Египетские ночи. Роман

Из-за колонны пленных, все еще неподвижно томившихся на улице, выплыли — не одна за другой, а разом, — полдюжины молодых цыганок с бурлившими у них в ногах, висевшими на их согнутых руках детьми. Высокие и тонкие, как жирафы, они уже шли впереди колонны пленных, и те, очнувшись от томления, смотрели им вслед, на узкие, просвечивающие в низких лучах солнца легкие юбки.

Первая цыганка, низколобая, с пепельно-смуглым лицом, крикнула певуче офицеру:

— Пан молодой, позвольте погадать на щастье, на удачу-долю вашу, трофеев нагадать и возвращенье скорое.

Другие, еще ее моложе, заклубились вокруг казаков, схватили их за руки, гомоня тихо и уважительно, но настойчиво. Но урядник перебил их:

— Идите, идите, какую долю вы мне пригадаете, мне бабушка в станице судьбу какую хочешь сотворит. Уже все наколдовала.

— Грех, грех, молодой, — обернулась первая цыганка. — Судьбу не сотворишь, ее знать надо, знать. Судьба от Бога.

— Иди им гадай про судьбу. Им пригодится тут в плену жариться.

Молодой робкий казак протянул медную монету девочке-цыганке с двумя редкими косичками, пока мать ее — казалось, немногим ее старше, — наговаривала ему что-то в ухо, отводя в сторону, глядя дымчатыми горячими глазами то ему в глаза, то на ладонь.

Казачка положила руку с кольцом на крыло пролетки, и старшая цыганка заметила ее движение, мгновенно подошла к ней:

— Госпожа моя хорошая. Раскрасавица-голубка молодая, — начала она.

— Не говори ничего, так прими. — Она подала уже вынутую тяжелую монету в пухлую, не по лицу и фигуре, руку цыганки. — Сердце болит у тебя? — добавила она, глядя на эту руку.

Цыганка вдруг смутилась. Но скоро нашлась.

— Вот сейчас только заболело о них. — Она махнула рукой на пленных. — Вот кого только видала, но твой цел придет, не убивайся. Все как есть говорю.

Ссаженная матерью с колен девочка сидела с ней рядом и глядела на темное лицо цыганки, на подошедшего к пролетке цыганенка — сама почти такая же смуглая, как они.

Офицер подошел к пролетке и, не глядя на цыганку, сказал казакам:

— Идите, а то фотография закроется.

Колонна впереди пришла в движение и начала вползать в «Арс», как будто затягиваемая вакуумом, созданным в нем.

Офицер вскочил в пролетку, взял девочку на руки и передал ее матери. Пыльнолицая цыганка, думая о чем-то своем, но кланяясь, отошла, облизывая странно алые на таком темном лице губы.

— Не сомневайся, госпожа моя расхорошая. — И она положила тяжелую серебряную монету за пазуху уверенным жестом, все кивая и не глядя на смеющегося в ее спину урядника.

Цыганки — разноцветная, гомонящая людская гирлянда — запылили вдаль по Думскому переулку, и редкие мещане, вышедшие из своих усадеб на улицу, глядели то на них, то на таких же чужих и карнавальных людей, исчезавших в черном и прохладном нутре «Арса». Серая змея им не виделась: вблизи они слышали разноречье говоров — славянских, мадьярских, немецких — и видели разноцветье мундиров, блуз, лиц. «Зеленые» тирольские стрелки, «синие» венгерцы, боснийские пехотинцы в почти черных кителях и фесках. Пехотинцев в серых блузах было больше всего, и они гомонили громче всех, предчувствуя постой и покой, снимая на пороге свои полевые кепи с давно увядшими веточками дуба.

* * *

«Пехота — главная сила армии. Способная сражаться на больших пространствах или на пятачке земли, защищаясь или нападая, пехота может успешно использовать свое оружие против любого врага, на любой местности, днем так же, как и ночью. Даже без поддержки других родов войск она решает исход битв и, если только верит в себя и имеет волю к победе, способна одержать победу над численно превосходящим ее противником. Пехоту, вступившую в бой, характеризуют железная стойкость в сочетании с грубой мощью, и они неизменно приводят ее к победе, несмотря на все препятствия и потери».

Боевой устав сухопутных войск Австро-Венгерской империи, 1911 год

* * *

Ближе к реке — дышать легче. Ближе к вечеру — тени темней, синей. А мир вокруг — выше лежащих на земле теней — еще сияет неистовым, бело-золотым, парусным сиянием. Блаженная уверенность установилась в природе: так, только так. Марево дня унесло западным ветром, и все линии и цвета определились в своей невинной самостийности: вот еще зеленые купы высоких тополей, вот синяя рябь воды, перекликающаяся с синевой песка там, где на него пала тень. А вот золото самого воздуха, самого света: перспективы улиц звенят золотым, ранним закатным пиром.

На южной границе города река делает легкий изгиб, как будто отступает ради того, чтобы больше усадеб выступило на высоком, почти гористом полуострове песка. Усадьбы первой линии, Береговой улицы, смотрят на воду, прямо из садов люди поднимаются на обрыв над рекой, но и те, кто живет глубже, в гуще других, не обделены тайными тропами к воде.

Из глубины каждого сада есть невидимый с улицы выход на внутренний, закрытый невысокими дощатыми заборами проулок: через эти проулки можно ночью выйти к реке «незнамо», тайно от других. Можно и днем. Можно, не выходя в переулок, пройти к соседу или соседке. Зимой там по колено снег, весной и осенью — грязь, а сейчас — тишина, тени калиток, редкие реплики из садов, где пьют чай.

На западе, за Телеграфным переулком, круча обрывается: новейший австрийский пивзавод, публичная баня, больше ничего. Посередине этот нарез земли рассекает Казарменный переулок, а к востоку — подъем еще дальше ввысь, и огромный Богородице-Рождественский собор. Сибирь долго строится в камне, и этот белый храм — дальнее, нередкое здесь, из-за странности течения времени, эхо наполеоновских войн, заграничных походов, французского ампира; врезанная в ландшафт победительная и рыцарская память Александра Благословенного. Круглый, с куполом-ротондой и опоясывающей здание колоннадой, он не стиснут ничем: далеко вокруг собора — пустота, внутренний двор, внутренний сад.

На пустую Соборную площадь входят и дальше идут по Троицкой улице четверо: штатский в черной паре, конвойный русский пехотинец и двое, которых они ведут, — австрийские лейтенант и рядовой. Они сворачивают в Казарменный переулок и поднимаются к реке. Двое пленных, да и их ленивый, неспешный конвоир, едва успевают за быстро идущим, спешащим чернобородым молодым человеком.

Наконец возле двухэтажного дома (первый этаж — каменный, второй — деревянный) они останавливаются на мгновение, и штатский входит в открытую дверь.

Крутая, с перилами, лестница, сделанная как будто на маленького, не совсем взрослого человека, по ней идет спешащий молодой человек; вот он остановился на площадке второго этажа, прежде чем войти в столовую, большую комнату с окнами «в два света» и обеденным столом, за которым сидит человек, закусывая и читая при этом газету, вытирая руки клетчатым красным платком. Это человек средних лет, в пенсне на мясистом носу, в атласной жилетке на белой рубашке.

— Здравствуйте, Сергей Владимирович!

Человек в пенсне посмотрел на входящего и бросил газету.

— А, здравствуйте, Петр Петрович.

— Извините, я без звонка. Поломка на линии, а дело срочное.

Сергей Владимирович встал, прошелся к окну, где стоял телефонный аппарат.

— Говорит два-шестнадцать, барышня.

— Да сломано, я говорю вам.

Хозяин дома разочарованно бросил трубку на рычаг.

— Пива хотите? Я сейчас с ипподрома. Там был смотр рысистых, скачки. — Он осушил половину стакана. — А неплохое пиво он сварил, австриец? Не повезло. Где они все, немцы, австрийцы наши?

— Не знаю. В тюремном замке, что ли. Интернированы. Я к вам по другому делу.

— А? Что?

Задав вопрос, хозяин уже подходил к буфету, доставал оттуда еще одну бутылку.

— Хотите?

— Не откажусь, наверное. Пешком шли от «Арса».

— Что так?

— Я к вам привел двух австрийцев.

Сергей Владимирович резко обернулся с бутылкой в руках.

— То есть как? — он поднял брови. — Каких австрийцев?

Гость вздохнул, как будто предвиденный им трудный разговор только сейчас и начался.

— В город прибыли пленные австро-венгерцы, в количестве трех тысяч нижних чинов и двадцати пяти офицеров. Солдат мы порастолкали, куда могли, кинотеатры, театры, даже гимназию мужскую потеснили, а офицеров предписано разместить по частным квартирам. С согласия хозяев, конечно. — Гость тяжело вздохнул. Взял уже налитый для него хозяином стакан пива, отпил. — Немцев разобрали наши местные немцы, ну, наши подданные, а я ищу место одному славянину. — Голос гостя совсем упал. — Офицеры получать будут десять рублей от казны, из них оплачивать свой стол, услуги своего же денщика.

Сергей Владимирович выглянул в окно, вниз.

— Да вот, это они там стоят.

Не отрываясь, длительно разглядывал их один, пока обреченно пил пиво другой. Он заговорил:

— Что я должен делать? Вы же видели, что в городе.

— Ничего не видел. Меня Тарабрин на машине вдоль реки привез. На ипподроме скачки были и прочее. Еще пришлось жеребца срочно оперировать. Разбился.

— Там везде они.

— Но не у меня, извините. — Насмотревшись, Сергей Владимирович отошел от окна. — Не у меня.

— Чеханков взял одного поляка. Внизу — тоже поляк. Правительство предлагает военнопленным славянского происхождения различные послабления…

— И не просите. То правительство…

— Если бы работал телефон, я позвонил бы вам. Но раз они здесь…

— Послушайте, Петр Петрович. Все понятно это. Надо им человеческое отношение. Славяне. Я отсюда вижу, что он поляк. Но у нас полгорода поляков, может быть, лучше к ним? У меня быт — дикий. Я неделями в степи. Я на ипподром приехал посмотреть скачки, мне и то пришлось… работать. Я к этому готовился? Я на это ехал? Нет.

— Я понимаю. Хотя бы накормите. Где я должен их спать устроить? У себя? Я женился месяц назад, и у меня невестка, жена брата, только что родила…

— Как, кстати, Валерий Петрович? — Хозяин закурил, раскинул портсигар перед гостем.

— Спасибо, нет настроения. Написал один раз, что отправляют в Пруссию, и всё — молчок.

— Пруссаки, да. Противник тяжелый. Но я все равно не могу. Почему вообще про меня вспомнили-то? У меня быт дикий, я вечно не дома, завтра уезжаю на юг с поездом лекции крестьянам по улучшению молочных пород скота читать. А там — осмотр гуртов и прочее. И вообще, как это помыслить даже — ставить военного в дом, где девица-гимназистка, без матери, и одна прислуга на всё про всё. Ее вот сейчас, в воскресенье, нет, даже самовар некому поставить. Нет, Петр Петрович дорогой…

Петр Петрович просто сидел, наслаждаясь покоем.

— Да я вас понимаю. Юлия Сергеевна…

— Даже не знаю где. — Сергей Владимирович махнул рукой, снял пенсне. — Вот так без жены.

— Сочувствую вам.

— На полном скаку, в расцвете, можно сказать.

Солнце ворвалось широко в западные окна — видимо, ветер отклонил листья рядом стоявшего дерева — и засияло на «диком быте»: новых бело-зеленых обоях, шелковом диване, скатерти в пол. Хозяин жил красиво, но — по крайней мере, в отсутствие прислуги, — порядка в его жилище не было, в самом деле: раскрытые книги валялись на диване, газета вихрилась на столе вместе с пустым блюдом, набитым раковой шелухой.

— Негде, Петр Петрович. Негде. Некому следить за ними. Даже во флигель не возьму. Да и готовить никакому денщику моя Дарья тут не даст, нет, исключается. Тут нужен какой-то отдельный дом, как бы флигель, но не такой сарай, как мой. Мой никакой проверки Красного Креста не выдержит.

Петр Петрович расхохотался внезапно.

— Проверка и вправду будет. В конце года вроде бы.

— Вот-вот. Еще успейте до зимы концентрационные лагеря для солдат построить, не век же им по театрам биться. И нам как-то надо жить.

— Война может кончиться к зиме, я читал.

— И я читал. А сараи на сотни человек будут строить, я и планы видел. Затянется все это. Затянется, похоже. — Сергей Владимирович подошел к окну. — А как лечить-то их будем? Тиф ведь начнется в этих скопищах. Я их лечить буду. Наряду со своими коровами и кобылами, иначе никак. Все в ход пойдем, от врачей до ветеринаров.

Петр Петрович снова прыснул, но потом поставил стакан на стол, погрустнел.

— Я почему к вам привел их? Хоть вы и порочите свой быт, все-таки у вас порядочная обстановка, европейская, да-да, и язык вы немецкий знаете…

— А знаете что? Давайте сейчас позвоним Тарабрину. Он тоже немецкий знает, а обстановка у него во сто крат моей лучше.

— По-моему, он неплохой, этот поляк. Понравился мне. Постоловский его фамилия.

— К себе он его тоже не возьмет, но в соседний-то со мной дом, а? — Сергей Владимирович подмигнул. — Он же все равно пустует. Почти что.

— Сударкин-то дом? Покойного Валентина Александровича?

— Ну да.

— А сама?

— Да этой Жозефине уже сто лет. Живет полюбовница брата на покое, будет он сильно считаться. Чем не решение? И городу помочь в таком форс-мажоре. А мне — мне не надо.

С улицы до них долетел смех. Смеялись молодые мужчины, перебивая взрывы хохота польскими фразами. Но скоро все смолкло.

* * *

От реки по переулку шли две девушки, близко держась друг друга. В темно-синих платьях, похожих на гимназические. Солнце — уже совсем низкое, бросалось на них, на все предметы с какой-то прощальной, но просветленной страстью: горело на волосах — светлых, гладких, убранных в косу, — одной девушки и темных, почти черных, — другой. Полыхало на белых манжетах: у черноволосой девушки они были маленькими и кружевными, а у светловолосой — широкими, лощеными, атласными. Они шли и улыбались, отводя от лиц налетевшую с порывом ветра паутину и пушистые, блестящие пряди. Темноволосая девушка бережно держала под руку свою подругу, как будто та была и по душе совсем другой, чем она, а розовое свечение ее кожи было не чем иным, как тоном фарфора.

Увидев стоявших у подъезда военных, они замедлили шаг. О чем-то переговорили коротко и переглянулись, но не рассмеялись, как они делали каждый раз, поглядев друг на друга, в начале аллеи.

Оба военных уже давно издалека смотрели на них и, продолжая говорить все тише и тише, ждали их приближения.

Наконец девушки подошли к открытой двери парадного.

Светловолосая девушка остановилась первой и посмотрела на обоих взглядом хозяйки, решающей о незнакомце: кто он?

Офицер приложил руку к своему киверу, его товарищ — к мятому кепи. У них были пыльные лица, покрытые, прежде пыли, еще и загаром. На серой форме выделялись пепельные нашивки и белые пуговицы. На земле лежали ранцы. Оружия при них не было. Они так и стояли, салютуя, ожидая чего-то. Наконец офицер опустил руку и снял кивер, пригладил волосы и улыбнулся.

Стоявший до сих пор в стороне солдат подошел ближе.

— Вот, пленные. Поляки.

— Юля, им, может быть, воды? — Темноволосая девушка первой нашлась, что сказать.

Офицер быстро посмотрел вновь на светловолосую девушку.

Она толкнула калитку в воротах — та не была затворена, и уже из двора сказала чистым, далеко разносящимся, высоким голосом:

— Заводите их сюда.

Она шла по двору к водонаборной бочке, рядом с которой лежал медный ковш.

Она подала ковш солдату.

— Вот, умыться дайте им. У нас по воскресеньям в доме прислуги нет.

На поверхности воды в бочке плавали мельчайшие звездочки, которые бросала стоявшая рядом береза.

— Только пить им не давайте, она не для питья. Для питья только речная вода у нас.

— Да я знаю, я здешний. — Это было слышно и по говору солдата, тягучей интонации, ставившей русские слова и звуки на неторопливую, монотонно-изменчивую, неуловимо восточную мелодию.

Он лил офицеру на руки, и тот умывался и пил одновременно, и когда расклонился, взглянул снова на ту, кого темноволосая девушка, стоявшая сейчас на краю двора, назвала Юлией.

Крылатые, тонко вырезанные ноздри у нее трепетали и казались как бы припудренными розовой пудрой, а нос с таким изяществом перетекал в широкий лоб, ровные брови; в лице и фигуре у нее была непрерывность линий, и даже то, что не было красиво — длинная линия щеки, вся породистая «долгота», незакругленность лица и фигуры, — было как исполнение одной-единственной мысли. Не мечты — лицо это было так определенно и в облаке юности, в витающем нимбе упорно разлетающихся волос; именно какой-то мысли — далекой и внезапно приблизившейся, капризной, своевольной и покорной лишь тому, кто эту мысль думает и никак не может додумать.

У девушки, стоявшей неподалеку от калитки, было лицо совсем другое: бледное, довольно пухлое, и главным в нем были глаза. Серые, не особенно большие, почти без блеска. Казалось, что они жили где-то еще кроме того предмета, на который смотрели; не отрешенность, не поволока в них были, а участие и внимание — такие полные, что человек казался спящим в видении, созерцающим что-то важное.

Она смотрела, как двое пленных смывают пот целодневного марша. У рядового — тяжелого, крупного брюнета — звякала фляжка, когда он наклонялся и расклонялся, окуная лицо в пригоршни воды.

— Спасибо вам. Меня зовут Ежи Постоловский. А вот, — он показал на рядового, — Лолек Заремба. Больше по-русски я ничего сказать без ошибок не могу.

Офицер заговорил звучно, сонорно, а в нем была та же фарфоровая вытянутость и физическая неплотность, что и в той, которую он благодарил. Волосы у него были мягкие, и их славянский шелк, отросший за месяц плена, наползал ему на уши, розовые, того же оттенка, что крылья носа у Юлии.

Как будто брат и сестра стояли друг напротив друга, и то, что языки друг друга они уже понимали как набор ошибок — распознаваемый, но каждый раз неожиданно-невероятный, — казалось тайной весточкой братства, переливом славянской прихоти. Капризный, изящный — по-польски «элегански», это так понятно.

Озерно-ореховые, бледные, с малахитовым отливом глаза его — большие, раскрытые створки миндаля — выделялись на шелушащемся от непрочного загара лице.

Из боковой двери дома во двор вышел Сергей Владимирович с медленно, сонно двигавшимся гостем.

— Ну что, уже расположились? — Он спрашивал у дочери, благодушно. И перешел на немецкий, быстро поводя глазами по лицам гостей: — Добро пожаловать, господа, прошу, там, в саду, закусите. — И вновь дочери: — Слава богу, отбился от этого счастья. Поужинают, и отправим их к Тарабриным. Дарья скоро придет, подаст им вечерять.

И, подумав о чем-то, он вдруг заметил темноволосую девушку.

— Здравствуйте, Ася. Как отец Иоанн?

— Здравствуйте. Спасибо. — Она посмотрела на подругу. — Мне пора, пока не стемнело. Мне еще сродного брата у Тарабриных нужно забрать, он целый день с ними.

Петр Петрович отделился, утомленно проговорил:

— Я провожу. Мне по пути. Столько хаоса в городе.

* * *

Union of the Siberian Cooperative Associations Limited

Акционерное общество СОЮЗЪ СИБИРСКИХ КООПЕРАТИВНЫХ ТОВАРИЩЕСТВ

Адрес Правления:

New Siberia Chambers, London Bridge, London, S. E.

Телеграфный: Sojusiber, London.

Общество основано 17 декабря 1912 года в Лондоне с капиталом 105,000 фунтов стерлингов или 1,050,000 руб., и имеет целью сбывать вырабатываемые кооперативными организациями России продукты сельскаго хозяйства в Западной Европе и в Великобритании, где общество имеет свои отделения и представителей.

Общество принимает на себя посредничество при сбыте вышеуказанных продуктов на комиссионных началах, при чем выдает авансы на отправленные продукты в размере по соглашению.

Кооперативныя учреждения России могут обращаться за справками в Общество и при предложении какого-либо продукта благоволят высылать образцы.

Союз Сибирских Маслодельных Артелей является акционером, участвует в управлении делами за границей и продает свое масло через это Общество.

Председатель Правления Общества Александр Николаевич Тарабрин

* * *

Комната-аквариум с темно-синими обоями, по растительному орнаменту которых, волнуясь, ходят последние лучи солнца. Кажется, что растения подводного царства движутся, колеблются от тока внутренних ключей, от напора невидимой воды. И там, где солнце, яркое и такое прощающееся, бежит по стене, — зелено, таинственно, малахитово, как внутри не только океана, реки, а горы сокровищ, Медной горы, вдруг заполнившейся первобытной водой.

Восьмилетний мальчик смотрит, качая ногой в лаковом ботинке, то на толщу этой воды, то на тех, кто рядом с ним сидит в затопленной и все же такой светлой гостиной. Он присматривается к ним, и до него доходят вдруг их голоса:

— Ну, почитай еще вслух. Что она пишет.

Молодая светловолосая женщина, ухватывая последние минуты света, сидит и шьет у самого окна: пришивает воротник к детской рубашке. Ей видно уже плохо, но она клонится ближе к шитью, орудуя аккуратной, маленькой иглой с белой, отливающей в этом свете жемчугом, атласной нитью.

Такой же светловолосый мужчина в белой рубашке с распущенным галстуком, в черном атласном жилете, лохматит и так рассыпающиеся волосы, вскидывает с шумом лист бумаги к началу, находит первую строку и начинает подчеркнуто ясным голосом:

— «Здравствуйте, дорогие Сергей, Нелли и все, кто сейчас дома из наших! Пишу Вам в третий день по возвращении в Петербург. Мое путешествие и учение оказались прерваны в самом интересном месте, в Вене. Только я освоилась здесь немного, нашла себе учителя, и вот. Всеобщее разбегание, пакование чемоданов, давка, спешка и суета. И я — гражданка враждебного Австро-Венгрии государства. Бегущая от угрозы интернирования и протча, и протча. Конечно, я не побежала сразу. Я еще думала день, стоит ли мне как-то попробовать задержаться и подождать, не закончится ли все это ухарство чем-то курьезным на полдороге. Но надежды у меня на это было мало. Тевтоны так взялись рьяно за свою мобилизацию, что мне, северной русской, больше не было возможности учиться вагнеровскому вокалу у первоисточника. Вы ведь знаете, я сказала тебе, Сергей, что ехать в Мюнхен я как-то не решила. Не решилась, может быть. Как-то мне хотелось забросить пошире свою сеть, не так всецело посвящаться дорогому Рихарду. Просто хотелось пожить в Вене. Пусть Малер уже и умер, все равно».