ах, ты об этом. Так дело вроде сделано. Я слегка перепутал, заказ был не на тебя, а на другого парня. Того, кто умер в метро. Не могу вспомнить, как его звали.

– Петроний? А может, Кузьмин?

– Не могу вспомнить. С головой совсем плохо. Кажется, я скоро уйду от вас. Не будешь поминать меня лихом, Генька?

– Не буду, дядя Борь.

– Жарить дальше? – Он выдыхает прямо на меня, и поток воздуха с ароматом алкоголя вливается в меня.

После его ухода жар остывает. В прихожей трезвонит звонок, снова гости. Это Алексей, больной с бандажом. Я спрашиваю, как он меня разыскал. Все просто, он получил мой адрес в регистратуре довольно хитрым способом, который предпочитает держать в тайне.

– Возьму на пиво? – спрашивает он, при виде мелочи, разложенной горками.

У нас дома кучки монет везде разложены. Их оставляет Володя.

– Бери.

Раньше я их забирал купить мороженое и ничего плохого не случалось.

Чтобы начать разговор, спрашиваю, как его шея. Все хорошо. То, что психиатр посчитал порезом бритвы, оказалась ссадиной от кошачьих когтей, весьма глубокой. Не будь кот животным, мой друг предъявил бы ему покушение на убийство. Версия самоубийства Алексея не подтвердилась, и перед ним извинились.

Алексей поинтересовался, откуда у меня на скуле синяк, и я рассказываю ему про драку у метро. Он живо интересуется подробностями и авторитетно заявляет, что меня заказали. Он лично знает братьев Сокловых, которые устраивают такие грязные дела.

Он обзванивает своих знакомых, чтобы узнать детали, но одного забрали в полицию, другой – в больницу. Во всем виновата девчонка, из-за которой и произошел замес на Зубовской площади.

Она увидела толпу рабочих и закричала: «Месите парня, он вашу зарплату заныкал». – «А кто ты такая?» – «Ильдасова», – отвечает.

Короче, какая-то ерунда.

– Увидишь Романа на Арбате, обходи стороной. Костя тоже не лучше. Если уж взялись тебе досаждать, не отстанут, пока не отнимут самое дорогое.

Взамен он предлагает держаться вместе, и это можно расценивать как предложение дружбы. Соглашаюсь. Не так часто мне делают подобные предложения. Насчет братьев-кроликов неясно, с какой стати им меня ненавидеть, раз мы так мало знакомы.

Алексей признается, что и сам улаживает щекотливые вопросы. Он называет это вести переговоры. В его возрасте драться не принято, разногласия решаются путем переговоров.

– Вот я и говорю, что давайте мирно. Сознательность должна быть. Вот чего. У нас еще тот момент, прямо антитеррористическая площадка. Но скажу по секрету, не так давно я работал на одного серьезного человека, выполнял нелегкое поручение, – рассказывал Алексей. – Но это между нами, как говорится тет на тет. Пришлось врезать парню хорошенько надеюсь, не до смерти. Я оставил его в подвале, а рядом бросил шприц и ампулу. Не до смерти, точно. Давай. Поправляйся, говорю, и дал деру.

Я пытаюсь выспросить, что стало с тем человеком, но он и сам не знает:

– Я вызвал скорую помощь и милицию, не предполагал, что они приедут так быстро. Не дали, понимаешь, с ним закончить, так что я не в курсе, выжил он или нет.

Дошло до того, что мне предлагает покровительство киллер, если он, конечно, не соврал. Сочинять небылицы мы тут все умеем.

Похоже, информация у этого дядька – самый ходовой товар. Мне приходится заплатить за нее трижды. Сначала – авансом на пиво. Потом Алексей предложил для продажи брелок для ключей в виде пластикового треугольника с изображением бегущего лося. Брелок красный, а ободок желтый, сам лось – черный. У него карманы набиты всякими штучками, которые выглядят так, словно они с выставки в Шанхае, и он всегда готов их продать. Его можно принять за важную персону, если клюнуть на его черную кожаную сумочку с тонким ремешком из буйволиной кожи. И еще у Алексея великолепные черные волосы, в которых серебрятся пряди.