
Полная версия:
Вторая партия. Реставратор тишины
– Даша, – сказал он. – Я сейчас.
Он вышел в сени, прикрыв за собой дверь, но не плотно: Варвара слышала через щель его голос, тихий, ровный, без нажима. «Да, Дашенька. Нет, пока нет. Я думаю. Нет, не говорил. Не надо». Пауза. «Я сам. Потом. Когда решу». Снова пауза, длиннее. «Нет, она ничего не знает. Не говори. Я скажу сам». Голос его стал ещё тише. «Всё хорошо. Ешь нормально. Я позвоню в воскресенье».
Варвара подняла голову от тарелки. Эмилия Карловна смотрела на неё через стол, и лицо у тётки было такое, какое бывает у человека, который собирается сказать что-то и решает, стоит ли.
– Даша, – сказала Варвара ровным голосом. – Практика. Наверное, про музей. Ей не дают нормально работать.
– Наверное, – сказала Эмилия Карловна.
Он вернулся через пять минут, сел на своё место и взял ложку. Лицо у него было то же, спокойное, ровное, только в углу рта, чуть-чуть, держалась тень, которой раньше не было.
– Даша привет передаёт, – сказал он.
– Как она?
– Хорошо. Работает. Они реставрируют клавесин в музее. XVIII века, итальянский, с Мойки. Ей доверили чистить крышку. Она говорит, счастлива, как слон.
– Слон, – сказала Эмилия Карловна, – животное, которое не умеет быть счастливым. Это метафора безответственная.
– Я передал дословно.
Варвара улыбнулась. Хотела спросить про клавесин, про музей, про Петербург, слова уже стояли на языке, она даже открыла рот. Потом закрыла. Слово «Петербург» повисло в воздухе так отчётливо, что ей показалось: его слышат все, даже кошки. Она взяла хлеб, откусила.
– Хорошо, – сказала она. – Надо бы как-нибудь съездить посмотреть.
Николай Андреевич поднял глаза. Секунду, не больше, он смотрел на неё поверх ложки, и в серых его глазах, спокойных, как вода в заводи, мелькнуло что-то быстрое, не удивление и не радость, а какой-то незнакомый, осторожный интерес. Потом он кивнул.
– Даша обрадуется, – сказал он и опустил глаза.
Они допили чай. После ужина, пока Эмилия Карловна, выгнав всех из кухни «потому что человеческий организм не создан для мытья посуды», гремела тарелками, Варвара вышла на веранду и стала смотреть в темнеющий сад. Цветные стёкла верхних рам, красные, синие, жёлтые, отбрасывали на дощатый пол тёплые квадраты. В саду пахло оттаивающей землёй. Сквозь неплотно прикрытую дверь кабинета, где ночевал Николай Андреевич в первые недели и где теперь стоял его рабочий стол с картами, она увидела, как он сидит на диване, в одной рубашке, с белым прямоугольником в руках. Это был конверт. Плотный, длинный, с аккуратной маркой и штемпелем, и на уголке, в верхнем левом, виднелась печатная надпись: «Санкт-Петербург». Он читал медленно, водя пальцем по строчкам, как читают очень важный документ. Потом сложил листок вдвое, вложил в конверт, спрятал во внутренний карман висевшего на стуле пиджака и вышел из комнаты.
«Практика, – подумала она. – Документы по практике». Так естественно, так просто, что на секунду отлегло. И тут же, следом, пришло другое: странное, цепкое, неприятное ощущение, что она только что сама себя утешила, как утешают детей. «Он тоже что-то скрывает», – сказал в голове чей-то голос, и она прогнала его, как прогоняют осу. У неё самой тоже было что скрывать. Это никак не сходилось с тем, что она при этом вдруг почувствовала облегчение, как будто они оба в чём-то виноваты и потому квиты.
Телефон зазвонил в десять. Тамара.
– Ты что-то скрываешь, – сказала она вместо приветствия.
– Здравствуй.
– Здравствуй. Ты что-то скрываешь. У тебя голос человека, который режет лук и делает вид, что плачет от лука.
– Я не режу лук.
– Тем хуже. – Тамара хмыкнула. – Не говори. Я не выдержу. Я вчера на банкете в «Метрополе» играла «Ёлочку» для директора банка, у него был юбилей, и он плакал в салат, а я думала: вот у моей Вари что-то случилось, и она мне не скажет. Ты же не скажешь?
– Нет.
– Врёшь красиво, но врёшь. – Она вздохнула. – Хорошо. Только предупреждаю: если это связано с мужчиной, я хочу первой. Если с работой, второй. Если с Петербургом, можешь не рассказывать, я догадаюсь.
– Почему с Петербургом?
– Потому что я видела твоё лицо на фотографии, которую Резников выложил в январе. Ты сидела с таким выражением, как будто тебе только что рассказали, что в мире есть что-то кроме Тарусы. – Она засмеялась. – Ладно, не мучаю. Но я здесь, Ватсон. Всегда.
– Я знаю.
– Знаешь, а не звонишь. – И, не дав ей ответить, добавила: – Спокойной ночи. Передавай капитану, что у него хорошие руки. Они у него, говорят, стол сделали?
– Откуда ты...
– Зинаида Петровна. У нас с ней переписка. Я знаю про всё. Спокойной ночи.
Она положила трубку. Варвара стояла на веранде с телефоном в руке и вдруг ясно поняла, что за один день ей позвонили трое, и все трое что-то знали, и никто ничего не сказал напрямую.
Следующие две недели прошли как в густом, тёплом, незаметном тумане.
Она занималась по ночам. Это было единственное время, когда в доме все спали, и можно было закрыть дверь мансарды, поставить на подоконник свечу, чтобы не включать свет, и играть вполголоса, с сурдиной, чтобы не разбудить Эмилию Карловну. Она играла Уолтона. Первая часть его концерта, медленная, горькая, тянущаяся, как долгая улица в сумерках, давалась с трудом: в ней было слишком много воздуха, слишком мало опоры, и каждая фраза, едва начавшись, срывалась в пустоту. Она играла её по часу, по два, пока не немели пальцы. Потом бралась за Баха. Сарабанду из третьей сюиты, спокойную, ровную, шестьдесят ударов в минуту, и в ней, как ни странно, отдыхала. Метроном, подаренный Резниковым, стоял на тумбочке. Иногда, поймав себя на том, что считает, она выключала его и слушала собственное дыхание.
Хиндемита она не трогала.
Это вышло само: она ни разу не взяла в руки ноты, лежавшие на дне футляра, и не объясняла себе почему. Просто в какие-то ночи, около трёх, когда пальцы уже не слушались и свеча догорала, она смотрела на потёртую папку и думала: «Нет. Ещё нет». Хиндемит был не программой, а чем-то другим, как открытое окно в комнате, где давно никто не жил.
Эмилия Карловна заговорила об этом на четвёртую ночь.
Они столкнулись в коридоре, у лестницы, около трёх: Варвара шла вниз за водой в одних носках, с папкой под мышкой, тётя поднималась в халате, с кружкой, и в тусклом свете из окна обе замерли, как застигнутые на месте преступления. Фуга, шедшая за тёткой по пятам, чихнула.
– Это не школьная программа, – сказала Эмилия Карловна.
– Что?
– Уолтон. Я слышала через пол. Две ночи подряд. Людям, которые учат детей играть ля, не нужен Уолтон в три часа ночи.
– Это для себя.
– Конечно. – Тётя отхлебнула из кружки. – Люди всегда играют Уолтона для себя. Особенно перед экзаменом. Я не спрашиваю. Я констатирую, что у тебя на лбу написано «прослушивание», а на пальцах «страшно».
Варвара молчала. Свеча в её руке чуть дрожала.
– Мне нужно к Ольге Марковне, – сказала она наконец. – Она звала. У неё что-то с ногой, ей одиноко, и вообще она переехала, не видела её три года. Я хочу съездить на пару дней, потом заодно к Даше загляну.
– К Ольге Марковне.
– Да.
– В Петербург.
– Да.
– Хорошо, – сказала Эмилия Карловна. – Поезжай.
Она сказала это очень просто, и в голосе её не было ни обиды, ни упрёка, ни даже вопроса. Варвара ждала, что тётя скажет «расскажи». Не сказала. Она посмотрела на неё внимательно, как смотрят на ноты перед тем, как отдать их на исполнение, поправила на ней воротник рубашки одним движением, жёстко, сухо, и добавила:
– Красное платье возьми. Оно придаёт уверенности.
– Для чего?
– Для всего, – сказала Эмилия Карловна и пошла наверх, по скрипучим ступеням, и Фуга, помедлив, потрусила следом. Варвара осталась стоять с папкой под мышкой. «Она знает», – подумала она. И тут же поняла: тётя не знает, она догадывается, а догадываться, это не то же самое, что знать, и в этой разнице у неё хватило милосердия оставить Варваре свободу.
Дни шли. Тринадцатого, в воскресенье, пришла настоящая весна. Утром ударило солнце, горячее, настоящее, и к полудню на крыше дачи не осталось ни одной льдинки. Кошки лежали на крыльце, подставив животы, Бемоль грыз найденный где-то мосол, а в саду, на голых яблонях, появились первые, ещё не раскрывшиеся розовые почки. Николай Андреевич в тот день с утра красил на «Герде» борт. Он вернулся в два, весь в серой краске, пропахший олифой, с пятном на щеке и с таким спокойным видом, будто никаких писем у него в кармане никогда не бывало. Они обедали впятером, потому что Зинаида Петровна приехала с Костей и привезла пирожки с налимом.
– Я в Питер на пару дней, – сказала Варвара, когда подали чай. – К Ольге Марковне. Она давно звала. И к Даше загляну.
Она сказала это ровно, глядя в чашку. Слова прозвучали гладко, чисто, как хорошо выученная фраза. И так же ровно, без пауз, она почувствовала на себе взгляды: тёти, которая размешивала сахар с каменным лицом; Зинаиды Петровны, которая с красными щеками резала пирожок и, кажется, не расслышала; Кости, который удивлённо моргал; и Николая Андреевича.
Он сидел напротив, с кружкой в руках, и смотрел на неё. Секунду, две. Лицо его не изменилось: ровное, спокойное, с ясными серыми глазами. Только пальцы, державшие эмалированный край, чуть сжались и тут же разжались.
– Когда? – спросил он.
– Завтра вечером. Автобус в Серпухов в шесть сорок утра, во вторник.
– Через Москву.
– Да. Поезд до Петербурга днём.
– Это хорошо, – сказал он. – Даша рада будет.
Он помолчал.
– Надолго?
– Дня на три. Может, на четыре. – Она заставила себя поднять глаза. – Если ты не против.
– Я не против.
Он сказал это так просто, что ей стало невыносимо. Она ждала вопроса. Ждала: «Зачем?» «К кому?» «А почему не сказала раньше?» Она бы ответила. Сочинила бы. Но он не спросил. Просто кивнул, отхлебнул чаю и сказал: «Даша любит те мятные пряники, что продаются на Невском. Если будет время».
– Куплю.
– И в Эрмитаж зайди. Не сразу. В шестом зале есть часы с павлином.
– Часы с павлином?
– Механические. Раз в неделю заводят. Мне Даша рассказывала. – Он поставил кружку. – Постарайся попасть.
– Постараюсь.
Больше он не сказал ничего. Но Варвара, прислушиваясь к каждому звуку, как привыкла прислушиваться ко всему, отметила: в его голосе не было ни обиды, ни тревоги, а было что-то ещё, чему она не нашла названия. Тихое, почти облегчённое дыхание человека, которому не пришлось говорить первым.
Утром во вторник на остановке в Тарусе лежал лужами апрель.
Они пришли вдвоём в шесть двадцать пять, по той же дороге, по которой ходили в декабре, только теперь по ней не скрипел снег, а чавкала грязь, и в каждой колее стояло по маленькому небу. Бетонный козырёк с пятнами сырости, жестяное расписание, на котором так и не прибавилось цифр, и позади, через дорогу, магазин с зарешечёнными окнами. На пороге сидела та самая кошка, чёрно-белая. Она уже не прижималась к двери: растянулась на солнышке, свесив одну лапу, и смотрела на людей полузакрытыми, сытыми глазами. Николай Андреевич нёс чемодан и футляр. Она шла рядом, чуть сзади, и несла в кармане куртки пустую руку.
Он поставил вещи у козырька. Постоял, глядя на дорогу, откуда должен был прийти автобус. Лицо у него в утреннем свете было очень спокойное, чуть бледное, с тенями под глазами.
– Ты не спал, – сказала она.
– Спал.
– Врёшь.
– Часа три.
– Опять «Герда»?
– Да.
Они помолчали. Из-за поворота доносился далёкий неровный рокот мотора. Она вдруг подумала, что в декабре стояла здесь же, и он держал её руки в карманах, и она думала, что вот это и есть то, чего ей не хватало всю жизнь. Тогда у неё не было секретов. Теперь были, и она чувствовала их, как чувствуют занозу: не боль, а присутствие.
– Позвони, – сказал он.
– Позвоню.
– Не думай, что нужно каждый день.
– Позвоню каждый день.
– Хорошо.
Он вынул из кармана куртки свёрток, завёрнутый в вафельное полотенце, ещё тёплый.
– Что это?
– Пирожки. Зинаида Петровна передала.
– Она же вчера...
– Печёт на всех. – Он слабо улыбнулся. – Её не остановить.
Из-за поворота выкатился жёлтый облупленный ПАЗик с тёмными занавесками и надписью «Не прислоняться» на боковой двери. Он остановился, фыркнул, дверь открылась с шипением, и на ступеньке, как в прошлый раз, возник лысый водитель с усами, закрывавшими половину лица.
– Ага, – сказал водитель.
Николай Андреевич поднял чемодан, поставил в проходе, поправил футляр. Она поднялась следом. В салоне горел тусклый свет, в нём сидела женщина с кошёлкой и, к её удивлению, старик в ушанке, но без яблока: на коленях у него лежал бумажный пакет с чем-то круглым.
– Ну, – сказал старик, увидев её. – Опять едете.
– Опять.
– На Валдай?
– В Петербург.
– Далеко, – сказал он. – Яблоко будете?
Она взяла. Оно было мелкое, морщинистое, прошлогоднее, с тёмным боком, и пахло погребом и яблоневым цветом, которого ещё не было. Села у окна, прижала футляр к коленям, повернулась.
Он стоял на остановке, высокий, неподвижный, с непокрытой головой, в серой куртке. Не махал, не улыбался. Рядом, свесив из-под козырька белую лапку, на него смотрела кошка. Автобус дёрнулся, шины чавкнули по грязи, и он стал медленно уходить назад. Она смотрела на него в окно, и ей вдруг ужасно захотелось выскочить, крикнуть: «Я не к Ольге Марковне! Я на прослушивание, в оркестр, первым альтом! Я ничего не решила!» Слова подступили к самому горлу и замерли. Она сжала яблоко.
И в этот момент она увидела, как он, повернувшись, достаёт из внутреннего кармана куртки что-то белое, плоское, сложенное вдвое. Конверт. Он развернул его, прямо на остановке, под козырьком, и стал читать, глядя на строчки с тем самым сосредоточенным, внимательным выражением, с каким когда-то смотрел в рубке на карту.
Потом автобус свернул, и остановка с одинокой фигурой исчезла за деревьями.
Она сидела, не двигаясь, с яблоком в руке. В сумке, в боковом кармане футляра, лежала сложенная вчетверо распечатка со списком соло: «Гарольд в Италии», «Дон Кихот», «Бранденбургский, третий». Рядом лежали две бумажки, одна с тремя словами, другая с четырьмя. «Позвони. Н. Р.» «Я здесь». И новая, тёплая, которую она нашла в ящике стола и забрала с собой: «Ящики не заедают. Проверял».
За окном тянулись поля, чёрные, мокрые, с блестящими лужами, в которых отражалось небо. Над ними, в бледной утренней синеве, чертили свои круги первые грачи. Она отвернулась и стала смотреть вперёд, на дорогу, и вдруг, неожиданно для себя, поняла, что впервые за много лет едет в Петербург не на гастроли, не с оркестром, не к чьей-то свадьбе, а по собственному делу. И что весь этот, пока не ясный, пока страшный, пока невыносимо одинокий путь придётся пройти самой.
Она положила яблоко на колени и достала из футляра альт. Просто подержать.
Глава 2
Поезд пришёл в Петербург в восьмом часу вечера, и первое, что Варвара ощутила, ступив на платформу, был ветер. Он шёл не с залива и не с реки, а откуда-то сверху, широкий, сырой, пахнущий ржавчиной и мокрым камнем, и нёс над вокзальной крышей чаек, которые кричали так, будто делили между собой город и никак не могли договориться. Люди с чемоданами торопливо шли к выходу, пригнув головы, и она, постояв секунду с футляром в одной руке и пластиковым пакетом пряников в другой, пошла следом, потому что остановиться на таком ветру оказалось невозможно: он подталкивал в спину, как подталкивают нерешительных.
Пряники она купила в Москве, на вокзале, в киоске у выхода на перрон, хотя продавщица уверяла, что настоящие продаются только на Невском. Мятные, в белой глазури, по пять штук в коробке, и коробок взяла три. Николай Андреевич, когда говорил про Дашу, сказал «если будет время», и она решила, что лучше купить заранее, чем потом оправдываться. В кармане куртки лежал билет на обратный поезд, который она взяла на воскресенье, на всякий случай, и мятая бумажка со списком оркестровых соло. Ночью в вагоне она так и не заснула.
В зале ожидания, под высоким потолком с лепными розетками, среди скамеек, чемоданов и растерянных иногородних, стояла девушка в жёлтом плаще. Она стояла чуть в стороне, у колонны, прислонившись плечом, и смотрела на выходящих с таким выражением, какое бывает у людей, пришедших за посылкой, которую им не очень хочется получать. Плащ на ней был яркий, цвета подсолнуха, длинный, с поднятым воротником, и от него вся фигура казалась знаменем на ветру. Из-под воротника выбивалась тёмная коса, перекинутая на грудь. Лицо узкое, бледное, с высокими скулами, с тонкими бровями, сведёнными к переносице, и глаза, которые Варвара узнала бы где угодно, потому что видела их каждое утро над белой кружкой без ручки: серые, чуть светлее, чем у отца, и совсем другие. У него они смотрели спокойно, как вода в заводи. У дочери остро, как смотрят на дефект в лаке.
– Варвара Сергеевна, – сказала Даша, оттолкнувшись от колонны. Голос у неё был ниже, чем ожидалось, чуть хриплый, быстрый. – Здравствуйте. Папа сказал встретить. Я встретила.
– Здравствуй. Спасибо. Не стоило...
– Стоило. Вы не знаете города. – Она окинула взглядом футляр, пакет, чемодан на колёсиках. – Дайте чемодан.
– Я сама.
– Я не спрашивала.
Это прозвучало так резко, что Варвара на секунду растерялась. Потом увидела, как у Даши дрогнул рот, и поняла: она не грубит, она просто не умеет иначе. Это тоже было знакомо. Она отдала чемодан. Футляр оставила при себе, и Даша, глянув на него, коротко кивнула, как кивают коллеге, который правильно поступил с инструментом.
Они вышли на площадь. Невский проспект открылся сразу, огромный, прямой, уходящий в сиреневую вечернюю даль, с жёлтыми окнами, мокрым асфальтом и бесконечной цепочкой фонарей, которые только что зажглись и ещё не набрали силу. Ветер нёс по тротуарам бумажные стаканчики и обрывки афиш. Над крышами висело небо, рваное, сизое, с розовой полосой на западе. Даша шла быстро, размашисто, сунув руки в карманы плаща, и Варвара, догоняя, поймала себя на мысли, что так ходит её отец: чуть наклонившись вперёд, как против течения.
– Это Фонтанка, – говорила Даша, не оборачиваясь. – Мост называется Аничков. На нём кони, четыре штуки, все смотрят в разные стороны. Туристы фотографируются. Я не смотрю. Я смотрю на витрины. Видите вон ту, с гитарой? Лак на грифе потрескался по кракелюру, он называется «паутинка». Красиво, и никто не замечает.
– Я замечу.
– Правда?
– Теперь да.
Даша хмыкнула. Они прошли ещё квартал, и, не оглядываясь, она спросила тоном, каким спрашивают о погоде:
– Как нога у Ольги Марковны?
– Что?
– Нога. Папа сказал, что у неё болит нога и ей одиноко. Вы ехали её навестить.
– Лучше, – сказала Варвара. Слово вышло ровно, чисто, и тут же ей показалось, что оно прозвучало чуть громче, чем нужно. – Ей уже лучше.
Даша кивнула медленно, один раз и Варвара поняла: та не поверила.
– Хорошо, – сказала Даша.
Они шли по Невскому, мимо витрин, в которых отражались фары, и Варвара искоса поглядывала на жёлтый плащ рядом. У Даши было такое лицо, какое бывает у человека, в голове которого щёлкает маленький, ловкий механизм: щёлк, щёлк, щёлк, и всё записывается в особую графу. Она ничего не сказала. Варвара, чувствуя, как затылок заливает жар, подумала: «Она всё поняла». И тут же: «Нет, она просто проверяет». Сколько раз в детстве мать говорила ей то же самое: «Проверяют, а ты не оправдывайся».
На Большой Пушкарской, на Петроградской стороне, в доме с эркером и облупленной жёлтой штукатуркой, они вошли в парадную, пахнущую кошками и старым камнем, и поднялись на пятый этаж по лестнице, которая была шире, чем в московских домах. Лифта не было. Варвара с футляром на плече задыхалась на четвёртом пролёте и отставала, а Даша, с её чемоданом, шла впереди, не замечая тяжести, и на площадках оборачивалась с таким видом, будто ей ничего не стоило подождать.
Дверь открыла сама хозяйка. Ольга Марковна Ревзина стояла на пороге прямая, худая, высокая, в вязаной серой кофте до колен, с короткой белой стрижкой и лицом, которое Варвара помнила до последней морщинки: узким, сухим, с глубокими складками у рта и со светлыми, чуть выцветшими глазами, умевшими пронзить насквозь. В левой руке она держала алюминиевую кружку с обугленным донышком, в правой тлела папироса. Никакой палки при ней не было. Она стояла ровно, расставив ноги, как стоят на палубе в качку.
– Наконец, – сказала она.
– Здравствуйте, Ольга Марковна.
– Здравствуйте, Варя. Входите. А это кто?
– Это Даша, – сказала Варвара. – Дочь Николая Андреевича.
– Ага. – Светлые глаза скользнули по жёлтому плащу. – Входите обе.
В узкой прихожей, заставленной нотными шкафами, пахло табаком, лавровым листом и старой бумагой. Даша поставила чемодан, сняла плащ, повесила на гвоздь, и под ним оказался рабочий свитер с вытянутыми рукавами и джинсы, испачканные чем-то серым. Она посмотрела на хозяйку, потом вниз, на её ноги в мягких войлочных тапочках, потом снова на лицо и спросила самым вежливым голосом:
– Ольга Марковна, как нога?
Секунда тишины растянулась на вечность. Варвара почувствовала, как у неё начинают гореть уши. Ольга Марковна медленно затянулась папиросой, выдохнула дым к потолку и, не мигнув, ответила:
– Какая нога?
– Левая. Или правая. Мне сказали, что у вас болит нога.
– Левая, – сказала Ольга Марковна без малейшей паузы. – Прошла.
– Когда?
– Когда узнала, что Варя приезжает. – Она опять затянулась. – Это называется психосоматика. Вы, девушка, в вашем возрасте должны знать: ноги лечат не врачи, а радость.
Даша молча смотрела на неё. В серых глазах мелькнуло что-то быстрое, внимательное, ироничное, как мелькает в хорошем игроке в преферанс, увидевшем, что противник сходил не с той масти. Она не сказала «ага». Она просто кивнула, медленно, один раз, как кивают, принимая к сведению, и повернулась к Варваре.
– В десять утра у чёрного хода, – сказала она. – На Мойке. Дверь без таблички, с жёлтым звонком. Не опаздывайте. Я не люблю.
– Я не опоздаю.
– Хорошо. – Она сняла с гвоздя плащ. – Мне ещё надо к Вите. До свидания, Ольга Марковна. Выздоравливайте.
– Непременно, – сказала та.
Дверь закрылась. На лестнице затихли шаги, лёгкие, быстрые, уходящие вниз через две ступеньки. Ольга Марковна дослушала их до конца, потом повернулась, и лицо у неё было такое, будто она только что выиграла партию, а теперь мысленно разбирает ходы.
– Умная девочка, – сказала она. – Колючая. Обожаю. Идите, мойте руки, у меня щи.
Квартира Ольги Марковны занимала три комнаты в конце коридора, и каждая из них была музыкальным инструментом. В первой стоял рояль, старый, чёрный, с поднятой крышкой, и на пюпитре лежали ноты, прижатые чьими-то очками. Во второй, служившей и спальней и кабинетом, на стене висели восемь скрипок, одна над другой, как портреты предков, а на столе, у окна, лежал в открытом футляре альт: старый, тёмно-красный, с потёртым верхом, с треснувшей лаком по левому краю декой, на которой кто-то нарисовал карандашом маленькую смешную рожицу. Третья комната, кухня, оказалась самой тёплой и самой неухоженной: на плите бурлила кастрюля, на подоконнике рядами стояли банки с вареньем, а на круглом столе, под клеёнкой в цветочек, расположились две тарелки, две ложки и половина чёрного хлеба.
– Садитесь, – сказала Ольга Марковна. – Ешьте. Потом поговорим.
Щи оказались густые, кислые, с капустой и грибами, и Варвара, до сих пор не замечавшая голода, съела целую тарелку и попросила вторую. Ольга Марковна сидела напротив, пила чай из алюминиевой кружки, молчала и смотрела. Взгляд у неё был тот самый, что в училище: внимательный, сухой, без малейшей жалости, и от него, как и тридцать лет назад, хотелось выпрямиться.
– Ты врала у двери, – сказала она наконец.
– Я...
– Не оправдывайся. Я слышала. Ты стояла за её спиной, и на «лучше» у тебя поехала нота. Ты никогда не умела врать. Ты умеешь слушать, как врут другие. Это разное.

