
Полная версия:
Вторая партия. Реставратор тишины
– Откуда вы знали про ногу?
– Мне Николай Андреевич позвонил, – сказала Ольга Марковна. – В понедельник. Из Тарусы. Спросил, правда ли, что ты едешь ко мне, и у меня болит нога. Я сказала: болит. Он сказал: хорошо. И повесил трубку.
Варвара опустила ложку.
– Он вам звонил?
– Не волнуйся. Он ничего не заподозрил. Он человек, который не заподозрит, пока не придётся. Просто хотел убедиться, что мне ничего не нужно. Спросил, нужны ли лекарства. Я сказала: пришли варенье. – Она глотнула из кружки. – Хороший человек. Молчаливый. Ты с ним правильно.
– Я с ним неправильно, – сказала Варвара. – Я ему соврала.
– Конечно.
– Вы так спокойно...
– Потому что ты должна была соврать. – Ольга Марковна поставила кружку. – Послушай. Мне семьдесят четыре года. Я шестьдесят лет слушаю людей, и знаю одно: в таких делах первым узнаёт тот, кто решает. Остальные потом. Если ты скажешь ему сейчас, он начнёт тревожиться за тебя, а ты за него. Ты не будешь слышать собственных нот. Тебе надо один раз сыграть так, чтобы ничьё мнение не стояло между тобой и грифом.
– А потом?
– Потом скажешь. – Она усмехнулась. – Или не скажешь. Тоже вариант.
– Вы это серьёзно?
– Нет. Но звучит красиво.
Варвара засмеялась. Смех вышел слабый, с хрипотцой, и тут же она, к собственному удивлению, почувствовала, как у неё защипало в глазах. Ольга Марковна смотрела на неё, не двигаясь, с папиросой между пальцами, и в светлых выцветших глазах стояло то, чего Варвара никогда там не видела: тихая, суховатая, почти бесслёзная нежность.
– Глинка со мной двадцать лет знаком, – сказала она. – В две тысячи пятом я привела к нему на конкурс мальчика, который не выиграл. Он тогда сказал: «Ольга Марковна, мальчик талантлив, но он слушает себя». Я ответила: «А кто у тебя слушает остальных?» Он обиделся на три недели. – Она помолчала. – В январе я позвонила ему и сказала: у тебя в июне освобождается первый альт. Ему сто раз говорили, что Лёва Ротенберг уходит. Он не верил. Лёва сорок один год за пультом, у него рука дрожит, он держится только потому, что боится, что без пульта умрёт. Я сказала: найди ему замену, пока он сам не нашёл. Он спросил кого. Я сказала: Миронову.
– Вы сказали Глинке про меня.
– В декабре. Ещё до Валдая. Потом позвонил Резников, и они подтвердили. Мальчик у меня слушал твой Ларго по записи. Сказал: «Это то самое». Я не знаю, что «то самое», но я им поверила.
– Вы всё это время...
– Что?
– Знали, что я приеду.
– Знала, что ты в конце концов поймёшь. – Ольга Марковна загасила папиросу. – Это называется «педагогика». Ты думаешь, я просто так тебе звонила? В сентябре, когда заболела? Я лежала с температурой тридцать девять и кричала Лидии Павловне, этой секретарше: «Позвоните Мироновой!» Она не поняла. Я сказала: «Она слышит больше, чем говорит. Пусть слушает». – Голос её дрогнул, едва заметно. – Я не знала, чем это кончится. Лидочка потом мне писала. Из Калуги. Короткое письмо, три строчки. Попросила передать тебе, что ты держала пять тактов.
– Она вам писала?
– Она была хорошей секретаршей. – Ольга Марковна потёрла переносицу. – Я не знала, что она Рогова. Я знала Павла Сергеевича. Лет тридцать назад мы играли на одном фестивале. Он дирижировал, я сидела во втором ряду. Хороший человек. Тихий. – Она замолчала. – Ладно. Хватит про старое. Вымой посуду и играй.
– Что?
– Хиндемита. Ты привезла.
– Откуда вы...
– Потому что ты его не тронула три месяца. – Она встала, подошла к плите. – Глинка сказал мне: «Ольга Марковна, я ей предложил Хиндемита, она ответила, что не знает, откуда я про него». Это значит, что ты боишься. А тот, кто боится Хиндемита, боится самого себя.
Варвара мыла посуду медленно, тщательно, глядя на струю воды. Руки у неё дрожали, и тарелки звякали друг о друга. За спиной Ольга Марковна гремела чайником, и в этом бытовом, домашнем шуме было что-то успокаивающее, как в трубке на башне, где сквозь шипение пробивалось мурлыканье кота. Она вытерла руки, достала из футляра альт, потёртую папку, и села на стул посреди комнаты, где стоял рояль.
Ноты лежали на пюпитре. Первая страница, пожелтевшая, с карандашными пометками, сделанными её собственной рукой тридцать лет назад: «Не торопиться». «Дышать». «Здесь она слушает». Она настроилась. Смычок лёг на струны, и в наступившей тишине она услышала собственное дыхание, и потом, в какой-то глубине, шестнадцатилетнюю Варю Миронову, которая играла безупречно и с такой неохотой, будто возвращала долг.
Она сыграла первую страницу. Сыграла чисто, без ошибок, точно, ровно, и, закончив, опустила смычок.
Ольга Марковна сидела у стены, на табурете, с новой папиросой, незажжённой. Лицо у неё не изменилось.
– Всё верно, – сказала она.
– Вы довольны?
– Нет. – Она помолчала. – Это всё верно, как на экзамене. Ты играешь так, как будто тебя могут поймать. Хиндемит писал не для экзаменаторов. Он писал для человека, который идёт один по лесу в сумерках и слышит всё. Каждую ветку. Играй так, как будто это твои ноты.
– Они не мои. Их написал Хиндемит.
– Нет, – сказала Ольга Марковна. – Они твои. Он их написал, а ты их несёшь. Это разные вещи. Нести, значит владеть. Ты тридцать лет несёшь чужие ноты и не знаешь, что они в твоих руках. – Она встала, подошла, положила сухую ладонь Варваре на запястье. – Ещё раз. Сначала.
Она сыграла ещё раз. И ещё. Ольга Марковна ходила по комнате, останавливалась у окна, снова ходила, и один раз, на середине второй страницы, не выдержав, вскрикнула: «Стоп!» – и Варвара, вздрогнув, остановилась на ноте. «Ты слышишь эту ноту?» – «Слышу». – «Она не твоя. Ты её отпустила раньше, чем она кончилась. Держи». Она держала. Нота тянулась, густая, хрипловатая, не гасла, и вдруг, на каком-то незаметном переходе, перестала быть просто звуком, стала чем-то вроде собственной кожи. Варвара не заметила, как закрыла глаза.
Когда она открыла их, за окном было совсем темно, и в стекле отражалась лампа, и Ольга Марковна сидела на табурете с мокрым лицом.
– Вот, – сказала она тихо. – Теперь ты это сыграла.
Ночью она не спала. Её уложили на диван в комнате с восемью скрипками, под лоскутное одеяло, пахнущее нафталином, и она лежала на спине, слушая, как за окном, на Малой Невке, идёт лёд. Тихо, мерно, со скрежетом, как будто кто-то очень большой и очень терпеливый двигает мебель на другом этаже. Под потолком на гвозде висела скрипка с надписью на деке «Ленинград, 1953», и в свете уличного фонаря она казалась живой. «Завтра, – подумала Варвара. – Завтра Даша». И, засыпая, не решила, чего боится больше: прослушивания или завтрашнего утра.
Мойка в десять утра была серебристо-серой, мокрой, пахнущей оттепелью. Дождя не было, но с карнизов, с балконов, с чугунных решёток падали тяжёлые капли, и вся набережная звенела на разные голоса: капли по железу, капли по асфальту, капли по воде, в которой плыли редкие льдинки. Над каналом висело низкое небо без единого просвета. Чайки сидели на парапете цепочкой и смотрели на прохожих с выражением людей, которых забыли предупредить об оттепели.
Дом Ратневых стоял на изгибе набережной, между двумя мостами, и Варвара узнала его сразу, как узнают лицо, которое долго представляли. Двухэтажный, широкий, жёлтый, с белыми колоннами по фасаду и треугольным фронтоном, на котором выступала лепная эмблема: лира, обвитая лентой. Окна высокие, с белыми наличниками, в нижнем этаже забранные коваными решётками. На углу висела табличка: «Музей музыкальных инструментов». Парадный подъезд был закрыт тяжёлой дубовой дверью с бронзовой ручкой, а в проулке, сбоку, где от стены к стене тянулась бельевая верёвка с прищепками, пряталась ещё одна, маленькая, железная, выкрашенная в серый, и над ней виднелся жёлтый звонок размером с пуговицу.
Даша ждала, прислонившись к стене. На ней был тот же жёлтый плащ, в одной руке стальной термос, в другой два белых лабораторных халата, сложенных вчетверо. Увидев Варвару, она оторвалась от стены и посмотрела на часы.
– Девять пятьдесят восемь, – сказала она. – Хорошо.
– Я старалась.
– Вижу.
Она нажала на звонок, один раз, коротко, и в глубине дома тихо щёлкнуло. Дверь открыла старуха в синем вязаном платке, вахтёрша, невысокая, мягкая, с лицом, на котором застыло выражение вечного вежливого удивления, и с огромным серым котом на руках, свисавшим, как мешок муки. Кот был чёрный на спине и белый на брюхе, с огромными жёлтыми глазами и усами, торчавшими в разные стороны.
– Дашенька, – сказала вахтёрша. – А это кто?
– Это гость, Анна Викторовна. Музыкант. Я её проведу.
– Нужно записать.
– Я запишу.
– А кот у меня сегодня капризный, – сообщила вахтёрша. – Не стал есть. Думает, что пост.
– Фагот всегда думает, что пост, – сказала Даша. Она протянула руку, и кот, не меняя выражения морды, с достоинством перекочевал к ней на плечо. – Идёмте.
Они вошли. Узкий, тёмный коридор, пахнущий сыростью, лаком и старыми книгами, вёл к лестнице, и на повороте, у столика, на котором лежала толстая тетрадь в коленкоровом переплёте с надписью «Журнал посещений», Даша остановилась. Взяла карандаш на верёвочке, быстро и чётко вписала: «15.04.2025. 10.03. Гость: Миронова В. С. Сопровождающий: Рябинина Д. Н. Цель: ознакомление с мастерской». Подовинула тетрадь. Варвара расписалась ниже. В нескольких строчках выше стояли другие записи, размашистые, торопливые: «Белов А. И. 8.40», «Куприянова Н. З. 8.55», «Ланской К. А. 9.10».
– Все приходят до десяти, – сказала Даша. – Ланской раньше всех. Он живёт рядом, на Конюшенной.
– А вы?
– Я с девяти. Но по средам Марина разрешает прийти позже. – Она выпрямилась, и по лицу её прошла тень, будто ей самой было неприятно говорить о себе. – Пойдёмте, пока Анна Викторовна не начала рассказывать про свою племянницу. Она у неё, оказывается, играет на балалайке.
Мастерская занимала бывшую столовую на первом этаже, длинную, светлую комнату с тремя высокими окнами на Мойку и потолком, под которым висела лепная гирлянда из лавровых листьев. Сквозь стёкла лился бледный рассеянный свет, и в нём, как в аквариуме, плавала пыль. Вдоль стен стояли рабочие столы, массивные, из потемневшего дуба, застеленные белой бумагой, и на каждом лежало что-то, закрытое тканью: лютня с отломанным грифом, гитара без струн, виолончельная дека, расколотая пополам, как арбуз. Пахло так, как Варвара не нюхала никогда, и запах этот сразу, с порога, ударил в голову: густая смесь лака, спирта, кроличьего клея, канифоли и свежей стружки, перебитая чем-то горьковатым, смолистым, тёплым, как запах церковных свечей.
У окна, спиной к ним, стояла женщина в тёмно-зелёном рабочем халате и склонялась над столом, на котором лежал маленький деревянный предмет, похожий на скрипичную подставку. Волосы у неё были собраны в тугой тёмный узел, из которого выбивались седые пряди, плечи сутулые, и руки, державшие длинную кисточку и стеклянную палочку, двигались медленно, осторожно, с той особой точностью, какая бывает только у людей, привыкших не дышать над хрупким. Услышав шаги, она не обернулась.
– Марина, – сказала Даша. – Это Варвара Сергеевна.
– Здравствуйте, – сказала женщина, не поднимая головы. – Ничего не трогайте и не дышите на лак.
– Я не дышу.
– Тогда проходите.
Она подняла голову. Лицо у неё оказалось неожиданно молодое, сорока одного года, узкое, смуглое, с тёмными усталыми глазами и глубокой складкой между бровей, и на нём застыло такое выражение, какое бывает у людей, много лет смотрящих в одну точку и привыкших, что их не замечают. Руки в тонких нитриловых перчатках были обожжены у запястий: красные, местами шелушащиеся пятна, оставленные, видимо, кислотами и растворителями. Она улыбнулась. Не губами, а глазами, чуть-чуть, как улыбаются на похоронах знакомым.
– Одинцова, – сказала она. – Реставратор. Дашенька вам расскажет, что у нас тут как. Если что, у меня термос. С чаем. Без лимона.
– Спасибо.
– Витя! – крикнула Марина в сторону дальнего стола. – Витя, ты куда пропал?
Из-за стеллажа, заставленного банками, показалась вихрастая голова. Парень лет двадцати восьми, высокий, тощий, с тонкой шеей, торчащей из воротника синей рабочей куртки, в круглых очках с толстыми стёклами и с пробиркой в руке, быстро-быстро заморгал. Лицо у него стало красным, как редиска.
– Я... я здесь, Мари... Марина Сергеевна, – сказал он. – Я р-растворитель... смотрел.
– Это Витя, – сказала Даша. – Виктор Гущин. Аспирант, ведёт нашу систему. Лучший хомик в музее. Заикается только при Марине.
– Д-даша!
– Я шучу, Витя. Это Варвара Сергеевна. Она музыкант.
– П-приятно, – сказал Виктор, и пробирка в его руке чуть звякнула о палец. – Я ч-чай... если хотите...
Марина вернулась к своей работе, не поднимая глаз, и Варвара заметила, как у парня, провожавшего её взглядом, вытянулось лицо, а в блеске стёкол мелькнуло что-то такое тоскливое и безнадёжное, что она отвела глаза.
– Хранилище, – коротко сказала Даша. – Пойдёмте.
Они спустились по узкой каменной лестнице, которая начиналась за дверью в конце мастерской. Лестница была крутая, винтовая, из серого известняка, и каждая ступень, истёртая посередине до блеска, отзывалась под ногой гулким звуком. Чугунные перила, холодные, мокрые от сырости, шли вдоль стены, и на повороте, в нише, горела тусклая лампочка в проволочном колпаке. Варвара считала, как всегда. Двадцать две ступени. На седьмой, чуть ниже поворота, камень немного шатался, и Даша, не оборачиваясь, сказала: «Осторожно, седьмая. Ланской её уже год собирается закрепить».
Внизу была дверь. Серая, стальная, тяжёлая, с прорезью для карточки и крохотным зелёным индикатором. Даша достала из кармана пластиковый прямоугольник на шнурке, поднесла к панели, и индикатор мигнул красным.
– У меня гостевая, – сказала она. – Вход только с Мариной. Марина!
Марина, спускавшаяся следом, достала из кармана халата вторую карточку и приложила к панели. Замок щёлкнул, красный огонёк сменился зелёным, и дверь медленно, тяжело, с мягким сипением, отъехала в сторону. Изнутри пахнуло холодом. Не уличным, а ровным, сухим, чистым, как в больнице, и сразу следом тихо, непрерывно, на одной ноте, загудела система климат-контроля: густой, низкий, почти басовый звук, похожий на гул далёкого самолёта. Над дверью, на экране, горели цифры: «+18°. 50 %».
– Сюда, – сказала Даша. – Малое хранилище номер два. Это его место.
Помещение оказалось длинным, с низким сводчатым потолком, и вдоль стен, на металлических стеллажах, стояли футляры, ящики, коробки, ряды замотанных в плёнку инструментов, и над каждым висела бирка с номером. Свет шёл ровный, холодный, от длинных ламп под потолком, и в нём всё казалось вырезанным из белой бумаги. Пол был устлан серым линолеумом, на котором не оставалось ни пылинки. В самой глубине, в дальнем конце, на низкой подставке с колёсиками, под белой простынёй стояло что-то длинное и узкое, и от него исходило ощущение присутствия, как от спящего человека.
Даша остановилась, не доходя трёх шагов.
– Подождите, – сказала она. – Я сниму.
Она подошла, взяла простыню за уголки двумя пальцами и очень медленно, как снимают повязку с раны, стянула. Ткань упала на пол мягкой волной.
Клавесин был не похож ни на что.Варвара ожидала нарядной, позолоченной, музейной вещи, вроде тех, что выставляют в витринах дворцов, а перед ней стоял инструмент строгий и тихий, как старая монахиня. Корпус длинный, суженный к хвосту, тёмный, цвета старого кипариса, с тонкими золотыми линиями вдоль края, и на боках, едва различимые под слоем потемневшего лака, угадывались расписные медальоны: пастухи, овцы, развалины. Ножки тонкие, резные, лёгкие, как у лани. Крышка была закрыта. На ней, поверх коричневого лака, шли длинные, густые трещины, как на старой иконе, образуя узор из неправильных многоугольников, и в этой паутине, в тусклом свете ламп, мерцало что-то золотое, едва видное, как вода на дне колодца.
– Алессандро Бенедетти, – сказала Даша. Голос её вдруг изменился. Сухая, резкая интонация ушла, и на её место пришла другая, тихая, быстрая, почти шёпот. – Венеция, тысяча семьсот сорок шестой. Один мануал, два регистра по восемь футов, кипарис, дека из ели. В семьдесят первом его купил для домашнего театра князь Ратнев. Вот этот самый дом. Он тогда стоял у них в зале с зеркалами. Потом революция, потом музей. Мы его вернули на место сорок лет назад, и теперь он стоит в доме, где жил. Родился он в Венеции, но душа, – она запнулась, смутилась и поправилась, – ну, то есть жизнь.
– Душа?
– Я так не говорю обычно. – Она покраснела. – Просто когда на него смотришь, перестаёшь быть сухой.
Варвара подошла ближе. На сантиметр, потом на два. Деревянный корпус, при дневном свете, наверное, казавшийся серым, под люминесцентными лампами светился тёмным медовым теплом, и в трещинах лака, если присмотреться, проступали тончайшие, как волос, золотые прожилки. Она не решалась дотронуться.
– Можно, – сказала Даша. – Только в перчатках. Вон там, в коробке.
Она надела тонкие нитриловые перчатки, которые Даша достала из жестяной банки, и осторожно, подушечками двух пальцев, коснулась борта. Дерево было тёплое. Это удивило её больше всего: тёплое, как кожа, хотя в хранилище стояло восемнадцать градусов.
– Это лак, – сказала Даша. – Он живёт. Он стареет, темнеет, трескается, но не умирает. Когда я чищу, я чувствую, как он дышит. Вот, смотрите.
Она взяла со стола маленький стеклянный флакон, ватную палочку на тонкой деревянной ножке, окунула её в бесцветную жидкость, и, придвинувшись к боку клавесина, у самого нижнего края, где коричневый лак переходил в золотую линию, осторожно, медленно, едва прикасаясь, провела палочкой по поверхности. Раз. Два. Три. Круговыми движениями, на участке не больше монеты. Серая плёнка грязи сошла, и из-под неё, как из-под воды, проступил цвет.
Варвара ахнула. Она не хотела, звук вырвался сам.
Это был синий. Не тёмно-коричневый, как весь корпус, а чистый, глубокий, ясный синий цвет вечернего неба, цвет, который пишут в итальянских фресках, и на нём, мелкими золотыми мазками, как нарисованные ребёнком, сидели три крошечные птицы. Птички с красными клювиками, тонкие, живые, словно только что порхнули на ветку. Круглое окошко размером в два сантиметра, прорезанное в толще лака, сияло, как драгоценность в тёмной шкатулке.
– Это было под ним, – сказала Даша. – Триста лет под слоем коричневой грязи. Потом, в девятнадцатом веке, кто-то покрыл всё тёмным лаком, чтобы «приличнее». Мы убираем. Медленно. Одно окошко в день, больше нельзя, а то растворитель повредит дерево. Я уже вычистила семь. Это восьмое.
– Господи, – сказала Варвара.
– Да?
– Красиво.
– Нет, – сказала Даша. – Красиво это когда нарисовано. А это... – Она остановилась, подбирая слово. – Это правда. Знаете, что самое трудное в реставрации? Не убрать грязь. Это умеет любой. Самое трудное, не добавить. Когда убираешь лак, перед тобой появляется то, что было. А потом тебе хочется подправить, чтобы стало красивее. Подрисовать птичку, подкрасить синий. И нельзя. Потому что тогда ты перестаёшь реставрировать и начинаешь врать. Нужно убрать лишнее и оставить то, что есть, даже если оно не очень красиво.
Она говорила быстро, горячо, с блестящими глазами, и в голосе не осталось ничего колючего. Она стояла, прижимая к груди ватную палочку, и вокруг неё, в ровном холодном свете хранилища, пахло спиртом и старым деревом. Варвара смотрела на неё и вдруг ясно поняла, чего ей не хватало все эти дни. Не поддержки, не совета, не слов. Ей не хватало вот такого: чужой страсти, горящей так ярко, что от неё становилось тепло. Она не заметила, когда улыбнулась.
– Вы счастливая, – сказала она.
– Что?
– Вы любите то, что делаете.
– Это не счастье, – сказала Даша. – Это зависимость.
– Одно и то же.
– Нет. – Она повернулась к клавесину. – Но близко.
Они стояли рядом, молча, и клавесин перед ними дремал в своём ровном холодном свете. Гудела система климат-контроля. Где-то в потолке, глубоко в трубах, тихо, мерно, как метроном, стучала капля. Даша положила палочку на стол, сняла перчатки, и руки у неё, как заметила Варвара, были такие же, как у отца: широкие, красные, с белыми шрамами на пальцах, и с той особой спокойной силой, которая бывает только у людей, привыкших делать трудное.
– Хотите услышать? – спросила она.
– Что?
– Его. Одну ноту. Мне разрешают раз в неделю, чтобы слышать, как стареет дерево. Только тихо. И никому не говорите.
Она подошла к инструменту, откинула лёгкую войлочную полосу, закрывавшую клавиши, и подняла крышку. Клавиши оказались не белыми и чёрными, а наоборот: чёрными из эбенового дерева и белыми с жёлтой костяной полоской. Варвара наклонилась. Под самой крышкой, с внутренней стороны, шла надпись, вырезанная тонкой золотой линией, потемневшей от времени. Латинские буквы, мелкие, плавные, на ленте, обвитой вокруг веточки лавра.
– «Tacendo loquor», – прочла она вслух.
– Это девиз, – сказала Даша. – «Молча говорю». Мы не знаем, чей. Бенедетти или Ратнева. Мне кажется, Бенедетти. Он делал так: молчание, которое звучит.
– «Молча говорю».
– Красиво?
– Страшно, – сказала Варвара. – Это про меня.
Даша не ответила. Она положила палец на одну из клавиш, левее середины, нажала медленно, почти не касаясь, так, как нажимают на что-то хрупкое, и внутри инструмента, где-то глубоко под декой, тихо, тонко, сухо вздрогнула струна. Звук был маленький и прозрачный, как капля, упавшая на стеклянное блюдце. Он повис в холодном воздухе хранилища, дрожал, затухая, и в его тающем серебряном хвосте, в самых верхних обертонах, звенело что-то, чего Варвара никогда не слышала ни от рояля, ни от клавесинов в оркестровой яме: старость. Старость, которая не умерла, а просто сменила тембр.
– Ре, – сказала она тихо. – Нет. Ре-бемоль. Чуть ниже.
– Это ре-бемоль, – сказала Даша медленно. – Вы правы. В сорок шестом они строили на четыреста пятнадцать, а не на четыреста сорок. То есть ля у них была ниже. Поэтому и ре-бемоль звучит ниже. Откуда вы знаете?
– Не знаю. Слышу.
– Папа говорил, что вы слышите. Я думала, он преувеличивает.
– Он преувеличивает во всём, – сказала Варвара. – Кроме носков.
Даша вдруг тихо, коротко засмеялась. Это был первый её настоящий смех за всё время, ломкий, чуть хриплый, вырвавшийся сам, и от него лицо, до сих пор напряжённое и острое, смягчилось, стало молодым, чуть растерянным, чуть детским. Она закрыла клавиатуру, опустила крышку и накрыла клавесин простынёй, бережно, как укрывают спящего.
– Есть ещё одна вещь, – сказала она. – Про которую я не должна говорить.
– Тогда не говорите.
– Нет. Я хочу. Вы слышите, значит, поймёте. – Она наклонилась, провела рукой по крышке. – Видите, вот здесь? Внутренняя сторона. Я измеряла. Она короче внешней на три сантиметра. Ланской говорит, что это усадка. Дерево сохнет. Но я смотрела чертежи, и в Венеции в сорок шестом так не делали. Крышки делали ровно. Усадка так не бывает. У дерева сохнет вдоль волокон, а не поперёк.
– Что это значит?
– Не знаю. – Она выпрямилась. – Может быть, ничего. Может, мастер ошибся. Но я думаю, что там что-то есть. Внутри. Только Ланской меня не слушает. Говорит: «Дарья, вы на практике, а не в Лувре». – Она сжала губы. – Если бы я хоть раз осталась с ним одна ночью, с лупой и тонким щупом...
– Даша.
– Я знаю. Нельзя. – Она вздохнула. – Идёмте.
Они поднялись по двадцати двум ступеням. На седьмой Даша ещё раз сказала: «Осторожно». В мастерской Марина по-прежнему склонялась над маленькой подставкой, а Виктор Гущин, красный, с пробиркой, делал вид, что смотрит на реактивы. Кот Фагот, взобравшись на стол, сидел на подоконнике и, не мигая, наблюдал за чайками. За окном моросило. Тихо, ровно, мелко, как будто на стекло сыпали сахарную пудру.
На крыльце, на выходе, под козырьком чёрного хода, они остановились. Даша достала термос, налила в крышку чаю, протянула. Чай был крепкий, с мятой и липой, и у Варвары на секунду перехватило горло: так пахло в рубке «Герды». Она отпила и вернула.
– Это папин, – сказала Даша. – Я у него взяла. Он всем наливает такой.

