
Полная версия:
Вторая партия. Реставратор тишины
– Ни одной?
– Ни единой. Его произведения исчезли после пожара в усадьбе Ратневых в девяносто седьмом. Остались только упоминания. «Ильин, Фёдор. Сонаты для клавесина. Рукопись утрачена». Это, знаете ли, одна из самых больших загадок русской музыки. Вы не слышали?
– Нет.
– Жаль. – Он отпил чай. – Я собираю такие вещи. Утраченное. Это моя слабость.
– Эдгар Мартынович, – сказал Ланской. Голос был ровный, спокойный, без жёсткости. – Вы же знаете, что рукописи утрачены.
– Я знаю то, что написано в литературе. – Скопин поставил чашку. – Но написано, как вы понимаете, не всё.
Тишина за столом стала плотной, звенящей. Нина Захаровна опустила глаза. Белов беспокойно заёрзал. Варвара, сидевшая рядом, увидела, как пальцы старушки, лежавшие на коленях, медленно, почти незаметно сжались в кулак, и тут же разжались. Ланской смотрел на коллекционера, не мигая.
– Если бы в этом доме что-то и было, – сказал он, – оно принадлежало бы музею. Не вам.
– Конечно.
– Тем более не мне.
– Я никогда не говорил, что вам.
– Значит, мы договорились.
– Безусловно.
Они посмотрели друг на друга. Потом Скопин улыбнулся, мягко, чуть печально, и поднял чашку. Ланской кивнул. Белов, весь в поту, с облегчением вздохнул и принялся разливать варенье.
Варвара смотрела на них и слышала: где-то в глубине этого мирного чаепития, под тихим звоном ложечек, звучала вторая тема, глухая, подспудная, как бас в органной фуге. Она не знала, о чём. Но знала, что слышит.
– Вы играете сегодня? – шепнула ей Даша, наклонившись.
– Нет. Завтра.
– Тогда вы свободны. Пойдёмте, я покажу вам дом.
Они вышли в анфиладу. В первом зале было совсем темно: окна здесь выходили на двор, куда не доходили даже сумерки, и в мокрых стёклах отражались только размытые огоньки. Даша включила тусклую лампу над витриной с гуслями, и в её свете струны на старинных инструментах вспыхнули, как тонкие серебряные нити. Они шли по паркету, который скрипел под ногами, как половицы в деревенской избе, мимо витрин, мимо гитар, мимо труб. Даша рассказывала: в этой гитаре четыре отпечатка пальцев мастера на внутренней деке, их нашли при реставрации; в этой волынке в мешке нашли записку, зашитую в шов, с надписью «Мария, прости»; в этой скрипке дыра в боку, пробитая в блокаду, когда осколок попал в витрину, и никто не решился её заделывать, потому что «это тоже её биография».
– Вы всё знаете, – сказала Варвара.
– Я не всё. – Даша остановилась перед маленькой витриной с лютней. – Я знаю то, что можно увидеть. Для этого нужно только смотреть. Не на красоту. На швы.
– Как тебя Ланской терпит?
– Не терпит. Он меня учит. Просто никогда не скажет. – Она усмехнулась. – Знаете, что он мне сказал в первый день? «Дарья Николаевна, у вас дрожат руки». Я сказала: «От волнения». Он сказал: «Это не волнение. Это страх. Бойтесь, но работайте». – Она помолчала. – Мне это очень помогло.
– Он хороший учитель.
– Он хороший реставратор. Учитель разный. – Она посмотрела на Варвару. – Марина говорит, что он присваивает чужие идеи. Не всегда, но бывает. Она в музее десять лет. Придумала метод для очистки эбонита, а в отчёте написано «Ланской К. А.». Она не жаловалась. Только курить стала по ночам.
– Она курит?
– В подвале. Думает, никто не знает. – Даша вздохнула. – А Витя в неё влюблён. Все знают, кроме неё. Он, бедный, не может нормально говорить. Я ему сказала: пригласи на кофе. Он сказал: «Н-не могу, она старше». Я сказала: «Ей сорок один, тебе двадцать восемь, это тринадцать лет, не тридцать». Он сказал: «Это в-всё равно». Дурак.
Варвара засмеялась. Даша хмыкнула, и в уголке рта у неё мелькнула та самая тень.
В конце анфилады, за поворотом, где коридор сужался, виднелась низкая белая дверь с табличкой «Фонд. Посторонним вход воспрещён». Рядом, на стене, висел щиток с электронной панелью и маленьким экраном, на котором мигали зелёные цифры. Даша остановилась.
– Это кабинет Нины Захаровны, – сказала она. – Здесь у неё реестры. Карточки хранятся в сейфе. Вот. – Она показала на экран. – Видите? Четырнадцать зелёных точек. Это активные карточки. Одна красная.
Варвара присмотрелась. Среди ровного ряда зелёных огоньков действительно горел один красный, в самом конце, подписанный «№14».
– Потерялась, – сказала Даша. – В марте. Это запасная карточка Ланского. Нина Захаровна говорит, что она ему выдала, а он потерял. Ланской говорит, что вернул. Ругались две недели. Белов их мирил. Карточку заблокировали, а новую так и не выдали, потому что Белов решил, что хватит одной. Теперь у Ланского только основная.
– Её могли найти.
– Могли. Но никто не пользовался. Система регистрирует каждый вход. Если бы кто-то вошёл с ней, мы бы знали.
– Могли заблокировать, а она работает?
– Нет. Заблокирована полностью. – Даша пожала плечами. – Просто красная лампочка – это напоминание. Нина Захаровна её не снимает. Говорит: «Пусть горит. Чтобы все помнили».
Они постояли, глядя на красный огонёк. Из-за двери, из кабинета, тихо, чуть слышно, послышалось шуршание: Нина Захаровна, видимо, вернулась к себе. Потом скрипнуло кресло.
– Пойдёмте, – сказала Даша. – Вам пора. Ольга Марковна, наверное, ужин приготовила.
Они вернулись в пятый зал за курткой. Чаепитие заканчивалось. Скопин, уже в тёмном плаще и шляпе, пожимал руку Белову, которому, судя по лицу, предстоял тяжёлый вечер объяснений с кем-то, кто, видимо, ждал его на другом конце города. Нина Захаровна, у окна, застёгивала кардиган. Марина с Виктором ушли. Ланской стоял у камина спиной ко всем, глядя в огонь, и в позе его, прямой, напряжённой, как у человека, несущего что-то слишком тяжёлое, чувствовалась усталость.
Скопин, проходя мимо, остановился.
– Кирилл, – сказал он негромко, так, что слышали только те, кто стоял рядом. – Вы обещали.
– Я ничего не обещал, Эдгар Мартынович.
– Консультации...
– Были консультации.
– Я заплатил.
– За время. Не за то, что вы просите.
Скопин помолчал. Лицо его оставалось любезным, улыбка не сходила, но светлые глаза чуть потемнели.
– Мы поговорим позже, – сказал он.
– Как хотите.
– До свидания, Кирилл.
– До свидания.
Он ушёл. Дверь за ним закрылась без звука, и в зале, пахнувшем воском и вареньем, наступила та особая тишина, которая бывает после отъезда нежеланных гостей. Белов, шумно выдохнув, тяжело опустился на кушетку и достал платок. «Господи, – пробормотал он. – Господи». Нина Захаровна медленно, с трудом, поднялась, оперлась на палку и, не говоря ни слова, ушла к себе.
Ланской обернулся. Он стоял у камина, высокий, прямой, с лицом, на котором уже не было ни насмешки, ни надменности, только усталость, глубокая, тёмная, как тень в колодце. Взгляд его скользнул по залу, по свечам, по недопитым чашкам и остановился на Варваре, которая надевала куртку.
– Варвара Сергеевна, – сказал он.
– Да.
– Подойдите на минуту.
Она подошла. Он смотрел на неё внимательно, пристально, как смотрят на инструмент перед настройкой, и в карих глазах, при свете камина, блестели золотые точки.
– Вы слышите, – сказал он тихо. – Дашенька мне сказала. Не просто слух. Вы слышите то, что за звуком.
– Не знаю.
– Знаете. Я видел вас сегодня. Вы слушали нас с Эдгаром так, как слушают двоих, которые говорят не то, что думают. – Он усмехнулся, коротко, сухо. – Не отрицайте. Я не обижусь. Это тоже профессия.
– Мне просто интересно.
– Конечно. – Он помолчал. Потом, сделав неожиданный шаг ближе, понизил голос так, что она едва расслышала: – Завтра у вас прослушивание?
– Откуда вы...
– Даша. Она ничего не скрывает, кроме того, что надо. Хорошо играйте. А потом, в пятницу, приходите. Утром. К девяти. Я проведу вас сам. Покажу вам то, что нельзя показывать.
– Что?
– Не вслух, – сказал он. – Сначала сыграйте. Мне нужно, чтобы вы пришли с чистой головой. И с чистыми ушами.
– Кирилл Андреевич...
– Реставратор тишины, – произнёс он и вдруг улыбнулся, очень тепло, по-человечески, и на секунду стало видно, что ему не пятьдесят девять, а тридцать, и что он когда-то мечтал о чём-то совсем другом. – Это красиво звучит, правда? Я сам придумал. Но на самом деле это просто человек, который знает, как важно вовремя замолчать.
Он слегка поклонился.
– В пятницу. Девять утра. Чёрный ход. Дашенька проведёт.
– Хорошо.
– Прекрасно.
Он отвернулся к камину. Огонь горел ровно, ярко, и в нём плясали синеватые язычки, и по стенам зала, по высоким окнам, по золотым рамам с потемневшими картинами бегали тёплые, мягкие, тревожные тени. За окном моросил дождь. Капало с карниза в ведро: кап, кап, кап. Варвара вышла в коридор, где её ждала Даша, и они молча, не глядя друг на друга, спустились по парадной лестнице под розовыми амурами, один из которых по-прежнему держал в руках рогатку.
У подъезда, на крыльце, всё ещё сидел Фагот. Блюдце с молоком опустело, и кот, свернувшись клубком, спал, подставив мокрую спину дождю. Вахтёрша Анна Викторовна, увидев их, вышла из-под козырька с огромным зонтом и сказала: «Идите осторожнее, на набережной скользко». Они вышли. Мойка внизу текла тёмная, полная дождя, и по ней, как по чёрному зеркалу, скользили огни фонарей.
– Что он вам сказал? – спросила Даша.
– Что покажет что-то. В пятницу.
– Он мне тоже обещал. Полгода. – Она шла, сунув руки в карманы, глядя себе под ноги. – Странно. Он никогда никому ничего не обещает.
– Может быть, торопится.
– Может быть. – Даша остановилась на углу, у мостика. – Варвара Сергеевна. Вы услышали?
– Что?
– Что-то. Там, в зале. Вы побледнели.
Варвара не сразу ответила. В ушах ещё звенело, чисто и тонко, как от прикосновения к хрустальному бокалу, то, что она слышала в голосе Ланского, когда он сказал «Не всё, что ценно, надо показывать». Не фальшь. Страх. Он боялся. Не Скопина, не Белова, не потери места. Он боялся чего-то, что стояло за его спиной в четвёртом зале, под тёмным лаком и тонкой золотой лентой, и это что-то он берёг, как берегут спящего ребёнка.
– Он знает, что в клавесине что-то есть, – сказала она.
– Я тоже думаю.
– И он боится, что кто-то узнает.
– Скопин.
– Или не только.
Даша кивнула. Они стояли на углу, под фонарём, и дождь тихо, мелко, как пудра, оседал на жёлтом плаще. Мимо проехал велосипедист, обдав их брызгами. Где-то над рекой закричали чайки.
– Идите спать, – сказала Даша. – Вам завтра играть.
– Ты тоже.
– Я никогда не сплю перед важными днями.
– Это значит, что у тебя завтра важный день?
– Нет, – сказала Даша. – У вас.
Она повернулась и пошла по мосту, быстро, размашисто, жёлтое пятно её плаща качалось над чёрной водой, как фонарик. Варвара смотрела ей вслед, пока она не исчезла за углом. Потом достала из кармана конфету, ту, мятную, развернула и положила в рот. Холодная, острая сладость растеклась по языку. Над головой в ветвях старого тополя, ещё голого, мокрого, сидели две вороны, и одна, склонив голову набок, смотрела на неё внимательно, чёрным блестящим глазом.
– Что? – спросила она вслух. – Тоже слушаете?
Ворона ничего не ответила. Но откуда-то из-за Мойки, из-за домов, издалека, донёсся глухой ровный удар колокола: на какой-то церкви, готовящейся к Пасхе, отбивали вечерню. Она посчитала. Раз. Два. Три. Не шестьдесят в минуту, чуть медленнее. Она остановилась и впервые за весь день, а может быть, за всю неделю, не стала считать. Просто слушала, как над городом, над мокрыми крышами, над тёмной водой, колокол отзванивает время, которого у неё было достаточно.
Глава 4
Лёд на Малой Невке пошёл в четыре утра. Варвара лежала под лоскутным одеялом с открытыми глазами и услышала это раньше, чем поняла, что слышит: сначала далёкий глухой скрежет, как будто за окном двигали шкаф размером с дом, потом сухой короткий треск, потом долгий вздох воды, которая принимала на себя то, что на неё положили зимой. Скрипка на стене, та, что с надписью «Ленинград, 1953», отозвалась тонким звоном, еле различимым, и Варвара подумала, что скрипка тоже не спит.
Она пролежала так до шести, слушая, как лёд ломается и уходит. Потом встала, умылась ледяной водой, натянула чёрные брюки и белую блузку, которая лежала в чемодане завёрнутая в полотенце, и достала из кармана куртки красные шерстяные носки с оленями. Некоторое время она держала их в руках. Подарок Тамары, забытый на трубе, привезённый через метель человеком с обмороженными пальцами. Под брюками их никто не увидит. Она надела.
– Что у тебя на ногах? – спросила Ольга Марковна из дверей кухни.
– Ничего.
– Красное, – сказала Ольга Марковна. – С рогами.
– Это для уверенности.
– А. – Она кивнула без малейшего удивления, как кивают, когда слышат правильный ответ. – Эмилия Карловна тебе велела?
– Откуда вы знаете?
– Я её три раза слышала по телефону. Она сказала про платье. Мне хватило. Идите есть кашу.
На кухне стояла тарелка манной каши с комочком масла посередине и стакан чая в подстаканнике. Варвара села, посмотрела на кашу, потом на хозяйку, которая устроилась напротив с алюминиевой кружкой и незажжённой папиросой.
– Я не ем перед выступлением.
– Ешь. Пустой желудок слышен в нижнем регистре.
– Это неправда.
– Это правда. Я сорок лет слушала виолончелистов, которые отказывались завтракать. Они играли как голодные. – Ольга Марковна подвинула к ней ложку. – Ешь, и я скажу тебе то, что должна.
Варвара ела. Каша была густая, чуть пересоленная, с корочкой на краях тарелки, и от первых ложек по телу разошлось то особое сонное тепло, какое бывает после ночи на вокзале. Ольга Марковна молчала, пока она не доела.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

