Сиреневый туман

Задонский заметно повеселел:

– С нашей стороны обычная сухая штукатурка в виде листа. Будем надеяться, с той стороны такая же.

– Что это нам дает? – не понял Роман.

– Дает – «человек проходит сквозь стены» без шума и пыли.

Задонский притащил ножовку. Возможно, шум от пиления привлек бы внимание сильно нервных соседей, но таковых в окружении не оказалось. Пилой выбрали треугольник, потом такую же дырку выпилили со стороны «Круиза». Все треугольники сложили в музее. Пилу и дрель спрятали в сумку и унесли с собой. Уже потом открыли сейф, точнее металлический ящик, опустошили стол. Ящики разбросали по полу. Феогност откуда-то из-под стола вынул пачку Беломора и спички. Достал папиросину, примял мундштук с двух сторон, поджег табак, загасил и бросил ее на пол.

– Думаю, нам с тобой надо обмыть твой прием на работу. Пошли в ресторан.

До ресторана «Веранда» добрались на автобусе пятого маршрута, благо от музея до заведения оказалось четыре остановки. Тут началось самое интересное. Они не пошли к главному входу, расцвеченному мигающими лампами и обозначенному разодетой публикой. Федор Иванович привел к еле заметной двери, нажал кнопку звонка. Дверь отворилась и дядька в ливрее и фуражке по форме спросил чего надобно.

– Позови-ка, братец, Трифиллия Арестовича.

– Кто просит?

– Господин Задонский.

– Ожидайте, – сказал привратник и исчез.

– Феогност Илариевич! – растопырил руки дядька, который спускался по лестнице к служебному входу, – какими судьбами? Наконец-то! Днями вспоминал вас со своей Любушкой.

– Как у нее дела?

– Вашими молитвами, все слава Богу. Идемте, идемте, посажу вас в удобное место, а уж поговорим после. Занесла нелегкая к нам трех випов.

Оказалось, что попасть наверх можно было и на лифте. Он находился за ширмой и видимо служил с царских времен. Лифт был старинный с вензелями и перламутровыми кнопками.

Перед метрдотелем расступались все, кто попадался у них на пути. Столик выбрали на двоих в укромном уголке. Как только расселись, подскочил официант, положил перед гостями меню, но тут же начал говорить:

– Рекомендую свиные отбивные, тушеную капусту на гарнир не берите, лучше овощное ассорти. Еще советую кавказскую сырную тарелку и моченые яблочки, ежели под водочку с вашим предпочтением.

– Да, да, любезный, все, как ты перечислил. Еще триста граммов ее самой и кувшин кваса. По-прежнему сами варите?

– Все в лучшем виде! – отрапортовал официант и испарился.

– Удивил, Федор Иванович, совсем не ожидал, – молвил Роман.

– Все мы в этой жизни переплетены своими проблемами между собой. У Трифиллия дочь в свое время собралась поступать в МГУ. У меня там други до сих пор служат. В общем, все удалось и девочка сейчас по имени Люба на третьем курсе. А Трифиллий оказался мужиком благодарным, до сих пор помнит. Поначалу хотел денег занести, но я попросил его лучше обслугу в ресторане обеспечить. А с тобой сюда пришел только по второму разу.

– По первому с кем? – ляпнул, не подумав, Роман.

Феогност исподлобья глянул на своего знакомого, чуть подумал и заявил:

– Я по молодости любопытством тоже грешил, потом жалел об этом.

Принесли водку, закуску и велели сообщить, когда нести горячее. Ужинали без тостов и молча. Выпивали, ели, потом принесли чайник с заваркой, две чашки с блюдцами, печенье и конфеты.

– Хочешь в наш областной университет поступать? – первым нарушил молчание краевед.

– Конечно, ближе к дому и все такое…

– С факультетом определился?

– Если честно, то не уверен. Но началось все недавно. Я ведь к учебе был безразличен. Был уверен, что обойдусь без высшего образования. Работу себе обязательно найду, только придется чуть подучиться. Но тут началось хождение по мукам. Как-то определили мне должность в библиотеке. Хочешь не хочешь, а рабочее время высиживай. Начал я книжки читать, сначала все подряд, потом появились предпочтения. Меня история захватила. Как, что у нас в стране начиналось и потом происходило. Книжек находил много. Посмотрел экзаменационные билеты по истории и хоть сейчас на любой вопрос без подготовки.

– Еще литература и русский язык. Как у тебя?

– С грамотностью все в порядке, можете проверить. А вот с сочинениям еще не пробовал. Надо потренироваться. Думаю еще успею.

– Может пора тебе, Роман, кругозор расширять?

– Не понял, о чем речь?

– Поступай-ка в Ленинградский университет на исторический факультет. Был в Ленинграде когда-нибудь?

– Ни разу.

– Для историка Петербург, Петроград, Ленинград – ключ ко всему остальному. А заочник два раза в год обязательно должен ездить в этот город.

– Там своих абитуриентов навалом, – заявил Роман.

– Могу помочь. Надо быть дураком, чтобы пройти мимо таких возможностей.

– Думаете, есть шанс?

– Уверен, смогу тебе помочь.

– Очень Вам признателен.

Разговор настолько увлек двух собеседников, что не заметили на эстраде оркестра, выступлений солистов. Хватились, когда будто из воздуха материализовался молодой парень в черной сорочке и блестящей, как сталь, жилетке.

– Очень извиняюсь, что прерываю ваш разговор, но займу одну секунду. Мы вас, Роман, узнали. Вы пели на свадьбе Шаромэ в пансионате «Хоромы». Узнаешь меня? Я кларнет, а ты «Сиреневый туман». Вспоминай.

– Вспомнил, да так, что не забуду до конца своих дней.

– Чего вдруг?

– Меня из-за того выступления уволили.

– Эти братья не только тебя достали. Оплата за нашу работу на свадьбе пошла от Шаромэ через них. Нам достались копейки. У них вся ментура подъедается.

– Спасибо за предупреждение.

– Роман, пойдем на сцену. Спой еще раз «Туман». Я от имени всего оркестра к тебе пришел.

– Роман, кларнет прав. Иди, пой! – вступился краевед.

– Вроде как не удобно вас, Федор Иванович, одного оставлять.

– Иди, иди, я пока еще водки закажу. Надо твое выступление обмыть.

Роман пошел за кларнетом. Музыканты встретили парня, как родного, жали руки, похлопывали по плечу, обнимали. Весть об увольнении за пение на свадьбе моментально облетела весь коллектив. Родился лозунг «мы им покажем». Попиликали, приладились, выбрали тональность и Роман запел без всякого объявления. Толпой находился в подогретом состоянии, то ли сама песня напомнила потерю Ленки, но зал аплодировал стоя. Роман поклонился и скромно вернулся к своему столу. За ним появился кларнет и хотел дать денег. Но Роман отказался. Потом пришел руководитель оркестра по имени Семен.

– Может один-два раза в неделю будешь у нас вечером выступать?

Роман замешкался, но в разговор вступил Феогност.

– С одной песней он всем быстро надоест.

– А я вот тетрадь принес. Тут написаны почти все наши песни. Выбери себе какие понравятся. Порепетируем и дело пойдет.

Роман согласился.

Дальше разбирали стихи из репертуара оркестра. Строчки написаны от руки, но аккуратно и разборчиво. Стихи песен разные – от дворового фольклора до популярных песен из репертуара известных советских исполнителей. Роман вспомнил и ему сразу понравилась «Хочешь, я пойду с тобой рядом и с ума тебя сведу взглядом». Но Федор Иванович выбор не одобрил. Дескать, песня чисто женская и в исполнении мужика будет звучать несуразно.

– Последнюю строчку прочти: «Но не сдвинуть твердь горы силой, но меня не любишь ты, милай». Это кто ж такой Романа Соболева? – краевед уставился на напарника.

– Согласен. А может вот эту «Ты у меня одна, словно в ночи луна…» и прочее про колокола.

Задонский внимательно прочитал стихи и одобрил.

– Разучи пару песен не больше. Уверен, успех тебе обеспечен, а дальше будешь набирать.

В понедельник к девяти утра Роман прибыл в музей. Но вход был оцеплен милицией. Младший сержант проверил у него документы и велел ждать. Вскоре из музея выскочил лейтенант и еще раз проверил документы.

– Говоришь, что работаешь тут младшим специалистом? И давно?

– Только оформился, – ответил Роман.

– А до этого где трудился? Вижу паспорт чистый, значит не сидел… пока.

– Что значит пока? – спросил Роман, – может скажете, что тут произошло?

– А то ты не знаешь? – ухмыльнулся лейтенант и похлопал паспортом Романа по своей ладони, – пойдем со мной.

В музее в кабинете Задонского сидел сам Федор Иванович, а на его месте тот самый капитан, который допрашивал Романа в университете после драки с Кикевичем. Теперь, взглянув на него, даже обрадовался.

– A-а, старый знакомый, тут тоже отметился. Ну, заходи к нам, дополни честную компанию.

Романа усадили за стол и он привлек к себе внимание всех присутствующих.

– Значит только поступил на работу в музей и тут же сориентировался?

Роман молчал, потому как любое междометие эти слуги закона повернут против него.

– Вот тебе лист бумаги, вот ручка, пиши начальнику уголовного розыска подполковнику Кикевичу чистосердечное признание.

Роман взял ручку и аккуратно вывел слово в слово все то, что ему надиктовал капитан.

– Пиши дальше все, как было. С кем, когда сговорился, на чем приехали, чего украли.

– О каком времени идет речь? – спросил Роман.

– О последней ночи, естественно, а то ты не знаешь?

– Понял.

Роман расписал все, что делал в воскресенье с пятнадцати часов. Указал имена музыкантов, с которыми успел познакомиться. Музыкантов, которых не знал, назвал по инструментам. Потом перечислил название песен.

– Писать, что домой приехал в два часа сорок минут ночи на такси, фамилия шофера Ерохин Иван? Номер машины не знаю, было ни к чему.

– Ерохин тоже в курсе?

– В курсе чего?

– Чего придуриваешься? Подельник твой или втемную его использовал? – капитан зачем-то все это проорал со страшной силой.

Лейтенант видимо был умнее. Он уже прочитал чистосердечное признание Романа и вопросительно смотрел на капитана.

– Товарищ капитан, одну минуту, – и он протянул тому лист с писаниной.

Тот пробежал глазами и так вытаращился на Задонского, что казалось забыл про Романа.

– Кому передал сведения про раритеты?

– Позволю себе заметить, – начал Задонский, – мы с вами на брудершафт не пили. Чем обязан такому почтению?

– Ты у меня к вечеру соловьем будешь петь, культурный ты наш.

Роман посмотрел на лейтенанта и тихо-тихо прошептал, кивнув в сторону капитана:

– Он всегда у вас такой?

– Кто? – заорал капитан.

– Это я не вам, это я лейтенанта спросил.

– В обезьянник! – заорал капитан.

– За что? Вы меня уже в тюрьму сажали.

– До выяснения. Уведите!

Но до горотдела милиции не доехали. В воронке задребезжала рация и, что-то прошелестело в наушниках. Воронок остановился, с Соболева сняли наручники и выкинули на улицу.

Роман, как ни в чем не бывало, дошел до ближайшей остановки автобуса и поехал домой. Позвонил отцу, сообщил, что в музее работает милиция, что его подозревают непонятно в чем и что будет дальше он не представляет. Но главная забота в потере места работы. Отец успокоил сына, просветил, что если у милиции были бы претензии, его бы домой не отпустили. А в остальном у него есть мать, которая кое-что в этой жизни значит.

Утром Роман поехал в департамент культуры. Людмила Васильевна приняла его доброжелательно, но без лишних эмоций. От нее он узнал, что в ночь с субботы на воскресенье в музей влезли воры и украли все раритеты.

– Они, Рома, проникли спокойно во внутрь и сделали все, что им надо, – Людмила Васильевна смотрела куда-то в окно.

– Что же вы даже сигнализацию в музей не поставили?

– Они влезли через экскурсионное бюро. Оказалось, что между бюро и музеем была хилая перегородка. Собрали все раритеты и увезли на машине. Мы чуть-чуть опоздали. У мэра уже список с инвентарными номерами, присланный из Москвы, находился на исполнении. Мы собрали все, что запросили из Москвы, но не успели отправить по железной дороге в багажном вагоне. Получается, мэр наш сильно подставился.

– Опять новое место работы искать, – вздохнул Роман.

– Подожди до конца недели. Сейчас все от следствия зависит. Если Задонского арестуют, тогда начнешь все сначала. Оставь свой домашний телефон, я тебе до субботы позвоню.

На следующий день Роман навестил Марию Алексеевну. Он не сомневался, что близкая знакомая Феогноста знает об ограблении намного больше, чем сказала Людмила Васильевна. Чиновница что-то могла от него скрыть, а чего-то могла просто не знать.

Мария Алексеевна разговаривала по телефону с кем-то важным. Глянула на Романа, замахала рукой, приглашая войти. Роман послушно сел на ближайший стул и быстро понял, что разговор ведется с адвокатом по делу Задонского. Называя адвоката Михаилом Эдуардовичем, она явно перед ним заискивала.

– Очень надеюсь на вас, очень надеюсь. Всего вам доброго, – Мария Алексеевна положила телефонную трубку на рычаги.

– Все понял? Задержали нашего Феогноста еще вчера. Адвоката к нему не пускают, причин не объясняют. Он никак не может ознакомиться с документами. Уверен, что в деле никаких улик, даже косвенных, не существует. Или другой вариант, все улики железобетонные, и фигура адвоката вполне номинальна, вплоть до суда.

– Думаю, первое. Феогност очень умный дядька. Если бы даже он что-то задумал, то сделал бы это с большой оглядкой.

– Дело в том, что в его обвинении очень сильно заинтересована власть. Без виноватого в краже здесь не обойтись. Феогност единственный, кого прежде всего нужно принести в жертву. Мэр дурак дураком, но опасность чует, как хищник, еще имеет связи в Москве и потому неприкосновенен.

Повисла пауза. Оба смотрели в окно. Мария Алексеевна дополнительно с остервенением переворачивала листы своего ежедневника.

– Тут еще собрание актива на меня повесили! – бросила женщина.

– Причем тут дом культуры районного значения и собрание актива? – удивился Роман.

– У них в мэрии конференцзал в полном развале. Кресла рваные, на сцене доски скрипят, а у нас, сам знаешь, все сделано лучше, чем в театре. Освещение, акустика, микрофоны. Все повесили на меня. Еще мэр запросил две артистических уборных.

– Гримироваться собрался? – с ухмылкой спросил Роман.

– В одной будут располагаться буфетчицы в полной готовности с бутербродами и выпечкой, горячим чаем и кофе. В другой типа комнаты отдыха для мэра и гостей из Москвы. Еще на меня навязали изготовить в типографии специальные папки для доклада. Видишь, целая кипа лежит с тесненной кожей на обложках и золотыми буквами. Мэр завтра делает доклад, сам-то двух слов связать не может. Вот за него целая бригада речь сочиняет.

Глаза Романа загорелись огнем:

– Может я ему свой доклад подготовлю? Дело останется за малым – подменить папки. Они одинаковые. Только в одной будет его доклад, а в другой мой.

– Слушай, а ведь это идея. Я к докладу никакого отношения не имею. А мэра подставить перед москвичами очень бы хотелось.

– Нужна пишущая машинка, не засвеченная. Мало ли, вдруг потом захотят экспертизу делать.

– Есть такая машинка, резервная для машбюро. О ней пока никто не знает, – Мария Алексеевна схватила Романа за рукав и потащила куда-то наверх.

На последнем этаже, почти на чердаке, открыла своим ключом комнату и указала на машинку «Оптима»-электрическая.

– За час управишься? Листов пять надобно напечатать.

– Думаю, дело не хитрое.

Роман дал волю своим фантазиям. Для начала он наделил мэра способностью подняться на высокую гору и оттуда с высоты птичьего полета посмотреть на вверенный ему город. И увидел мэр оттуда, как важно начать перестройку. Он понял, что перестройка это все для сегодняшнего дня, а также и для завтрашнего. Потом он внедрился в гущу простых рабочих и позволил себе рассмотреть их лица. Это были целеустремленные люди, готовые на любой трудовой подвиг. Роман не жалел эпитетов и строчек из стихотворений. Время от времени он надрывался от смеха. А мэр увидел, что перестраивать можно везде и везде будет улучшение жизни. Привел пример с обычной крестьянской телегой, которую почему-то много веков назад наделили только четырьмя колесами. А мэр понял, что если добавить еще одну ось и два колеса, то эффект перевозок возрастет в два и более раз. Роман еще долго тыкал по клавишам машинки и к концу часа работу завершил. Получилось ровно пять листов.

Вошла Мария Алексеевна, схватила доклад Романа и начала его читать. Иногда поднимала большой палец вверх, иногда улыбалась, но трижды закатывалась гомерическим смехом.

– Значит так. Он придет в четверг и у него в руках будет портфель. Из него он вынет папку, положит на стол и, видимо, еще раз пробежит глазами. Потом надо будет его как-то вытащить. Это будет время, чтобы ты совершил подмену. У тебя будет две минуты. Спрячу тебя так, что сидеть будет удобно, но сиди тихо и не высовывайся, пока я за тобой не приду. Может оказаться часа два, а то и три. Выдержишь?

– Ради вас и Феогноста выдержу.

– Тогда так. В четверг я тебя жду ровно в семь тридцать у себя в кабинете.

В четверг в семь пятьдесят Роман занял место в засаде. Сидеть, действительно, было неудобно. Он был загорожен картонными ящиками, накрытыми занавеской. Все, что происходило в помещении, было хорошо видно в щель. В восемь сорок мэр зашел в кабинет вместе со своим помощником. Помощник нес в руках вешалку с пиджаком. Началось с того, что мэр скинул ветровку. Облачился в сорочку с легким голубым оттенком, протокольный строгий костюм, в синий с крапинками галстук и обул макасины на шнурках черного цвета и на тонкой подошве. Брызнул на себя из аэрозольного баллончика, и Роман уловил легкий аромат вполне приемлемый для восприятия. Помощник оглядел мэра со всех сторон и дал оценку его внешнего вида.

– Все, Максим, – сказал мэр, – иди встречай москвичей и веди прямо сюда. Загляни к буфетчицам, чтобы готовы были. Пообещай им премию, если все состоится, как надо.

– Есть! Могу исполнять?

– Исполняй, – с отеческой интонацией бросил мэр.

Роман напрягся, приближался момент, когда мэр в любую минуту мог выйти в коридор. Но все оказалось фальшстартом. Без стука вошел мент в форме подполковника. Даже, если бы Роман был глуховатый и не очень догадлив, все равно по интонации и тембру голоса определил бы в вошедшем Кикевича старшего. Подполковник козырнул и доложил, что наряды расставлены, подъезды перекрыты и он службу знает.

– Молодец, – оценил мэр.

Что произошло дальше, Роман не сумел предположить бы даже в американском кино.

– Я то молодец, а вот ты тварь тупая и безрукая, опять все обгадил.

– Погоди, Володь, чего так сразу-то. Кто же знал, что этот старый пень уволит из музея двоих моих людей.

– Надо было волю проявить и не поручать никому, самому все сделать. Лопухнулся, как дешевая профурсетка.

– Все было готово, Володь, и вдруг старик чего-то почуял.

– Чего он мог почуять, когда тебе из Москвы пришло указание забрать из музея книги, да еще инвентарные номера проставили. Мутную воду тебе, дураку, создали. А ты и в мутной воде двух полудохлых рыбин не смог поймать.

– Ни хрена себе полудохлые. Евангелие печати Иоанна Федорова. Сурьина летопись из Речи Посполитой.

– А что мне теперь говорить покупателям? Что мэр дурак и безрукий? Они со мной больше дел иметь не будут. Ты бы лучше поработал с музейщиком. Может у него какие раритеты припрятаны. Смотри, мне твои ошибки исправлять надоело.

В дверь постучали, мэр разрешил войти и на пороге образовались два начальника. Подполковник козырнул и исчез. А эти двое принадлежали к тем людям, которые не нуждаются в представлении, в них сразу определяются высокопоставленные властители. Там все соответствует: и манера говорить, и манера держаться, и манера смотреть.

– Кондратий Сергеевич, Александр Борисович, проходите. Рад приветствовать вас на вверенной мне земле.

Дверь закрыли и один из вошедших сразу испортил величественный тон встречи.

– На вверенной тебе земле? А кто тебе ее вверил? Ты, отбросок поганый, как был комбайнером, так комбайнером и остался. Чего тебе на этот раз помешало? Официальные запросы получил, в списках даже инвентарные номера указали, разжевали, проглотить осталось, и то подавился.

– Директор музея Задонский что-то прочухал и уволил всех сотрудников.

– Не мог послать грузчиков, чтобы груз отвезли на вокзал и загрузили в багажный вагон?

– Хотел как лучше, хотел, чтоб комар носа не подточил.

– Знаешь, Володя, не видать тебе Москвы, как своих ушей, да и здесь место придется освободить. Что следователи обещают? Может найдут?

– Дайте мне неделю.

– Три дня. И ни часа больше. Ладно, пошли актив проведем, народ уже заждался. Надеюсь на вечер десерт подготовил?

– Все в лучшем виде, все в лучшем виде.

Троица хлопнула дверью, и ключ покрутили в замке. Но минут через десять замок снова щелкнул и дверь отворилась.

– Роман, выходи, – сказала Мария Алексеевна и сопроводила его в коридор.

Собрались у нее в кабинете.

– Удалось? – спросила женщина, сгорая от нетерпения.

– Даже не пытался.

– Жаль!

– Жалко то, что мы с вами очень многого не знали.

– Слышал важные вещи?

– Еще какие.

Глава пятая

Подполковник Кикевич слушал доклад капитана Воловика о результатах пяти обысков по делу о краже раритетов из краеведческого музея. По мере вхождения в курс дела выражение лица начальника приобретало схожесть с человеком, хлебнувшим лимонной кислоты.

– Квартиры четырех бывших сотрудников музея меня интересуют во вторую очередь. Что по главному подозреваемому, по Задонскому?

– Обыск в его комнате ничего не дал. Даже близких к антикварным или старинным предметов не обнаружено. Вилки с ложками и те алюминиевые, без труда гнуться при первом нажатии. Книг немного, но все они напечатаны в советское время.

– Постой, почему в комнатах? Он что живет в коммуналке?

– Так точно, в квартире еще две комнаты и две семьи.

– У соседей обыск провести не догадался?

– На каком основании?

– У тебя в постановлении о производстве обыска что написано? Улица, дом и номер квартиры. Вот тебе все основания.

– Еще в постановлении указана фамилия, у кого разрешено обыск производить.

– Теперь, конечно, сначала не начнешь. А мог бы под шумок прошмонать и еще две комнаты. У соседей часто улики прячут.

– Виноват, товарищ полковник.

В отделе все знали, что вот-вот третья звезда упадет на погоны Кикевича. Еще существовала такая практика – при обращении к подполковнику первый слог как бы проглатывали.

– Ладно, здесь ты, как говориться, лоханулся. Что по остальным?

– Остальные проживают в квартирах. Правда двое в однокомнатных. Но замечу, все четверо – голь перекатная. Только у Проскуряковой обнаружили и изъяли сборник стихов Есенина «Трерядница», издательство Злак, 1920 года.

– Откуда у нее сборник? Дознались?

– Говорит, поэт лично ее бабке подарил, даже надпись имеется.

– И все?

– Так точно, товарищ полковник.

– Ладно, попробуем зайти с другого края. Висла сидит?

– Так точно, в восемнадцатой камере, с ним еще двое. Но Задонский здоровьем не блещет, боюсь, как бы сидельцы не перестарались. Потом не отпишемся. Он у нас находится, можно сказать, на полулегальном положении.

– Ты его на халатность крутил?

– Наш вопрос будет не обоснованным. Задонский неоднократно ставил вопрос об охранной сигнализации, о выделении средств на должность ночного сторожа. Все его заявки задокументированы.

– Верно говоришь! Тут еще адвокат мне проходу не дает. Грозит в прокурору телегу накатать.

– У нас с прокурором все ровно.

– С городским, а, ну, додумается написать областному или еще выше.

– Нам срочно нужен подозреваемый. Ладно, кто не рискует, сам понимаешь. Сажай Задонского в восемнадцатую камеру.

Федора Ивановича допрашивали всего один раз в его служебном кабинете сразу, после обращения в милицию по факту кражи. Оттуда отвезли в изолятор и поместили в одиночку. За себя он не беспокоился, в субботу он до 23–30 часов играл в шахматы с соседом на кухне, потом до утра из комнаты не выходил. Все воскресенье провел на виду у соседей дома.

Перевод в многонаселенную камеру произошел на другой день.

– Добрый вечер, – сказал Федор Иванович и назвался.

С кровати поднялся молодой парень, с лицом второгодника третьего класса начальной школы. Но тут же вошел в образ крутого зэка и, дыша в лицо непонятным перегаром, процедил:

– Ты, дядя, напоминаешь мне одного человека. К тебе я явно не питаю никаких симпатий, и у нас тебе не рады.

– Хочешь сказать не испытываешь. А слово питаться, это из другой оперы.

– Слышь, братва, он еще и грубит.

– Завянь, Гудок, – прозвучал голос из правого угла.

К Задонскому подошел мужчина средних лет в открытой майке, с наколками на теле.

– Али не узнал, Федор Иванович? – сказал он дружелюбно.