Труды и дни мосье Лаббе. История одного забытого французского учителя, переводчика и грамматиста пушкинской эпохи

В НКРЯ около 40 примеров41 употребления этого прилагательного в текстах, созданных с 1700 по 1825 г. Прилагательное в НКРЯ включено в словосочетания, служащие для характеристики:

1) жилища: Убогой хижины они развея кров… (С. П. Жихарев. Записки современника (1806–1809)); посетили убогую мою хижину… (И. И. Лапин. Дневник (1820)); кучи… низких, убогих и часто курных лачужек… (Ф. Н. Глинка. Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции (1812–1817)); В сей-то убогий домик переехал жить отставной почтальон Онуфрич… (Антоний Погорельский. Лафертовская маковница (1825))42;

2) человека

2.1) по его материальному положению: где люди не иного чего убоги, как только что живут под тяжкими законами (А. Н. Радищев. Описание моего владения (1801–1802)); достояние рыбаря убогого (В. Т. Нарежный. Славенские вечера (1809)); Надобно знать, что он был весьма не убог. Имущество мое превосходит даже наши надобности. Ты также не убог.; Один богатый господин… продолжал уговаривать при всяком случае Анфизу, дочь нашей игуменьи, также дворянки не убогой… (В. Т. Нарежный. Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова (1814)); у нея брат и родня не убоги (А. С. Шишков. Письма жене (1813–1814));

2.2) по недифференцируемому качеству (состояние здоровья и/или материальная бедность): Нищий, не отвечая на слова шута, запел Стих о убогом Лазаре43 (О. М. Сомов. Гайдамак (1825)); „Что-нибудь убогому старику!“ (Ф. Н. Глинка. Письма русского офицера… (1812–1817)) Кто поручится, что в числе тех беззаконных не погубили мы души кроткой и убогой? (В. Т. Нарежный. Гаркуша, малороссийский разбойник (1825)).

2.3) территории, испытывающей недостаток в чем-л.: не преставал ходатайствовать о жалкой, убогой Ливонии… (Н. М. Карамзин. История государства Российского: Том 9 (1816–1820)); В некоторых соляных озерах, а особливо беднейших, водятся караси, уклейки, окуни, а в самых убогих также щуки. (В. М. Севергин. Начертание технологии минеральнаго царства (1821));

2.4) конкретных предметов или абстрактных понятий, количественно или качественно не соответствующих условному уровню достаточности: убогая глина (А. Н. Радищев. Описание моего владения. 1800–1801)); приносили убогую нашу мольбу (Л. А. Травин. Записки. 1806–1808); для убогой трапезы пустынника (В. В. Измайлов. Естественная наука в ее нравственном отношении, или приятность и польза ботаники // «Вестник Европы», 1814)); Самое убогое состояние для семьи в Петрополе, где уже дороговизна превозмогала все усилии… (И. М. Долгоруков. Повесть о рождении моем, происхождении и всей моей жизни, писанная мной самим и начатая в Москве, 1788‑го года в августе месяце, на 25-ом году моей жизни / Часть 4 / 1791–1798 (1791–1822)); слава весьма убогая, но всякий пользуется той, какая есть…(И. М. Долгоруков. Повесть о рождении моем… (1791–1822)); …оставалось мне… ездить по большим господам, чтоб не быть ими совсем забыту и притом для изъяснения мнимой благодарности за их обо мне попечении, которые сколько ни были убоги, но они и тогда любят, чтоб их благодарили, когда они вовсе ничего сделать не могут и не хотят… (И. М. Долгоруков. Повесть о рождении моем… (1799–1822)).

Не включен в эту классификацию пример «и он гордился гнусным могуществом своим над убогою слабостию» (Неизв. Варенька (1810)), так как мы считаем, что это гипаллага, смещенный эпитет (слабость (чья?) убогих). Было бы правильно включить в последнюю группу пример «но оставим эту убогую добычу грядущим критикам» (Н. А. Полевой. «Евгений Онегин», роман в стихах. Сочинение Александра Пушкина (1825)), но это мешает сделать откровенная ироничность Полевого.

Итак, у нас нет веских доказательств в пользу того, что у Пушкина прилагательное употреблено именно в значении «необразованный, духовно ограниченный, заурядный». В современных ему текстах (по данным НКРЯ) подобных употреблений не обнаружено, как и в словарях той эпохи. В комментариях современники также не указывают на интеллектуальное убожество «аббата», хотя именно они должны были обратить внимание на оценочный характер пушкинского эпитета.

Зато есть косвенное доказательство того, что переносное значение развивается позже. Дело в том, что, как показывает НКРЯ, с середины XIX в. литература изобилует словосочетаниями «духовное убожество», «умственное убожество». Если к существительному убожество необходимо было присоединять поясняющий эпитет, то следует признать, что значение прилагательного «убогий» – духовно ограниченный, заурядный – в предшествующий период было в стадии формирования.

Следовательно, распространившаяся в XX в. интерпретация пушкинского эпитета именно в таком ключе представляет собой приписывание слову значения, которое появилось позже. Вчитывание в эпитет значения «заурядный» обусловлено замкнутым кругом суждений: l’Abbé зауряден, потому что он «француз убогой», а «убогой» значит «заурядный», потому что таковы все французы-гувернеры.

Курсив в романе

Еще один повод считать, что не все просто с l’Abbé, — особенности использования в тексте курсива, функции которого разнообразны. «Monsieur l’Abbé» дается курсивом начиная с издания 1825 г.

Курсивом выделяются иноязычные слова, а также варваризмы, то есть иноязычные слова в русском написании, притом сохраняющие резкую ощутимость своего иностранного происхождения («Как говорится, машинально»), и т. п. Курсив отмечает цитаты. Не только цитаты из определенных авторов, но и анонимные, так сказать, обобщенные («Жалеть о прежнем, о былом»); также фиктивные цитаты, в которых текст принадлежит самому Пушкину, – вроде надгробной надписи Ларину. Курсивы встречаем в названиях произведений, журналов, даже вин («Да здравствует Бордо, наш друг!»). Курсивом Пушкин в «Онегине» выделяет иногда прямую речь действующих лиц. Наконец, курсивом он пользуется для смыслового нажима, усиления:

Ужель загадку разрешила?Ужели слово найдено?

Иногда это нажим иронический:

Какой-нибудь пиит армейскойТут подмахнул стишок злодейской44.

По мнению Ю. М. Лотмана, курсив в некоторых контекстах маркирует элементы «чужой» речи. Под «чужой» речью может подразумеваться речь иностранная, однако иногда это «собственная речь Пушкина как человека, но поскольку она находится за пределами любых возможностей поэтической речи его эпохи, то в стихотворном тексте романа оказывается на правах «чужой», что подчеркивается курсивом»45.

По наблюдениям Я. И. Гина, функции курсива меняются после первой главы:

…если в первой главе он отмечает только иноязычную стихию (vale, васисдас, сплин и т. п.), то в дальнейшем картина существенно изменяется. Уже во второй главе курсивом выделены в основном цитаты и прямая речь (например, нечто, туманну даль, полурусского соседа); единственный случай использования курсива в третьей главе – цитата из Данте. В следующих главах оба этих «принципа» взаимодействуют. Однако пятая глава выделяется исключительно последовательным проведением «принципа цитаты (чужой речи)»…46

Попытка применить существующие описания функций курсива к упоминанию Monsieur l’Abbé допускает разные интерпретации. Если предположить, что тут курсив использован, потому что это иноязычное слово, то почему monsieur Guillot (VI глава) курсивом не выделен?

В романе есть и другие «мосье». Это «мосье Финмуш» (VII, XLV), то есть плут, пройдоха47; мосье Трике «в очках и в рыжем парике», «остряк», «недавно из Тамбова», приехавший поздравить Татьяну с именинами (V, XXVII); слуга Онегина и секундант мосье Гийо. Его фамилию Пушкин пишет и русскими буквами (Гильо), и по-французски: monsieur Guillot. (VI, XXVII). Ни один из трех «мосье» не выделен курсивом. В этом курсиве мы усматриваем намек на исключительность места l’Abbé в системе второстепенных персонажей романа. Вероятно, курсив l’Abbé – отсылка к некоему контексту, понятному для «своих», цитата, которая погружает «авторский текст в созвучные ему внешние контексты» и связана с «домашней семантикой»48.

Случайная находка

Если принять хронологию романа по Ю. М. Лотману49, то Евгений Онегин родился в 1795 г., а его выход в свет относится примерно к 1811–1812 гг. Следовательно, «мосье» обучал его французскому языку некоторое время между 1801 и 1811 гг.

Поскольку мы твердо знали, что это персонаж вымышленный и собирательный, мы не допускали мысли заниматься поиском его прототипа. Высказывания Пушкина о прообразе описываемого персонажа неизвестны, что ставило под сомнение целесообразность наших поисков. Предположение, что Monsieur l’Abbé не является вымышленным персонажем, требовало обнаружения фактов знакомства Пушкина с неким «мосье».

Было бы бесполезно искать всех «аббатов», которые теоретически могли давать частные уроки или быть гувернерами в Санкт-Петербурге в этот период. Так же бессмысленно было бы искать сходство l’Abbé с какими-либо учителями-французами, описанными в дневниках и мемуарах: ведь в романе нет никаких деталей, с опорой на которые можно вести поиск. Кроме того, «французы, нанимавшиеся учителями, были, как правило, „маленькими людьми“, чьи личные архивы редко переживали владельцев и если все же сохранялись, хотя бы во фрагментах, то исключительно в силу случайности»50.

Именно случайностью стала наша находка: в воспоминаниях Н. И. Греча говорится, что, работая над «Русской грамматикой», он обратился к Г. Л. Лаббе-Делонду, «умному и знающему учителю, французу».

Уже тогда запала во мне мысль о сочинении русской грамматики; я прочитал все сочинения об этом предмете. Особенно помог мне в том умный и знающий учитель, француз (курсив наш. – П. К., Е. М.) Гаврила Леонтьевич Лаббе де Лонд (Labbé de Londes). И он был самоучка. Старший брат его был в Петербурге карточным фабрикантом, младший остался в Париже, учился в каком-то коллегиуме, когда вспыхнула революция. Идучи однажды по улице, он увидел толпу, которая вышла из предместья, взобрался на бочку и смотрел на неучей. Впереди несли на шесте голову принцессы де Ламбаль. Несший ее ударил ею по лицу мальчика. Лаббе упал с бочки и ударился бежать к брату в Петербург. Прибежал в Руан, нашел корабль, отправлявшийся в Россию, и умолил капитана взять его с собою. Капитан согласился и привез его в Кронштадт. Тогда не было строгих правил по паспортам, особенно для тринадцатилетнего мальчика. Брат принял его к себе, поместил на чердаке и заставил разрывать карты на фабрике. Но мальчик продолжал учить украдкою, именно, грамматику латинскую, прошел французскую, выучился очень хорошо русскому языку и пошел в учители, беспрестанно совершенствуя и распространяя свои познания (курсив наш – П. К., Е. М.). Он приходил иногда к нашему гувернеру Делигарду. <…> Я не брал у него уроков, но пользовался его поучительными беседами и узнал многое; он же указал мне превосходную грамматику Сильвестра Де Саси. В предисловии моем к моей пространной грамматике я упомянул о нем с искреннею благодарностью51.

В связи с высокой вариативностью передачи иностранных антропонимов52 Г. Л. Лаббе-Делонд значился в источниках под разными именами (Габриэль, Гаврила, Гавриил, Гаврило и даже Григорий) и фамилиями (L’ Abbé de Londes, Абе, Аббе де Лонд, Л’аббе де Лонд, Л’аббе-де-Лонд, Лабе, Лябе-де-Лонд, Делонд, Лабе Делонд, Лаббеделонд, де Ланд, Лабе Деклонд, Делату, Ланд). Несмотря на первую часть фамилии, аббатом не был ни он, ни его братья. Кроме того, двое из Лаббе-Делондов были учителями. Все это очень затрудняло наши поиски.

Сочетания вариантов имени с вариантами фамилии были также многочисленны: например, «Делонд Гаврил, аббат». При беглом просмотре документов создавалось впечатление, что это 7–9 разных учителей-французов и некоторые из них были аббатами у себя на родине. Установить, что Абе, Делонд, Деклонд и Ланд – это один человек, удалось, сопоставив даты и должности, указываемые в разных источниках.

На первый взгляд, повествование Н. И. Греча выглядит правдоподобно: путь через Кронштадт действительно был обычен для покидавших Францию после 1789 г.53. Однако рассказ о несчастьях тринадцатилетнего Лаббе-Делонда во время революции – трогательный вымысел. Гречу, как писателю и мастеру рассказывать истории, было свойственно приукрашивать и драматизировать биографии54. Если же обратиться к биографии Делонда, с которым был дружен писатель и грамматист Греч, то выясняется, что все было не так драматично. Во-первых, «мальчик» вовсе не бежал в одиночку в Россию, а приехал с отцом, матерью и двумя старшими братьями в 1774 г.55. Во-вторых, 3 сентября 1792 г., когда была растерзана толпой Мария-Тереза-Луиза Савойская, принцесса де Ламбаль, Габриэлю-Гавриле было уже 20 лет56.

Прототип. Реальность и вымысел

Двадцатые–тридцатые годы XIX в. – период раздумий литераторов об исторической «достоверности» как ориентире при написании исторических романов57. А. С. Пушкин пишет: «В наше время под словом роман разумеем историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании»58. И хотя поэтика исторического романа не имеет прямого отношения к «Онегину», для нас важно, что в это время российские сочинители пробовали разные способы указания на реальность: цитирование документов, рассказов или мемуаров очевидцев событий, описание бытовых деталей, различные типы упоминания реальных лиц, использование курсива как маркера точного цитирования источника. По мнению Г. А. Гуковского и его последователей, хронологическая точность – «своеобразное нововведение Пушкина в литературе. Начиная с „Евгения Онегина“ она остается навсегда типической особенностью его произведений»59.

Как известно, прототипом может быть конкретное лицо или несколько лиц. Возможен и другой вариант: за основу автор берет события из жизни некоего лица, но наделяет своего героя личными качествами и чертами характера, свойственными разным людям. Наличие у героя произведения своеобразной манеры говорить, жестов, внешности, указывающих на конкретного человека, вовсе не означает, что этот человек и является прототипом главного героя. Даже если импульсом к созданию персонажа стало какое-то событие из биографии реального человека, это еще не основание для подобных выводов.

Упоминание реальных людей в произведении не только сообщает тексту исторический колорит, но и увеличивает доверие читателя к автору. «Евгений Онегин» – это

беседа со знакомыми о знакомых вещах и людях. Читатель, к которому обращается Пушкин, сам является участником той жизни, которая служит предметом изображения в романе и получает в нем определенное поэтическое освещение60.

Литература, посвященная прототипам героев Пушкина и его современникам, необозрима61. Попытки связать персонажей «Евгения Онегина» с реальными людьми были распространены и в мемуарной, и в научной литературе, однако «критический просмотр этих материалов заставляет крайне скептически отнестись и к степени их достоверности, и к самой плодотворности подобных поисков»62. По мнению Лотмана, в романе принципы создания центральных и периферийных персонажей различны:

Говоря о проблеме прототипов героев пушкинского романа, прежде всего следует отметить существенное различие с этой точки зрения в принципах построения центральных и периферийных персонажей. Центральные образы романа, несущие основную художественную нагрузку, – создание творческой фантазии автора. Конечно, воображение поэта опирается на реальность впечатления. <…> В этом случае говорить о прототипах можно лишь с большой осторожностью, постоянно имея в виду приблизительность таких утверждений. <…> … в образе Онегина можно найти десятки сближений с различными современниками поэта – от пустых светских знакомцев до таких значимых для Пушкина лиц, как Чаадаев или Александр Раевский. То же следует сказать и о Татьяне. <…> Иначе строится в романе (особенно в начале его) литературный фон: стремясь окружить своих героев неким реальным, а не условно-литературным пространством, Пушкин вводит их в мир, наполненный лицами, персонально известными и ему, и читателям. Это был тот же путь, по которому шел Грибоедов, окруживший своих героев толпой персонажей с прозрачными прототипами63.

Возможны разные уровни типизации: реалисту «требуется часто наблюдать значительное число конкретных людей с близкими его замыслу чертами, чтобы создать образ большой глубины художественного обобщения»64. Роль прототипа в художественно-мемуарном тексте принципиально иная: писатель стремится минимально отступать от истинных характеристик реальных прототипов. Так, А. В. Чудинов пишет о том, что вся проза гувернантки Жонес-Спонвиль может считаться историческим документом65, и современному читателю, понимающему, что мемуары – тоже продукт творческого воображения, сложно не согласиться с исследователем. Мера случайности в обнаружении прототипов очень велика, однако допущение такой возможности иногда приводит к удивительным находкам, заставляющим переосмыслить произведение66.

Можно ли говорить о «типизации» или «собирательности» таких второстепенных персонажей, которые не имеют социально-психологических особенностей и не наделены почти никакими идентифицирующими характеристиками? Например, на каком основании можно утверждать, что мосье Лаббе – вымышленный образ, собирательный образ, образ, имеющий конкретного прототипа? Можно ли найти в нем признаки «типического»? Соотношение автобиографического и типического, литературной и нелитературной реальности как проблема теряет остроту́, если мы принимаем во внимание понятие власти дискурса. Любое произведение является текстуальным воплощением автобиографического дискурса, который, в свою очередь, является производной современного ему дискурса культурно-исторического.

Власть дискурса могла предопределить и имя-не-имя учителя, и выбор между швейцарцем и французом. Пушкин не сразу остановился на варианте Monsieur l’Abbé – были варианты: Мосье Швейцарец благородный, Мосье Швейцарец очень строгой, Мосье Швейцарец очень важный67.

Мосье Швейцарец очень [умный]Учил его всему шутяЧто<б> не измучился дитя —Не докучая бранью [шумной] (VI, 215).

В таком контексте обучение «шутя» воспринималось как изложение основ педагогики Руссо («Швейцарец очень умный»). В Кишиневе Пушкин пережил увлечение Руссо и заново перечел его основные произведения. Не исключено, однако, что такая трактовка образа учителя была навеяна «Моей исповедью» Карамзина68.

Замена «швейцарца» на «француза» не исключает возможности сохранять эту интерпретацию «шутя». Ведь идея обучать детей «всему играючи, и, сколько возможно, без принуждения» была общей у Руссо, Локка, Бецкого69.

После поиска эпитета для «швейцарца» Пушкин останавливается на «французском аббате». Возможно, правомерна интерпретация этой замены по Н. Л. Бродскому: французы выходили из моды, а швейцарцы входили в моду, то есть приглашение учителя-француза выглядит как знак приверженности родителей к старой традиции. Но не менее вероятно и другое объяснение. Наличие воспитателя-швейцарца связывало бы Евгения Онегина с образом Александра I (гувернер-швейцарец – это подражание образу жизни императора?). Возможно, это звучало бы как намек на учителя Пушкина Д. И. де Будри, который, кстати, поддерживал отношения с Лаббе-Делондом и так же, как Делонд, пользовался поддержкой Марии Федоровны70. Образ Monsieur l’Abbé позволял сохранить идею получения Онегиным элитарного образования и при этом избежать лишних ассоциаций с императорской семьей или с учителем самого Пушкина, но намекал на знакомство с окружением императрицы.

***

Таким образом, текст «Евгения Онегина» не дает оснований считать, что А. С. Пушкин видел в своем персонаже те отрицательные черты, которыми было принято наделять Monsieur l’Abbé на протяжении всего XX в.

Стереотипы восприятия учителя Онегина зависели от культурно-исторического контекста и политического дискурса и складывались в основном в советский период.

Безусловно, любой литературный персонаж – результат типизации, но это не отменяет его связи с конкретным лицом. Мы не берем на себя смелость утверждать, что Лаббе-Делонд был единственным прототипом Monsieur l’Abbé, но думаем, что наша гипотеза имеет право на существование.

Глава 2

Биография Г. Л. Л’Аббе-Делонда

Семья Делондов

Сведения о Гавриле Леонтьевиче Лаббе-Делонде вошли в двухтомный биографический словарь «Les Français en Russie au siècle des Lumières» («Французы в России в эпоху Просвещения»):

Л’Аббе Делонд, Габриэль-Жюстен-Жак

Родился в 1773 г. в Париже, сын Магдалены Л’Аббе Делонд, брат Шарль-Леонора и Марена Л’Аббе Делондов.

Женился на Маргарите Шоль, дочери Гаспара Шоля и Барб-Моник Барбазан.

Умер в Санкт-Петербурге 24 декабря 1830 г.

Был учителем французского языка. В 1791 г. в Санкт-Петербурге за ним числилось место купца. В 1793 г. присягнул на подданство. В 1800 г. был принят в Гимназию Академии наук в качестве преподавателя французского языка для средних классов. При приеме на работу сдал вступительные экзамены профессорам С. Рутовски, М. Анри и С. М. Герману и продемонстрировал, что он «в совершенстве владеет французским и русским языками; а так как он уже четыре года преподает французский язык, то представляется, что он во всех отношениях подходит для должности, на которую претендует». Однако 30 сентября 1800 г. Делонд отказался от должности по личным обстоятельствам. Вскоре он стал преподавать словесность в Императорском педагогическом институте и Кадетском артиллерийском корпусе.

☐ MAE Nantes, pap. Lesseps, reg. chanc., consulat, Saint-Pétersbourg 1775–1778, f. 404; СПбФ АРАН, Ф. 3, Оп. 3, Д. 104 (1800); ЦГИА СПб, Ф. 781, Оп. 2, Д. 779. ☐ SPbZ, 1793, № 45. ▷ Информацию собрал Станислав Богданов71.

Кроме статьи о Габриэль-Жюстен-Жаке Л’Аббе Делонде, т. е. «нашем» Гавриле Леонтьевиче Л’аббе-Делонде, в словаре есть сведения о его матери, Мари-Магдален-Катрин Л’Аббе-Делонд, а также двух братьях – Шарле-Леоноре и Марене72.

Мать Гаврилы Делонда родилась в 1733 г. в городе Кан на севере Нормандии. В России мадам Л’Аббе-Делонд была держательницей карточной фабрики. Умерла 4 ноября 1799 г. после болезни, похоронена в Санкт-Петербурге на Васильевском острове.

О Марене, среднем брате Делонда, известно очень мало. Он родился в 1763 г., также в городе Кан. Как и все члены семьи, был карточным фабрикантом. Умер молодым – за несколько месяцев до смерти матери, 23 августа 1799 г. Похоронен на Васильевском острове 25 августа. Согласно записи в метрической книге, на похоронах присутствовал его младший брат, Гаврила73.

Словарная статья о старшем брате, Шарле-Леоноре, который в дошедших до нас российских документах именуется Карлом, содержит важные подробности об истории карточного дела семьи:

Л’Аббе Делонд, Шарль-Леонор

Сын Магдалены Л’Аббе Делонд, брат Габриэль-Жюстен-Жака и Марена Л’Аббе Делондов; вместе с братьями является наследником дяди, священника Пьера Кайнара Ле Дануа.

В 1778 г. вместе с братом записан в Санкт-Петербурге как карточный фабрикант. Совместно с Луи Обруком, Антуаном Сегеном, Франсуа Гарцем, Алексисом Гобетом и Франсуа Эбером купил у Франсуа Гранмезона карточную фабрику на Тверской улице в доме княгини Урусовой. Однако новые владельцы не выполнили условия договора, и в 1782 г. фабрика перешла обратно к Франсуа Гранмезону: в результате фабрикой стал управлять Луи Обрук, которому выплачивалась четверть прибыли. Шарль-Леонор Л’Аббе Делонд жил в 3‑й части Санкт-Петербурга на Невском проспекте, в 1793 г. присягнул на подданство. Был свидетелем на свадьбе Рикард / Кеттерманн 18 августа 1796 г., которая прошла в базилике святой Екатерины Александрийской.

☐ ANF, AE BI 989, f. 119, inv. reg. chanc., consulat, Saint-Pétersbourg; MAE Nantes, pap. Lesseps, reg. chanc., consulat, Saint-Pétersbourg 1775–1778, f. 404; Россия, XVIIe, консульство, СПб., рег. канц. 1782–1785; Москва, рег. канц, 1782–1785, с. 69; ЦГИА СПб., Ф. 347, Оп. 1, Д. 29, 18.8.1796. ☐ SPbV, 15.7.1785, № 56; SPbZ, 11.4.1791, № 29; 1793, № 4674.

В РГИА сохранились два дела75, проливающие свет на другие стороны деятельности Шарля-Леонора (Карла). В копии послужного списка, составленного в 1812 г., указан его возраст – 52 года, что позволяет нам установить приблизительную дату его рождения – 1760 г. Там же указано, что Карл был женат, имел двоих сыновей и дочь. В России остался только его старший сын, в то время как остальные дети находились тогда в Париже вместе с матерью.