
Полная версия:
Вторая партия. Реставратор тишины
– Я знаю.
– Знаю, что знаете. – Она отвернулась к воде. – Варвара Сергеевна.
– Да.
– Вы не к Ольге Марковне приехали.
Слова были сказаны ровно, без нажима, глядя на канал, по которому плыла одинокая льдинка. Варвара почувствовала, как внутри что-то быстро, холодно сжалось.
– К ней, – сказала она.
– Тоже. Но не только.
Она не ответила. Даша не стала настаивать. Повернулась, посмотрела на неё внимательно, пристально, как смотрят на лак перед тем, как решить, снимать ли слой, и сказала:
– Мне всё равно, зачем вы приехали. Это ваше дело. Мне важно одно.
– Что?
– Чтобы вы его не обидели.
– Я не собираюсь.
– Вы уже собираетесь. – Голос у неё вдруг стал тихий, чуть сиплый. – Не потому, что хотите. Просто вы приехали, и вам страшно, и вы не говорите ему. А он молчит. Знаете, сколько он молчал после мамы? Три года. Три года я его не слышала. Только «да» и «нет». А с этой зимы он стал разговаривать. Не со мной. С вами. Я слышу в телефоне. Он говорит, а потом смеётся. Тихо, как будто сам удивляется. – Она сглотнула. – Я вас, если честно, сначала ненавидела. Вы приехали на Новый год, сели за наш стол, и папа сделал вам стол. Мне он за двадцать лет сделал одну табуретку.
– Даша...
– Дайте договорить. – Она подняла руку. – Я не про табуретку. Я про то, что он живой. И я знаю, что это вы. Поэтому я не скажу ему, что вы мне соврали. Если соврали. Но если вы его обидите, я вам руки оторву. Нитриловые перчатки не помогут.
Она произнесла это так серьёзно и так по-детски, что Варвара не выдержала и рассмеялась. Тихо, мягко, без насмешки, и Даша, глядя на неё, сначала нахмурилась, потом скривила губы, потом, не выдержав, засмеялась тоже.
– Договорились, – сказала Варвара. – Не обижу.
– Хорошо.
– А ты мне скажешь, если...
– Если что?
– Если я начну.
Даша посмотрела на неё и, помедлив, кивнула. Один раз. Серьёзно, как кивает отец.
– Скажу, – сказала она. – Только не обещайте, что послушаетесь.
– Не обещаю.
– Тогда ладно.
Они стояли на ступенях чёрного хода под козырьком, и с карниза над ними, мерно, торопливо, падали тяжёлые капли. Мойка внизу шла серой водой, и по ней, медленно, как идут уставшие люди, плыли льдинки. Вдалеке, на мосту, играл уличный скрипач, что-то быстрое, танцевальное, и ветер приносил обрывки мелодии.
– Ладно, – сказала Даша. – Мне пора. Вам завтра играть?
– Откуда ты...
– Вы же сказали «к Ольге Марковне на пару дней», а у вас на футляре бирка от Московской консерватории с приклеенным списком: «Уолтон, Бах, Берлиоз». Список для прослушивания. Я реставратор. Я читаю бирки. – Она повернулась уходить, но у двери остановилась. – Сыграйте хорошо.
– Постараюсь.
– Не старайтесь. – Она улыбнулась уголком рта, и в этой улыбке Варвара вдруг явственно увидела отца: ту же тень, скрытую глубоко, что-то вроде подарка, который не вручают, а подкладывают. – Играйте так, как будто вам разрешено.
Дверь закрылась.
Она осталась на крыльце одна. С набережной, с мокрого асфальта, тянуло холодом, и чайки на парапете, дождавшись, пока она отойдёт, снова расселись цепочкой. Она сунула руки в карманы куртки. В правом лежала мятная конфета, которую Даша сунула ей на прощание, незаметно, как суют леденец ребёнку. В левом сложенный вчетверо листок: «Ящики не заедают. Проверял».
Она пошла по набережной, мимо мостов, мимо льдин, мимо жёлтых домов, и вдруг поймала себя на том, что смеётся. Тихо, сама с собой, не стыдясь прохожих. Она не помнила, когда последний раз так смеялась на улице. Просто шла и смеялась, а в голове, как тихая, ясная, прозрачная нота, на ре-бемоль, чуть ниже, чем нужно, звенело одно: «Tacendo loquor». Молча говорю. И в этом, как оказалось, не было ничего страшного.
Глава 3
Остаток среды Варвара провела в той особенной ясности, какая бывает у людей накануне экзамена, когда страх уже прошёл, а до экзамена ещё далеко. Она вернулась к Ольге Марковне, поела щей, позанималась два часа, играла Баха, то место из сарабанды, где мелодия опускается вниз, как человек по длинной лестнице, и в третий раз ей показалось, что это не ноты, а слова, которые она давно хотела сказать. Ольга Марковна ходила по квартире, гремела посудой, останавливалась в дверях, слушала, молча уходила, и в этом молчании, как ни странно, чувствовалась опора. В три часа она сказала: «Тебе звонили». – «Кто?» – «Не знаю. Телефон лежал в прихожей. Три раза. Не взяла, чужое».
Звонила Даша. Сообщение пришло коротко, без смайлов: «Белов устраивает чай в четыре. Со Скопиным. Ланской будет показывать клавесин. Приходите. Вам полезно. Д.»
«Полезно» стояло так, как стоит пометка на полях партитуры, и Варвара, прочитав, поняла, что это не приглашение, а диагноз. Даша приказывала ей познакомиться с людьми, с которыми, возможно, ей предстоит иметь дело. Или просто не хотела, чтобы она в день перед прослушиванием осталась наедине со своими нервами. Она посмотрела на Ольгу Марковну.
– Иди, – сказала та, не оборачиваясь. – В четыре. У тебя свободное время.
– А прослушивание...
– Завтра в одиннадцать. Сегодня ты уже готова. Больше играть вредно. Пальцы устанут. Иди послушай чужую музыку.
– Там нет музыки. Там клавесин, которого не трогают.
– Тем лучше, – сказала Ольга Марковна. – Это самая чистая музыка. Её никто не играет.
Дом Ратневых днём, при открытой парадной двери, выглядел совсем иначе. Тяжёлая дубовая створка, закрытая утром, теперь была распахнута на ширину ладони, и сквозь щель в сырую прохладу набережной вытекал запах: тёплый, пряный, густой, как будто кто-то на втором этаже варил кофе с корицей. Над крыльцом на длинном шесте висел выцветший флаг музея с изображением лиры, мокрый и тяжёлый, и вода с него падала на ступени крупными частыми каплями. На ступенях, у перил, сидела на корточках вахтёрша Анна Викторовна в синем платке, с блюдцем молока, и перед ней, поджав лапы, на мокром камне сидел кот Фагот и с огромным достоинством изучал молоко.
– Проходите, – сказала она, не поднимая головы. – Они в зале. Дашенька вам место оставила.
Парадная лестница, широкая, пологая, с чугунными перилами, на которых вилась ржавая лоза, поднималась на второй этаж двумя маршами, и на площадке, между ними, в нише, стоял в стеклянном ящике старинный ящик с волынками. Стены, оклеенные бледно-зелёными шёлковыми обоями, потемнели от времени и в нескольких местах расслоились, как слоёный пирог. На потолке, над лестницей, рука неизвестного мастера давным-давно нарисовала небо с облаками, из которых выглядывали пухлые розовые амуры с лирами, и один, самый маленький, потерял лиру и держал в руках что-то вроде рогатки. Варвара поднималась медленно, разглядывая. На втором этаже, у входа в анфиладу, висел на стене большой бронзовый колокольчик с надписью «Ратневъ 1789», и когда она проходила, воздух от её шагов качнул его, и он тихо, едва слышно, коротко, на одной ноте отозвался.
Анфилада тянулась вдоль всего фасада. Пять залов, один за другим, с высокими окнами на Мойку, с паркетом, который скрипел на разные голоса, и с витринами, расставленными вдоль стен, как в аптеке. В первом, голубом, под стёклами лежали гусли, звончатые, разных размеров, потемневшие, с пожелтевшими струнами, а над ними на стене, в раме, висела старинная гравюра: слепой гусляр в лаптях и мальчик-поводырь. Во втором зале стояли гитары. Десятки гитар, русских, семиструнных, с круглыми розетками и перламутровыми инкрустациями, и каждая подписана рукой на круглой бумажной бирке: «Крюков, Петербург, 1812». В третьем, длинном зале с лепным потолком, собрались духовые инструменты: трубы, валторны, фаготы, цинки, серпенты, похожие на змей, и странные, ни на что не похожие, вроде деревянной трубки с отверстиями, назначения которой Варвара не поняла.
В четвёртом зале стояли клавесины.
Их было шесть, и каждый накрыт белым чехлом, и в сероватом свете, сочившемся сквозь высокие окна, они напоминали спящих лошадей. Чехлы свисали до самого пола, образуя тяжёлые мягкие складки, а из-под них торчали тонкие резные ножки, одни золочёные, другие потемневшие. В воздухе стоял тот самый запах, который Варвара узнала с порога: лак, воск, канифоль, свежая стружка, и ещё что-то горьковато-тёплое, будто где-то неподалёку жгли сухие травы. Окно в дальнем конце зала было приоткрыто, и с карниза в ведро, поставленное на подоконник, мерно, неторопливо, капало. Размер был такой ровный и спокойный, что хотелось дышать в такт.
Пятый зал, самый большой, парадный, с огромным круглым столом посередине, был пуст и ярко освещён, и в нём, у камина, где потрескивали настоящие дрова, собрались люди.
– Вот, – сказала Даша, возникнув откуда-то сбоку. – Пришли. А я думала, не придёте.
Она была в чистом белом халате, с косой, заколотой на затылке, и выглядела совсем иначе, чем утром: собранной, чуть напряжённой, как перед выступлением. Взяла Варвару под локоть, быстро, коротко, и повела через зал.
– Слушайте. Сейчас вас представлю. Директор, Белов Аркадий Игоревич. Добрый, но боится всего на свете. Потеет. Не обращайте внимания. Ланской, Кирилл Андреевич. Заведующий реставрацией. Лучший реставратор клавишных в стране. Тщеславный. Но сердце у него есть. Куприянова, Нина Захаровна. Хранительница фонда. Молчит. Как скала. Скопин, Эдгар Мартынович. Коллекционер. Это самое неприятное. Вы с ним осторожнее. Он всё покупает. Даже то, что не продаётся.
– Даша.
– Что?
– Дыши.
Даша хмыкнула и замолчала.
У камина, на низкой кушетке, сидел, прижимая платок ко лбу, круглый, лысоватый, розовый человек в сером костюме с жилетом и в галстуке цвета жухлой травы. Он был невысок ростом, плотен, с мягкими руками, мягким лицом и мягкими седыми усами, торчащими, как щётка. Лет шестидесяти. Глаза маленькие, влажные, добродушные, и в них, при первом взгляде, читалась такая постоянная, глубокая, застарелая тревога, что на него сразу хотелось дать ему чаю. Увидев девушек, он вскочил, замахал платком, как флагом:
– Дашенька! Это ваша гостья? Прекрасно! Чудесно! Аркадий Игоревич Белов, директор. Простите, ради Бога, что мы так, по-домашнему. У нас сегодня небольшая... совещательная встреча. Попечительский совет. Вы, наверное, из консерватории?
– Из Тарусы, – сказала Варвара.
– Из Тарусы! – Он просиял. – Прекрасно. Я там бывал. В шестьдесят девятом, с родителями. Цветаева. Помните? Мы стояли у её дома.
– Я помню.
– Ах, какая память. Присаживайтесь. Сейчас будет чай. Ниночка!
«Ниночка», сидевшая в дальнем кресле, у самого окна, повернула голову. Это была маленькая, полная, тихая старушка лет шестидесяти восьми, в тёмно-синем вязаном кардигане с серебряной брошью в форме лиры и в тёплых тапочках, и вся она казалась такой уютной, мягкой, круглой, что хотелось поставить её на подоконник рядом с геранью. Белые, как лён, волосы собраны в пучок на затылке. Очки на цепочке. Лицо гладкое, спокойное, с глубокими складками вокруг рта, и в серых, чуть выцветших глазах стояло то выражение, которое Варвара видела у людей, давно привыкших молчать: не пустота, а плотно закрытая дверь, за которой живёт много всего. Руки у неё лежали на коленях, сложенные одна на другую, с набухшими венами, с длинными, тонкими, не по возрасту сильными пальцами. Она не встала. Слегка кивнула, и Варвара ответила тем же.
– Нина Захаровна Куприянова, – сказал Белов. – Наша хранительница. Сорок лет в фонде. Она знает про каждый предмет больше, чем он сам. Правда, Ниночка?
– Я знаю то, что написано в описи, – сказала Нина Захаровна тихим ровным голосом, чуть певучим, как у человека, привыкшего читать вслух. – И то, что не написано, но об этом лучше не говорить.
– Ниночка шутит!
– Нет, – сказала она. Не улыбнувшись.
В воздухе повисла секунда странной неловкости, которую Белов тут же заполнил громким смехом. Он потёр руки, оглянулся и начал суетливо, на ходу, объяснять Варваре, что у них сегодня радостный день: наконец-то выделили средства на выставку, юбилейную, «двести восемьдесят лет клавесина Бенедетти», в сентябре, торжественное открытие, на которое приедет министр, и поэтому на этой неделе приезжает «наш главный друг музея, Эдгар Мартынович, меценат».
– Не меценат, а консультант, – поправил мягкий голос.
Он стоял у окна, чуть в стороне, и Варвара заметила его только сейчас. Эдгар Мартынович Скопин. Высокий, тонкий, прямой, в идеально сидящем тёмно-сером костюме, с серебристыми, зачёсанными назад волосами и острым, красивым, тонким лицом. Шея повязана шёлковым шарфом цвета бордо, на мизинце левой руки мерцало кольцо с тёмным камнем. Лицо у него было из тех, на которые трудно смотреть долго: слишком правильное, слишком отполированное, как лицо античной статуи, и только глаза, светлые, ледяные, живые, выдавали человека, привыкшего получать то, что ему нужно. Он стоял, чуть склонив голову набок, и в руках держал, не отпивая, чашку из тонкого фарфора. Улыбка у него была вежливая, мягкая, с лёгкой полупрозрачной иронией.
– Консультант, – повторил он. – Я человек скромный. Я всего лишь люблю старые инструменты. И, как известно, платил за право ими любоваться. – Он слегка поклонился Варваре. – Эдгар Скопин. Очень рад.
– Миронова.
– Знаю. Дарья Николаевна мне о вас говорила. Альтистка. Редкий инструмент. Я бы сказал: самый человеческий.
– Это тоже говорят.
– Говорят многие. Понимают единицы. – Он слегка улыбнулся. – Может быть, вы дадите мне честь выслушать вас как-нибудь. Я собираю не только инструменты, но и музыкантов. У меня в загородном доме, в Комарово, стоит домашний оркестр. Не профессиональный, конечно. Четыре человека и рояль.
– Я не играю по заказу.
– Я не заказываю. Я приглашаю.
Он произнёс это так мягко, с такой почти нежной вежливостью, что отказаться казалось невежливым. Но в тоне было что-то ещё, неуловимое, как привкус металла в хорошем вине: уверенность человека, привыкшего, что приглашения не отклоняют. Варвара почувствовала, как у неё слегка напряглась спина. «Осторожнее, – сказала в голове Даша. – Он всё покупает».
– А вот и наш главный! – крикнул Белов, всплеснув руками.
В дверях показался Ланской.
Он вошёл неторопливо, чуть наклонив голову, потому что притолока была низкой, хотя ему, высокому, это и не требовалось. Лет пятидесяти девяти, прямой, сухой, как жердь, в длинном тёмно-коричневом рабочем фартуке из мягкой кожи, под которым виднелась белая рубашка с закатанными до локтя рукавами. Руки у него были длинные, узкие, с тонкими пальцами и тёмными пятнами лака на ногтях, и на каждой, как драгоценность, сидело по белой хлопковой перчатке, надетой лишь наполовину, так что концы пальцев оставались свободными. Волосы серо-стальные, подстриженные коротким ёжиком, борода клином, аккуратная, ухоженная, с проседью. Лицо тонкое, породистое, с резкими складками от крыльев носа к уголкам губ и с глубоко посаженными карими глазами, в которых, при ярком свете, играли золотые точки. Он производил впечатление человека, который не просто знает себе цену, а давно подсчитал её до копейки и не собирается уступать.
– Господа, – сказал он негромко. – Прошу прощения за опоздание. Я заканчивал работу. Не люблю бросать на половине.
– Кирилл Андреевич! – Белов заулыбался. – Вы очень вовремя. Эдгар Мартынович мечтал увидеть наш хит. Мы с Дашенькой вас ждали.
– Дарья Николаевна здесь?
– Здесь, – сказала Даша.
– Тогда начнём. – Он повернулся, и взгляд его, скользнув по лицам, остановился на Варваре. Секунду, не больше. В карих глазах мелькнул быстрый, оценивающий интерес, который тут же погас. – Это та самая музыкантша?
– Да, Кирилл Андреевич. Варвара Сергеевна.
– Слух?
– Абсолютный.
– Прекрасно. – Он слегка наклонил голову. – Тогда вам будет интересно. Сейчас я покажу вам то, что стоит услышать.
Они прошли в четвёртый зал. Это произошло естественно, без команды: Ланской шёл первым, за ним, торопливо, придерживая очки, семенил Белов, потом Скопин, лёгкой плавной походкой, потом Нина Захаровна, медленно, опираясь на палку, и последними Варвара с Дашей. В анфиладе, под высокими окнами, капало: кап, кап, и в этом мерном звуке, в мокром сером свете, зал с шестью накрытыми белыми инструментами казался перенесённым откуда-то из другого времени.
Ланской остановился в центре. Вокруг него, как в храме вокруг алтаря, собрались остальные. Он снял с ближайшего клавесина чехол, медленно, не торопясь, свернул и положил на стул. Инструмент оказался небольшим, лёгким, расписанным нежными розами на светло-голубом фоне, и стоял он на таких тонких ножках, что казалось, вот-вот взлетит. Ланской поднял крышку. Провёл ладонью над клавишами, не касаясь, как проводят над огнём.
– Это не Бенедетти, – сказал он. – Это для сравнения. Ратневская копия, восемьдесят первого года. Русская работа, мастер Иван Козлов, крепостной. Звучит мягче. Слушайте.
Он сел. Руки лёгким движением легли на клавиши, и, не глядя в ноты, потому что их не было, он заиграл. Это была сонатина, короткая, быстрая, танцующая, и в тихом зале, под мерное капанье воды, клавесин запел. Голос у него оказался тонкий, прозрачный, чуть дребезжащий, как у очень старой женщины, помнящей все свои романсы. Ланской играл легко, свободно, чуть откинув голову, и пальцы его бегали по клавишам, как птицы по ветке, и в каждой ноте, в каждом ровном, чистом, точно выверенном звуке слышался человек, который любит то, что делает, и знает про это всё.
Варвара слушала, и по рукам у неё побежали мурашки. Она давно не слышала, чтобы играли так: не ради зрителей, а ради самого звука. Он закончил, убрал руки, и в зале на секунду стало очень тихо. Потом Белов восторженно зааплодировал, Скопин сдержанно кивнул, а Нина Захаровна закрыла глаза.
– Благодарю, – сказал Ланской. – Теперь главное.
Он встал, подошёл к стене, где в глубине зала, на отдельной низкой платформе, стоял седьмой клавесин, которого Варвара сначала не заметила. Его не накрывали чехлом. Он стоял в полной наготе, длинный, тёмный, суженный к хвосту, тот самый, что она видела утром в подвале, только теперь поднятый наверх, на тележке, в сопровождении двух рабочих, и от него исходило то же ощущение: тишина, присутствие, спящий человек.
– Бенедетти, – сказал Ланской тихо.
Никто не шелохнулся.
– Мы подняли его вчера, – продолжал он. – Специально для господина Скопина. Он давно просил увидеть его при дневном свете. Мне пришлось оформлять бумаги, согласовывать с директором. Это, как вы понимаете, не рядовой акт. Прошу не прикасаться. Я лично покажу всё, что нужно.
– Кирилл Андреевич, – сказал Скопин мягко. – Я очень вам благодарен.
– Не стоит.
Ланской подошёл к инструменту. Положил обе ладони на крышку, на секунду замер, как замирают перед молитвой, потом осторожно, не торопясь, поднял её. Внутри, на изнанке, под тонким слоем потемневшего лака проступила роспись: широкий пейзаж с рекой, холмами и далёкими башнями, написанный нежными голубыми и золотистыми красками. По краю крышки вилась золотая лента с латинской надписью, потемневшей, но ясной. Варвара узнала её: «Tacendo loquor».
– Девиз, – произнёс Ланской. – Мы не знаем, кто его выбрал. Ратнев, или сам Бенедетти. Мне кажется, мастер. Он любил тишину.
Он говорил негромко, чуть певуче, глядя на инструмент, а не на людей, и в голосе его, обычно сухом, ироничном, появилась неожиданная нежность. Он провёл пальцем над строкой, не касаясь, и добавил:
– Знаете, в чём моя работа? Люди думают, что я чиню старые инструменты. Это неправда. Я реставрирую тишину.
– Тишину? – переспросил Белов.
– Да. На каждом инструменте за триста лет нарастает всё, что не его: пыль, лаки, чужие руки, чужие мнения. Моя работа убрать. Не добавить, а убрать, и оставить ту тишину, в которой он был сделан. – Он выпрямился. – Это и есть реставрация. Остальное ремесло.
Скопин сделал шаг вперёд. Он стоял в полутора метрах от клавесина, и в светлых ледяных глазах, обычно спокойных, зажёгся тот самый блеск, который бывает у ювелира, увидевшего редкий камень. Он слегка наклонился, вытянув шею, и взгляд его скользнул вниз, под изогнутый борт, туда, где между крышкой и корпусом оставалась узкая тёмная щель.
– Позвольте, – сказал он вежливо.
Ланской шагнул вбок.
Это произошло мгновенно, так плавно, что никто, кроме Варвары, не заметил. Он просто сдвинулся на полшага влево, и широкая спина в кожаном фартуке, на секунду, на одну долю, закрыла собой весь левый борт клавесина, ту самую внутреннюю часть крышки, под которой, как говорила Даша, было на три сантиметра меньше, чем снаружи. Скопину пришлось выпрямиться. Он смотрел теперь не на инструмент, а на фартук.
– Эдгар Мартынович, – сказал Ланской. – Вы можете осмотреть всё, что видно. Роспись, ножки, клавиатуру. Это всё к вашим услугам. Но под крышку мы пока не заглянем.
– Почему?
– Потому что там идёт работа. – Голос его был ровный, вежливый, без нажима. – Клей на стыках ещё не просох. Любое движение воздуха может повредить. Мы не имеем права рисковать.
– Конечно, – сказал Скопин. Он улыбнулся. – Простите мою нетерпеливость. Я коллекционер.
– Я знаю.
– Вы знаете меня давно, Кирилл.
– Достаточно, чтобы понимать, чего вы хотите.
Эти слова упали в воздух зала, как камешек в воду, и круги от них, невидимые, пошли по лицам. Белов, красный, перестал вытирать лоб. Нина Захаровна, сидевшая у окна, чуть сильнее сжала палку. Даша рядом с Варварой, не шелохнувшись, перестала дышать. Скопин не изменил выражения лица, только чуть сузил глаза.
– Не всё, что ценно, надо показывать, – добавил Ланской. Он сказал это негромко, глядя прямо на коллекционера, и в голосе его проступило что-то суховатое, почти насмешливое. – Особенно тем, кто знает цену.
– Мудро, – сказал Скопин.
– Это не мудрость. Это опыт.
Они стояли друг против друга, в метре, оба прямые, высокие, оба с лицами, ничего не выражающими, и в тишине четвёртого зала Варвара вдруг услышала то, что слышала всегда: фальшь. Не в словах. В голосах. Скопин говорил мягко, ласково, а под мягкостью, как под бархатом, лежало что-то твёрдое, ожидающее, как сжатая пружина. Ланской отвечал ровно, спокойно, а в этой ровности, едва различимой, на самой границе слуха, дрожало что-то тонкое, неровное, пугающее, как дрожит натянутая слишком сильно струна. Они оба играли. Оба врали. И каждый знал, что другой знает.
– Господа, – встрял Белов, заметно побледнев. – Давайте пить чай. Ниночка, где у нас пряники?
Чай накрыли в пятом зале, за круглым столом, на белой скатерти, и разлила его Нина Захаровна, медленно, тяжело, аккуратно, как разливают дорогое вино. Подали пряники, баранки, варенье в хрустальных розетках, сушки с маком. Все сели. За стеклами окон небо потемнело, и мелкий дождь, который моросил с утра, перешёл в ровную, густую, серую морось, скрывающую набережную. На столе горели свечи в медных подсвечниках, и их огоньки отражались в мокрых стёклах, как далёкие лодки.
Варвара сидела между Дашей и Ниной Захаровной. Напротив устроился Ланской, на его правой руке Скопин, на левой Белов, который то и дело поглядывал на коллекционера, как смотрят на врача, которому предстоит сообщить диагноз. Марина Одинцова и Виктор Гущин вошли последними, без приглашения, и сели в самом конце, на низкую банкетку у стены, не глядя друг на друга. Марина всё ещё была в халате, с покрасневшими обожжёнными руками, и, взяв чашку, не стала пить, а просто держала, как держат что-то тёплое. Виктор, красный, взъерошенный, смотрел на неё и, когда она на секунду подняла глаза, мгновенно опустил, как мальчик, застигнутый за подглядыванием.
– Знаете, Варвара Сергеевна, – сказал Скопин, помешивая чай ложечкой так, что она ни разу не звякнула. – Я бы очень хотел услышать, как вы относитесь к историческим инструментам. Многие музыканты считают их музейным хламом.
– Я не считаю.
– Почему?
– Потому что они хранят то, чего нет в современных. Тембр старости.
– Тембр старости, – повторил он. – Красиво. А вы знаете, что у каждого старинного инструмента есть своя биография? Не только мастер, не только владельцы, но и, если можно так выразиться, тайны. – Он слегка наклонился. – Вот, например, этот клавесин. Венеция, тысяча семьсот сорок шестой. Он принадлежал домашнему оркестру князя Ратнева, у которого был капельмейстер, крепостной, по фамилии Ильин. Фёдор Ильин. Композитор, как говорят, талантливый. Умер в тысяча семьсот восемьдесят пятом, и от него не осталось ни одной ноты.

