
Полная версия:
Вторая партия. Реставратор тишины

Елена Копс
Вторая партия. Реставратор тишины
Глава 1
Апрель начался с капели. Она пошла во вторник на рассвете, тихо, без разгона: сначала одна капля, потом две, потом сразу сто, и к среде вся крыша дачи звенела так, как не звенела ни разу за зиму. Новый лист над мансардой, тот самый, что поставил Николай Андреевич в ноябре, с первым солнцем стал отзываться на каждую каплю по отдельности, и Варвара, проснувшись в начале седьмого, лежала и слушала, как над головой, высоко и ясно, срываются ноты, неровные, торопливые, весёлые, будто кто-то пробегает пальцами по клавишам без всяких правил. Фа-диез. Соль. Опять фа-диез. Она давно перестала удивляться тому, что считает капли. В этом доме считали всё: дрова, ступеньки, кошек, чужие шаги.
На кухне пахло кофе. Эмилия Карловна стояла у плиты в серой кофте до колен и варила его в медной турке с длинной ручкой, держа её над синим огоньком двумя пальцами, как держат пробирку, и по тому, как она держала, Варвара сразу заметила перемену, к которой за зиму привыкла и всё равно каждый раз отмечала про себя: правая рука больше не пряталась в кармане. Она дрожала, тонко и часто, но дрожала на виду, и тётя, кажется, сама перестала это замечать. Мундштук с погасшей сигаретой лежал на блюдце. Сигарет в день полагалось две, обе после двенадцати, и это правило соблюдалось всегда.
– Он уехал в половине седьмого, – сказала она, не оборачиваясь. – Оставил записку.
Записка лежала под фарфоровой чашкой с розочками, и Варвара прочла её стоя, с куском вчерашнего пирога в руке. Мелкий прямой почерк, вырванный из блокнота лист в клетку.
«Стол везём к одиннадцати. Раньше не приходи. Н. Р.»
– Он написал «не раньше», – сказала Варвара. – Это как «не смотри».
– Это именно «не смотри», – согласилась Эмилия Карловна. – Он не умеет врать, поэтому приказывает. Три месяца в сарае по ночам, а теперь «не раньше». Ты не умеешь делать вид, что не знаешь, и он это понимает.
– Откуда ты знаешь про сарай?
– Фуга ходила проверять. Вернулась с опилками на хвосте.
Кошка Фуга сидела на холодильнике и смотрела на Варвару единственным зелёным глазом с выражением председателя комиссии, которой всё известно и которая ничего не скажет. Пёс Бемоль лежал под столом, свернувшись бубликом, и во сне перебирал лапами, а кота Боцмана на подоконнике не было: с марта он ночевал то на «Герде», то в Тарусе у Зинаиды Петровны, то в дровнике, и возвращался в дом только к завтраку, с важным видом человека, у которого были дела. Варвара налила кофе, сунула ноги в тётины галоши и вышла на крыльцо.
Воздух стоял мягкий, мокрый, пахнущий землёй. Снег, лежавший в саду всю зиму до подоконников, осел и потемнел, в яблонях стоял слабый сизый дым, как бывает над почками перед самым цветением, а вдоль забора, по склону оврага, бежали вниз тонкие блестящие ручьи. За ночь с крыльца слизало всё, и ступеньки, которые в январе откапывали лопатой, лежали голые, чуть парящие на солнце. Она остановилась и несколько секунд просто дышала. Хорошо, подумала она. Это слово, давно стёртое, редко теперь приходило само, и она не стала его проверять.
Калитка у оврага была открыта нараспашку. Ефим вынул из неё три доски в ноябре, и с тех пор тропа, которой тридцать лет никто не ходил, превратилась в настоящую дорогу: утоптанную, с кирпичной крошкой по краям и узкими мостками через самые глубокие лужи. По ней в то утро, когда Варвара шла к школе, навстречу ей тянулась цепочка детей с футлярами, и каждый, поравнявшись, кричал: «Здравствуйте, Варвара Сергеевна!», и каждый кричал это по-разному: кто-то с удовольствием, кто-то с ужасом, кто-то с набитым ртом.
Дом Верещагиных к апрелю перестал быть домом и ещё не стал школой, а стоял посередине. Над парадной дверью висела бронзовая табличка, ещё не потемневшая, с рельефными буквами: «Детская музыкальная школа имени Г. А. Верещагина». В прихожей пахло краской, сырой штукатуркой и мокрыми куртками, и на вешалке, рассчитанной на пять человек, висели сорок детских пальто разной степени потрёпанности. В большой гостиной белые чехлы с кресел давно сняли, и кресла стояли теперь вдоль стены ровным рядом, как родственники на утреннике. Рояль, завещанный Эмилии Карловне, остался на своём месте, у среднего окна: она передала его школе в бессрочное пользование, «до тех пор, пока на нём играют», и два раза в неделю сама садилась за него, брала в класс только тех, у кого, по её словам, уши лучше родителей, и занималась с ними обеими руками. Над камином по-прежнему висел портрет усталого мужчины с большими ушами и альтовым футляром. Варвара каждое утро кивала ему, проходя мимо, и не могла объяснить, зачем.
В коридоре второго этажа она столкнулась с директором.
Вениамин Павлович Остапенко, бывший завуч тарусской школы искусств, человек лет пятидесяти пяти в бежевом пиджаке с кожаными заплатами на локтях, назначенный на должность после трёх недель переговоров между Дымовым и городской администрацией, шёл по коридору быстро и осторожно, прижимаясь к стене, как ходят люди, которые боятся, что их кто-нибудь окликнет. Увидев Варвару, он остановился, вздохнул с облегчением и сказал шёпотом:
– Она у себя?
– Кто?
– Нина Георгиевна.
– Она в вокальном классе. Распеваются.
– Слышу, – сказал Остапенко и перекрестился одним пальцем, быстро, как будто стряхивал муху.
Сквозь стену слышалось, как дети хором тянут «Во поле берёза стояла», а над ними, ровным тихим голосом, с великолепной паузой после каждой строки, звучит чей-то другой голос: «Не тяните, милые. Вы не покойника отпеваете. Вы русскую берёзу воспеваете. Это в корне иное». Нина Георгиевна Печорская вела вокальный класс третий месяц и успела за это время добиться того, чего не добивался в тарусских школах никто: дети перестали выть. Они пели. Правда, директор при её появлении неизменно вспоминал, что ему нужно срочно позвонить в администрацию.
– У вас сегодня сорок минут в оранжерее, – сказал он, сверяясь с бумагой. – Ефим Кузьмич согласовал. Среда, полив.
– Знаю.
– Вы, Варвара Сергеевна, не забудьте. Дети любят там заниматься. Хоть мы и нарушаем все нормы. Влажность, температура, рояль, которого там нет, зато лимоны. – Он вдруг улыбнулся. – Но Борис Аркадьевич сказал, что лимоны можно считать акустическим оформлением. Он у нас юридически изобретателен.
Оранжерея в первых числах апреля светилась изнутри так, будто в стеклянной постройке горело невидимое солнце. Варвара вошла через южную дверь, и тёплый влажный воздух, пахнущий кожурой, землёй и тёплым железом, ударил в лицо знакомой волной. Печь в углу гудела на ровной басовой ноте. Над стеклянной крышей, ещё мокрой после ночи, плыли обрывки белых облаков, и в центре, у большого дерева с потемневшей бирочкой «Георгий», сидел на корточках Ефим Кузьмич и поливал из медной лейки с длинным носиком, медленно, тонкой прямой струёй, по одному ковшу на дерево. Он был в ватнике, в кепке, с красными, чуть потрескавшимися руками и такой неподвижной, спокойной сосредоточенностью, что Варвара остановилась в дверях, чтобы не помешать.
– Не мешаете, – сказал он, не оборачиваясь. – Проходите. Дети уже там.
Дети сидели у железного стола в нише, где тёплым ноябрьским днём Ираида Львовна принимала гостей. Теперь вокруг стола, на плетёных креслах и табуретках, расположились четверо: Тихон Рыжов, одиннадцати лет, коротко стриженный, с исцарапанными руками и скрипкой, которая выглядела на нём слишком большой; девятилетняя Алёна Ведерникова, тонкая, с косичками, прижимавшая к груди школьный альт, как прижимают любимую куклу; и две сестры-близняшки, Катя и Ксюша, которые на двоих делили одну виолончель и вторую неделю ссорились, кому сегодня первой. Тихон, как выяснилось, каждую пятницу ходил к Ефиму на пасеку, и от его рук шёл такой густой запах воска и мёда, что Варвара поневоле вспоминала Ларису, и каждый раз прогоняла это воспоминание, как прогоняют осу.
– Здравствуйте, – сказала она. – Начнём с открытых струн. Тихон, ты первый.
Тихон играл громко, напористо, с таким усердием, что на лбу у него выступили капли. Две первые струны вышли чисто, на третьей смычок сорвался, и скрипка издала жалобный скрип.
– Извините, – сказал он.
– За что?
– За скрип.
– Скрип не твой, – сказала Варвара. – Это волос на смычке. Он старый. Ты просто его слушал.
– А мне Нина Георгиевна говорит, что скрипачи должны уметь извиняться.
– Нина Георгиевна поёт, а не играет. Играть можно без извинений. Ноты не твои, их написал композитор. Ты их просто несёшь.
Она сказала это и вдруг, на середине фразы, поймала себя на том, что слышит чужой голос: сухой, хрипловатый, с оттенком усталого раздражения, голос женщины в дымчатой шали, которая тридцать лет назад сказала ей то же самое про Хиндемита. Ольга Марковна. В январе она, оказывается, переехала в Петербург, к дочери, и прислала открытку на красивой бумаге: «Дорогая Варя, говорят, ты теперь учишь детей. Не учи их извиняться. О. Р.» Варвара тогда засмеялась и прикрепила открытку магнитом к холодильнику.
Алёна играла последней. Она вышла вперёд, чуть склонив голову, и открытая ля на её альте прозвучала так тихо и так чисто, что даже близняшки замолчали. Ефим у «Моцарта» поднял лейку, прислушался. Потом девочка опустила смычок и, густо покраснев, сказала:
– Простите.
– За что? – спросила Варвара.
– Не знаю. Просто так.
– Сыграй ещё раз. Только не прося прощения. Просто ля.
Алёна сыграла. Пауза, ровный длинный звук, потом тишина, и в этой тишине капля с крыши оранжереи упала на железный подоконник и звякнула, высоко, на фа-диез. Варвара засмеялась, не удержавшись, и дети засмеялись тоже, не понимая чему.
Ровно в одиннадцать на дорожке перед домом заурчал мотор.
Грузовик, старый, синий, с кузовом, обитым зелёным брезентом, подъехал к крыльцу задом, чихнул и замер, и из кабины, хлопнув дверцей, выскочил долговязый парень в брезентовой куртке, с веснушчатым лицом и рыжей чёлкой, торчавшей из-под вязаной шапки. Костя вырос за зиму на целую голову. На «Герде» он когда-то носил тельняшку, как мундир, а теперь, как оказалось, учился на втором курсе речного техникума, ходил по Тарусе с зачёткой под мышкой и с видом человека, которому поручили государственную тайну.
– Варвара Сергеевна! – закричал он ещё из-за дверцы. – Не смотрите! Мы ещё не вынесли!
– Я не смотрю!
– Вы в окно смотрите!
Она отступила от окна в классе, но не слишком далеко. Во дворе, у кузова, происходило движение: из кабины вылез Николай Андреевич в серой куртке, с непокрытой головой, с правой рукой, которая за три месяца зажила, оставив на ладони тонкий розовый шрам вдоль линии жизни. Он обошёл грузовик, откинул борт, и Варвара увидела то, что лежало в кузове.
Стол был огромный. Дубовый, тёмный, с широкой гладкой столешницей, на которой даже издали видны были длинные тёплые волокна дерева, и с двумя тумбами по бокам, обитыми по углам латунью. Его завернули в одеяла и прикрутили верёвками, но один угол вылез, и в нём блеснула красноватая, густая, живая древесина, на которой плясали солнечные пятна. Рядом, придерживая стол обеими руками, как придерживают больного, стоял Ефим, который каким-то образом уже успел бросить лейку и оказаться во дворе. Они втроём подняли этот стол, Костя спереди, Ефим сзади, Николай Андреевич сбоку, и понесли к крыльцу, ступая по скользкой кирпичной крошке тяжело, в ногу, как носят то, что нельзя уронить.
– Осторожнее на повороте! – раздалось из окна второго этажа. – Это не гроб, а письменный стол!
Нина Георгиевна Печорская наблюдала за доставкой с высоты своего класса, в бордовом бархатном жакете, с лорнетом на длинной ручке, приставленным к глазу, и голос её, великолепно поставленный, разносился над двором, как над сценой. Дети прилипли к стёклам. Костя, не поднимая головы, пробормотал что-то вроде «слушаюсь», и все трое, сделав на крыльце поворот так аккуратно, что стол ни разу не задел косяка, скрылись в доме.
Варвара не выдержала. Она отпустила детей на перемену, вышла в коридор, пошла следом по лестнице, держась на расстоянии, и остановилась в дверях кабинета, который отвели ей на втором этаже: небольшая, светлая, с окнами на оранжерею комната, пахнувшая свежей побелкой. До сегодняшнего утра здесь стоял письменный стол из школьного фонда, обшарпанный, на трёх ножках и подставке из кирпича, и два стула. Теперь они стояли в углу, а посередине, у окна, на выбранном точно месте, возвышалось нечто огромное и тёмное.
Её стол стоял так, как стоят вещи, сделанные для определённого места. Под окном, чтобы свет падал слева. Столешница широкая, в метр с небольшим, покрытая тонким слоем масла, на котором играли тёмно-красные и золотистые волокна. По краю шла узкая фаска, выведенная так ровно, будто её проводили по линейке. Тумбы с четырьмя ящиками каждая, и на каждом ящике латунная ручка, потёртая, старая, с узором из морских канатов. Она провела ладонью по столешнице. Дерево было тёплым, живым, чуть шершавым.
– Дуб, – сказал Костя из-за плеча. Он стоял у двери, красный, довольный, с тряпкой в руках. – Это не мебельный. Это старый. С «Герды». В две тысячи восьмом, на городецкой верфи, когда настил меняли, Николай Андреевич доски на складе сохранил. Мы с Пал Палычем их в Тарусу перевозили. Он их потом три месяца сушил, а потом по ночам строгал. В сарае. Зинаида Петровна говорит, он вообще перестал спать.
– Костя.
– Что?
– Не надо.
– Я только...
– Я знаю. – Она улыбнулась. – Спасибо, что помогли.
Он ушёл. Николай Андреевич стоял у окна, спиной к ней, и смотрел на оранжерею. Ефим внизу как раз закончил полив и вынес наружу пустую лейку. Над стеклом поднимался лёгкий пар. Он стоял неподвижно, широкий, чуть сутулый, в расстёгнутой куртке, и по тому, как он держал руки, сцепленными за спиной, было видно, что ему очень хочется что-нибудь сказать и что он не знает что.
– Для нот, – сказал он наконец.
– Что?
– Он для нот. Широкий. Чтобы партитуры не сворачивать.
– Николай.
– Ящики не заедают. Я проверял.
Она подошла и обняла его сзади, прижавшись лицом к шершавой куртке, пахнувшей смолой, дымом и свежей стружкой. Он стоял неподвижно. Потом осторожно, не поворачиваясь, положил ладонь поверх её рук.
– Тебе не нужно было, – сказала она в куртку.
– Нужно.
– Он красивый.
– Он просто стол.
– Врёшь.
– Немного.
За дверью тихо, на цыпочках, как проходят мимо спящих, удалился кто-то в мягких ботинках. Варвара засмеялась и, не отпуская, подняла голову: в стекле окна, на фоне стеклянной крыши оранжереи, отражались двое, высокий и поменьше, и сквозь них проступали лимонные деревья с жёлтыми плодами.
Он уехал в начале первого. «Герда» на тарусской пристани, с которой ещё не сняли зимнюю плёнку, требовала его присутствия: в тот день к ней должен был прийти человек из речной инспекции и проверять переборки, а Пал Палыч, оставленный без присмотра, имел обыкновение в такие минуты разговаривать с котлами. Варвара проводила его до крыльца, помахала грузовику, и когда синий кузов скрылся за поворотом, вернулась в кабинет и села за стол.
Сидеть за ним оказалось странно. Кресло, тоже новое, низкое, с мягкой спинкой, приняло её так, будто знало размер. Ладони легли на дубовую столешницу сами собой, плашмя, и она долго сидела так, не двигаясь, слушая, как в стеклянной оранжерее за окном шелестит лейка, как тикают где-то в доме часы, как на втором этаже Нина Георгиевна поёт «Во поле берёза» уже без детей, для себя, с великолепной вибрирующей паузой после слова «стояла». Потом она осторожно, по очереди, открыла ящики. В правом верхнем лежала чистая бумага, пачка карандашей и точилка. В левом, нижнем, где обычно хранят самое нужное, она нашла то, чего не ожидала.
Это был не ящик, а длинное узкое отделение, спрятанное в глубине, шириной в ладонь, с отодвигающейся крышкой, которую можно было заметить только если знать. Она нащупала его, когда проводила рукой по дну нижнего ящика: под пальцами прошла тонкая щель. Внутри лежал сложенный вчетверо листок из блокнота в клетку.
«Ящики не заедают. Проверял. Н. Р.»
Она прочла и тихо, сдавленно, засмеялась. Потом смех прошёл и осталось что-то другое: тёплое и очень тяжёлое, как горячий камень под ладонью. Ящик для записок. Десять лет в крышке альтового футляра жили чужие бумажки, и тот карман был пустым с самого Нижнего. А этот, длиной в ладонь, ничего не требовал и пока был занят только одним листком, и она знала, что в нём будет ещё.
Телефон на столе зазвонил, когда она держала листок в руке.
Номер был незнакомый. Она перевернула аппарат, чтобы посмотреть, и увидела код: восемь-один-два. Петербург. Первую секунду она не поняла, потом поняла сразу, и сердце, до этой минуты ровное, спокойное, пошло вскачь, как лошадь, которой ударили по бокам. «Резников», – подумала она. Он ведь говорил в январе, на кухне валдайской усадьбы: «Он позвонит». Три месяца никто не звонил. Она решила, что забыли.
– Алло.
– Миронова Варвара Сергеевна? – спросил низкий хрипловатый голос, густой, как кофе с гущей.
– Да.
– Глинка. Александр Николаевич. Нет, не тот. Тот был Михаил Иванович и умер в Берлине, а я Александр Николаевич и пока жив, что для главного дирижёра городского оркестра уже достижение.
Она не сразу нашла, что ответить. Это была манера, к которой в оркестровой среде привыкаешь с первой минуты: человек извиняется за свою фамилию раньше, чем кто-нибудь успеет пошутить.
– Здравствуйте, – сказала она.
– Здравствуйте. Мне передавал ваш телефон Дмитрий Олегович. Ещё в январе. Я не позвонил, потому что не знал, будет ли место. Теперь знаю. У нас первый альт, Лев Маркович Ротенберг, уходит в июне. Сорок один год за пультом. Имеет право на дачу и на то, чтобы его перестали будить по утрам репетициями. Конкурс будет закрытый. Три претендента из консерватории и один из Москвы. Вы четвёртая, по рекомендации, что в нашем деле, как правило, хуже, чем без рекомендации. Но Дмитрий Олегович сказал одну вещь, которая меня заинтересовала. Он сказал, что вы слышите лучше, чем играете.
– Это комплимент? – спросила Варвара.
– Это загадка. Играете вы, мне передавали, тоже неплохо. Хочу проверить, насколько неплохо. – В трубке что-то зашуршало, видимо, бумаги. – Прослушивание семнадцатого апреля, четверг, одиннадцать ноль-ноль. В репетиционном зале на Васильевском острове. Программа простая: первая часть Концерта Уолтона, любая часть сюиты Баха на ваш вкус и оркестровые соло. Список я пришлю на почту. «Гарольд в Италии», «Дон Кихот», ещё две-три мелочи. Обычный репертуар.
– Я не знаю, смогу ли.
– Вы работаете?
– Я заведую струнным отделением в детской музыкальной школе. В Тарусе.
– Это очень красиво, – сказал Глинка. – Но оркестр, Варвара Сергеевна, не знает слова «отделение». Оркестр знает слово «пульт». Это разные вещи. – Голос его вдруг смягчился, и в нём появилась неожиданная, почти домашняя нота. – Я не уговариваю. Я человек прямой и не люблю, когда ходят вокруг да около, поэтому скажу сразу: места первого альта в городе всего два, в моём оркестре и в филармонии, и оба раз в двадцать лет освобождаются. Если вы просто приедете, сыграете и вернётесь в Тарусу, ничего не потеряете. Погуляете по городу. В апреле Петербург хорош: ещё не сезон, чайки орут, и на Неве лежит лёд. Проезд за наш счёт. Если останетесь, будет служебная квартира на Васильевском. Небольшая, но с окном на Неву.
– Мне надо подумать.
– До четырнадцатого. Потом закроем список. – Он помолчал. – Сколько вам лет?
– Сорок два.
– Прекрасно. Самый нужный возраст для первого альта: уже не боятся и ещё не устали. – В трубке коротко, хрипло кашлянули. – И ещё. Я бы послушал вас в Хиндемите, если вы захотите. Это не в списке, просто мне так интереснее.
– Откуда вы знаете про Хиндемита?
– Не знаю. Просто мне кажется, что каждый альтист в сорок два года должен играть Хиндемита. Или вспоминать, как играл. – Он вдруг засмеялся, коротко, добродушно. – Не отвечайте. Думайте. До четырнадцатого. Всего доброго.
Связь оборвалась. Она долго сидела с телефоном в руке и с листком в клетку в другой. В голове, как бывает после сильного звука, стояла тишина, мягкая, ватная, в которой плавали отдельные слова: «первый альт», «пульт», «Хиндемит». Первый. Всю жизнь она сидела на втором пульте, а на первом, у самого края сцены, ближе всех к дирижёру, вторые ноты уже не играют. Там играют первые.
Она поймала себя на том, что гладит стол.
За окном в оранжерее Ефим, закончив полив, присел у бочки и вытирал руки тряпкой. В жёлтых плодах на «Моцарте» плясали солнечные зайчики. Где-то совсем близко, за стеной, Нина Георгиевна допела строфу, и наступила тишина, и в тишине очень ясно, как на ладони, прозвучала мысль, которой она боялась: «Я не скажу ему». Не сегодня. Пока не решила сама. Слишком свежо стояло в ней утреннее «ящики не заедают», слишком хорошо она знала, как он замолчит, услышав «Петербург», и как будет молчать потом, неделю, месяц, ничего не прося и ничего не требуя, и как от этого молчания будет ей хуже, чем от любого скандала. «Сначала решу, – подумала она. – Потом скажу». Это было разумно. Она так и сказала себе: разумно. И услышала, как слово звучит неправильно, как берёт неточную ноту скрипач в плохом настроении.
Она взяла телефон, открыла переписку с контактом «Н. Р.», где последним стояло январское «Я здесь», и стала писать. «Мне нужно с тобой поговорить». Стёрла. «Ты не поверишь». Стёрла. После долгой паузы она вывела три слова: «Стол чудесный. Спасибо». Нажала на отправку.
Ответ пришёл через минуту. Две строки, как всегда без знаков препинания и без «пожалуйста»: «Не заедает?»
Она засмеялась так, что в соседнем классе кто-то уронил смычок.
Вечер выдался тёплый и тихий, какие бывают в начале апреля, когда день уже длинный, а ночи ещё холодные. За окном кухни догорало небо, розовое с жёлтым, и на яблонях сидели чёрные, мокрые, нахохлившиеся птицы, которые, судя по звукам, обсуждали погоду. В печи ровно гудели дрова. На плите стояла кастрюля с борщом, который Эмилия Карловна называла «кулинарным актом доверия»: сварила она его по рецепту, привезённому Зинаидой Петровной в феврале, и с тех пор готовила каждую субботу, не меняя ни одного ингредиента и не пробуя. Сегодня была среда, но борщ получился такой, что даже Фуга, обычно презиравшая всё, что не рыба, спустилась с холодильника и села возле миски.
Ужинали втроём. Николай Андреевич пришёл в семь, чистый, посвежевший, пахнувший мылом, в сером свитере, с мокрыми волосами, и с ним, как всегда, вошёл Боцман, огромный, серый, с видом хозяина, вернувшегося из командировки. Кот обошёл по очереди все углы кухни, проверил миски, вскочил на подоконник и свернулся, обернув хвост вокруг лап. Эмилия Карловна разливала борщ. Варвара резала хлеб. Разговор шёл ни о чём: про Нину Георгиевну, которая объявила, что к майскому концерту детский хор исполнит «Рябинушку» в её аранжировке, про директора, который два дня прятался в бухгалтерии, про Анну, приезжавшую сегодня на велосипеде с коробкой нот из Москвы и сказавшую, что Герман получил заказ на роспись в театре, и от радости забыл зонт. Лавров, как написал в открытке, сыграл в марте Четвёртую в Москве, под управлением Резникова, и в первом ряду оставили одно кресло пустым.
– Дымов звонил, – сказала Эмилия Карловна, подливая борщ. – Спрашивал, как дела у заведующей. Я сказала: заведует. Он сказал: «Прекрасно. Передайте, что фонд решил выделить деньги на второй этаж». Это значит, что оранжерею будут утеплять.
– Лимоны обрадуются, – сказала Варвара.
– Лимоны вообще не умеют радоваться. Они просто растут.
Николай Андреевич ел молча. Он вообще ел молча, но сегодня в его молчании Варвара уловила что-то новое: не тишину человека, которому нечего сказать, а ту, которая бывает у людей, занятых внутренним разговором. Он дважды отложил ложку, посмотрел в окно, потом в тарелку. Боцман на подоконнике открыл один глаз и снова закрыл.
Звонок раздался в начале девятого. Николай Андреевич достал из кармана телефон, посмотрел на экран, и лицо его на секунду изменилось: не просветлело и не нахмурилось, а как-то собралось, как собирается вода перед порогом.

