Зеркало путей

Он вошёл в кабинет и остановился на пороге, давая себя рассмотреть. Высокий, сухой, в тёмном пальто, которое сидело на нём так, будто шили его на человека, который никогда не сутулится; в руке серая фетровая шляпа, у пальто перчатки, у перчаток ни одной морщины. Ему было на вид за пятьдесят, а может, и меньше: лицо его было таким гладким и таким строгим, что возраст на нём не читался, как не читается дата на монете, которую долго носили в кармане.

- Добрый день, Екатерина Львовна, - сказал он, и она узнала голос сразу, всем позвоночником, без всяких там предчувствий и мистики. - Меня зовут Марк Игоревич. Спасибо, что согласились меня принять.

- Проходите, - сказала она. Голос её, к её собственному удивлению, звучал совершенно ровно. - Садитесь, где удобно.

Он сел в кресло у камина, а не на диван, положил шляпу на колено, перчатки рядом со шляпой, трость прислонил к подлокотнику так, чтобы та не касалась пола, и медленно оглядел кабинет с той спокойной внимательностью, с какой врач оглядывает чужую операционную: не осуждая, а отмечая, что где лежит. Его взгляд дольше всего задерживался на старинных предметах, он кивал, как будто отдавал должное мастерству творителей, одобряя каждый штрих.

- Хорошая абстракция, - сказал он, глядя на картину из нитей. - Её писали не для того, чтобы она нравилась, а для того, чтобы в неё смотрели. И камин не горит. Вы его включаете под клиента, да? Включите, будьте так добры. Хочется огня и спокойствия.

- У вас есть вопрос, Марк Игоревич, - сказала Екатерина, включая камин. - Задайте его так, будто уже знаете ответ.

Он чуть склонил голову набок, и в этом движении было столько же вежливости, сколько у кошки, которая садится у мышиной норы. Марк долго всматривался в языки пламени, не торопясь ни секунды, как будто ждал подсказки от стихии.

- Хорошо. - он откинулся в кресле и посмотрел ей прямо в лицо. - Как работает ваш дар? Можете объяснить его механику?

Комната не изменилась. Свеча горела, песок сыпался, вода в трубах гудела, камин потрескивал, но у Екатерины появилось ощущение, будто её аккуратно и без нажима взяли за локоть и повели не туда, куда она собиралась.

- Это не вопрос о вашем пути, - сказала она.

- Я знаю. - он не улыбнулся, но что-то в его лице стало довольным. - Я не за своим путём пришёл, Екатерина Львовна. Я пришёл за вашим.

- За моим путём?

- За вашим методом. - он произнёс это слово с той любовью, с какой инженеры произносят «схема». - Я тридцать лет занимаюсь тем, что люди называют интуицией, а я называю обработкой данных, которая происходит быстрее, чем человек успевает её осознать. Я видел много людей, которые умеют то, чего не умеют другие. И почти всегда это оказывается либо шарлатанство, либо очень хорошая наблюдательность, помноженная на самоуверенность. У вас очевидно развита шишковидная железа ибо вы не производите впечатления ни того, ни другого. Поэтому я спрашиваю: как это устроено? Опишите механизм. Своими словами, без мистики.

Екатерина откинулась в кресле и посмотрела на него так, как смотрят на человека, который в чужом доме попросил вскрыть стену и показать проводку.

- Я отвечу метафорой, - сказала она. - А вы уж сами решайте, мистика это или нет. Представьте реку. У неё есть русло, есть течение, есть берега, но если вы встанете на мосту и бросите в воду щепку, вы не скажете, куда она приплывёт через час, потому что вода не идёт по одной линии. Она идёт сразу везде. Вот так и здесь. Когда человек спрашивает меня о своём пути, я вижу не дорогу, а потоки: то, что в нём уже течёт, и то, куда это течение может его вынести. Я вижу несколько русел и не вижу ни одного берега. Механизма я вам не объясню, потому что не знаю его. Я не инженер, Марк Игоревич, я лодочник.

- Лодочник, - повторил он, и по тому, как он это сказал, было понятно, что слово он складывает в память.

- А теперь мой вопрос, - сказала Екатерина. - Что вы видите перед собой? Прямо сейчас.

Он поднял брови.

- В каком смысле?

- В том самом. Вы задали мне вопрос про механизм. Я спрашиваю про результат. Смотрите на меня и говорите, что видите.

Он смотрел на неё секунды три, и она смотрела на него, и кабинет вокруг стал очень тихим, как бывает в комнате, где двое играют в шахматы и оба уже знают, что партия не про фигуры.

Екатерина видела коридор.

Длинный, с дверями по обе стороны, с паркетом, который скрипел на каждой третьей доске, с жёлтым светом, идущим не от ламп, а откуда-то из-под потолка; тот самый коридор, в котором она шла во сне неделю назад и в котором впереди неё шёл человек в серой фетровой шляпе. Теперь этот человек стоял в нём неподвижно, лицом к одной из дверей, и ладонь его лежала на двери, и за дверью было слышно ровное, глухое гудение, как от серверной или от очень большой воды.

- Я вижу дверь, - сказала она вслух и услышала, как её собственный голос звучит суше, чем ей хотелось бы. - Одну. И вас перед ней.

Волжин не пошевелился, но что-то в нём всё-таки дрогнуло, как дрогает стрелка прибора, когда рядом включают что-то мощное.

- И что за дверью?

- Не знаю. Я туда не вхожу.

- Но вы можете войти?

- Я не хожу в чужие двери, Марк Игоревич, тем более без приглашения. Я и в свои-то не всегда захожу.

Он медленно откинулся в кресле, взял шляпу с колена, повертел её в руках и поставил обратно. За всё это время он ни разу не посмотрел в сторону свечи, но пламя вдруг наклонилось к нему, ровно, как трава под ветром, хотя форточка была закрыта, и Екатерина отметила это отдельно, аккуратно, как отмечают в протоколе.

- Значит, вы всё-таки видите, - сказал он с удовлетворением, которое не потрудился спрятать. - Это уже немало. Большинство на вашем месте рассказало бы мне про ауру и карму, а вы сказали «дверь». Вы, простите, наблюдатель. Вас интересно слушать. Детали — ваш конек.

- Вы пришли не за консультацией, - отрезала Екатерина. Этот разговор начал ее утомлять.

- Я пришёл за разговором, - поправил он мягко. - Пока.

Он подался вперёд, и в этом движении не было ни угрозы, ни нажима, ничего такого, на что можно было бы обидеться, и всё же Екатерине показалось, что кресло под ней стало меньше.

- Скажите, Екатерина Львовна, - спросил он, - а что происходит с человеком, которому вы показали три дороги и который выбрал одну? Вы проверяли его через год? Через пять? Вы знаете, что стало с той девушкой, Любовью, которая ушла из вашей компании в детскую школу? - Он сделал паузу ровно на один вдох. - Я знаю. Я навёл справки. Это, кстати, было нетрудно: вы оставили после себя очень аккуратный след.

Что-то холодное прошло у Екатерины по спине и остановилось где-то между лопатками. Она вспомнила, как сама, стоя в кабинете десять лет назад, сказала девушке с честными глазами: «А что, если вам вовсе не нужно быть разработчиком?» - и как потом та позвонила и отказалась от оффера.

- Вы считаете, что я кому-то навредила? — спросила Екатерина, мучаясь от внутреннего вопроса, откуда он знает такие мельчайшие подробности.

- Я считаю, что вы вмешались, - сказал Волжин. - С самыми добрыми намерениями, разумеется. И вы не знаете, что из этого вышло, потому что вам никто не докладывает. А я, представьте, любопытен. Я тридцать лет собираю такие истории. Люди, которые умеют видеть чуть больше других, и люди, которые потом живут с последствиями. Это, если хотите, моя коллекция.

Екатерина смотрела на него и чувствовала сразу две вещи, и вторая была хуже первой. Первая состояла в том, что он опасен. Вторая: ей было интересно. Неприятно интересно, как бывает интересно смотреть, как человек без страховки идёт по канату, и одновременно хочется, чтобы он дошёл, и хочется, чтобы упал.

- Сорок пять минут, - сказал он вдруг, кивнув на песочные часы. - У вас сеанс сорок пять минут. Это не про клиента, это про вас. Вы боитесь, что дальше начнёте тонуть. Значит, вы уже тонули. - он посмотрел ей в глаза. - Кто вас вытащил?

- Время, - сказала Екатерина и перевернула часы, хотя песка оставалось ещё на треть. - Я вас больше не задерживаю, Марк Игоревич. Если вы захотите прийти с вопросом о своём пути, я вас приму. С вопросами о моём - нет.

Он встал без обиды, легко, как встают люди, у которых всё идёт по плану, надел шляпу, потом перчатки, потом взял трость.

- Я не прошу вас мне доверять, - сказал он у двери. - Я прошу вас подумать. Предназначение, Екатерина Львовна, - это не мистика. Это алгоритм, и его можно взломать. Вопрос только в том, кто сделает это первым: вы или кто-то другой.

Марк взглянул на камин жестким волевым взглядом и тот мгновенно потух.

- Спасибо за камин. Это было мило, - сказал он уходя.

Он не оставил ни визитки, ни телефона, ни даже намёка на то, как его найти. Оплатил вперёд, картой, попросил чек, попрощался с Алиной и ушёл, и в приёмной после него стало так тихо, что было слышно, как в холодильнике на кухне капает вода.

Алина зашла в кабинет и остановилась у порога.

- Что это было? - спросила она.

Екатерина не ответила. Пламя свечи всё ещё стояло криво, наклонённое в ту сторону, где сидел Волжин, и в тёмном стекле камина коридор не исчез: он уходил вглубь, за отражение кресел, и в конце его кто-то очень аккуратно закрывал дверь.

Она поняла, что не помнит, как он выглядит. В памяти остались пальто, шляпа, трость, перчатки без единой морщины и голос, который произносил слова с точностью хорошо настроенного инструмента. Лица не было.

Она сказала Алине, что следующие два часа у неё заняты, и Алина, которая за три года научилась различать оттенки хозяйского «занята», отменила один приём и перенесла другой, не задав ни одного вопроса.

Екатерина сидела в своём кабинете одна, в кресле, где только что восседал Он, и смотрела на погасший камин. Камин выключился не от её руки. Искусственный огонь, который в этом кабинете держался всегда, как держится на сцене декорация, вдруг погас в ту секунду, когда Волжин на него посмотрел, и погас основательно, с тихим щелчком реле. Она слышала, как он сказал «спасибо за камин», в голосе его была та вежливость, от которой в комнате нечем дышать.

Она поймала себя на том, что улыбается.

Вот это было хуже всего. Не коридор, не фраза про алгоритм, не наведённые справки про Любовь, а то, что она сидела в своём собственном кресле и улыбалась, как гимназистка, которой на перемене сказали что-то, чего нельзя повторять взрослым. Мужчин, способных так её разозлить и так заинтересовать одновременно, она встречала за всю жизнь раза три, и все трое были, если честно, не подарками.

В обед она открыла ноутбук и набрала в поиске: «Волжин Марк Игоревич». Поиск подумал и выдал ей немногое: программу научной конференции 2011 года, в которой фамилия стояла в середине списка, доклад с невнятным названием про нейропластичность и принятие решений, ссылку на журнал, которая вела в никуда, и одну фотографию, которая не загрузилась, оставив на экране прямоугольник с серым человеком. Она открыла программу, нашла строку, зачем-то записала в блокнот дату, потом закрыла ноутбук и сказала себе тихо, вслух:

- Он Воланд, ну конечно. Воланд с пропиской, медицинским образованием и папкой для чужих историй.

Алина в этот день заходила к ней трижды и трижды заставала её смотрящей в одну точку, чего за Екатериной Львовной не водилось никогда.

Вечером Екатерина не зашла сразу домой, а завернула в квартиру Анны Петровны, хотя была у неё вчера и никакого повода не было, кроме того, что в этом доме был один человек, которому можно было рассказать половину, не объясняя вторую.

Соседка выслушала её молча, не перебивая, и по мере рассказа лицо у неё становилось не испуганным, а старым, как становится лицо актёра, когда он снимает грим.

- Он трогал тростью пол? - спросила она.

- Трогал. Щёлкал.

- И камин сам погас, - сказала Анна Петровна не вопросом, а так, как ставят галочку. - Катенька, вы пили у меня кофе или чай?

- Кофе.

- Вот и хорошо. - она встала, достала из буфета свечу, обычную, восковую, какие держат на случай отключения света, и зажгла её посреди стола, не объясняя ничего. - Теперь слушайте меня, деточка, и не перебивайте. Я таких видела двоих в жизни. Один был режиссёр, второй служил чиновником при министерстве. Оба были обаятельные до изжоги, оба умели так посмотреть, что ты сама себе расскажешь всё, чего они от тебя хотят, и оба потом очень удивлялись, когда их не любили. Такие приходят не за даром.

- А за чем?

- За тем, чем вы дышите. - она села напротив и накрыла её руку своей, сухой и тёплой. - Вы сейчас сидите и думаете о нём. Не спорьте, я по лицу вижу. Он ушёл из вашего кабинета, а вы всё ещё держите ему дверь и смотрите вслед. Вот этого он и добивался: чтобы вы держали дверь и продолжали смотреть. А дальше он войдёт, и не с вопросами про механику, а с чем-нибудь приятным, потому что умные люди всегда заходят через приятное.

- Он ничего не сделал, - сказала Екатерина. - Он задал вопрос и ушёл.

- Он и не должен ничего делать, - ответила Анна Петровна. - Достаточно, что вы о нём думаете. Вы, Катенька, женщина взрослая и умная, и вы знаете, что капля камень точит не силой, а частотой. - она отпустила её руку. - И ещё одно. Свечу эту не тушите, пусть догорит.

Екатерина пообещала не тушить, поцеловала соседку в сухую щёку и вышла на лестницу, и на лестнице, где мрамор гулко отдавал каждый шаг, она вдруг поняла, что не согласна. Что её не убедили ни свеча, ни разговоры про министерство, ни даже то, что в словах Анны Петровны было на три четверти правды. Потому что впервые за много лет ей показалось, что рядом с ней человек, с которым можно не играть в спокойную.

До Патриарших от их дома было двадцать минут быстрым шагом, и она прошла их в темноте, не заходя домой.

Вечер на Патриарших был совсем не такой, как та ночь, в которой встретился Марк. В том, что тогда ей встретился именно он, не было никаких сомнений. Сегодня гуляли пары, у воды сидели на корточках двое с гитарой, женщина в пуховике продавала тюльпаны из ведра, и все эти люди были совершенно живыми, тёплыми и ничуть не загадочными, от их обыкновенности Екатерине стало вдруг смешно на себя. Она села на ту же скамейку, поправила полы пальто и стала ждать.

Ждать оказалось делом неожиданно утомительным. Она ловила себя на том, что смотрит на прохожих, как смотрит охотник на камыш: вот идёт мужчина в кепке, вот мужчина в наушниках, вот ещё один в шляпе, сердце делает короткий толчок, и шляпа оказывается кепкой, а мужчина - школьником с самокатом. Она проверила телефон, потом проверила его ещё раз, хотя никто ей не писал, и поняла, что за последний год не ждала ни одного сообщения так, как сейчас ждала, что из переулка выйдет человек с тростью.

Через полчаса она начала с ним разговаривать. Не вслух, конечно, вслух она бы себе этого не позволила; но в голове у неё уже шёл ровный, хорошо выстроенный диалог, в котором она задавала ему те вопросы, которых не задала в кабинете. И в этом диалоге она, к своему стыду, была остроумна, спокойна и совершенно не боялась.

Потом она сказала себе: хорошо. Если он придёт, я спрошу его про дверь в коридоре. А если не придёт, я встану и пойду домой, и это будет самое взрослое, что я сделаю за неделю.

Он не пришёл.

Прошёл час, за ним второй, гитаристы собрали вещи, женщина с тюльпанами ушла. Нераспроданные тюльпаны она унесла с собой, и на Патриарших остались только фонари, вода и она сама в пальто на скамейке. Лебеди у дальнего берега спали, уткнувшись клювами в перья. Мимо прошёл мужчина в куртке и спросил, не найдётся ли зажигалки, и Екатерина сказала, что не курит. Тогда он вежливо попрощался и пошёл дальше, и вот этот, единственный за вечер, человек, который к ней подошёл, оказался курильщиком без зажигалки.

Она встала, потому что сидеть больше не имело смысла, и по дороге к дому поймала себя на том, что идёт медленно и всё ещё поглядывает по сторонам, и рассердилась на себя уже по-настоящему.

Москва в этот час была похожа на человека, который тоже кого-то не дождался и теперь делает вид, что так и надо. Кофейня на углу уже закрылась и повернула стулья ножками вверх, как поворачивают лица к стене, официант считал вилки и не поднимал головы, в окне второго этажа синел телевизор, и в этом синем свете женщина в халате гладила что-то, чего не было видно. Мокрая листва на бульваре блестела так, будто её специально натёрли, а не намочил дождь, и решётки ливнёвок принимали воду с тем равнодушием, с каким старость принимает чужие жалобы.

Екатерина шла и чувствовала, как её злость на себя вытекает в город и устраивается там, как жильцы меняются квартирами: она отдавала улице своё раздражение, а улица отдавала ей свою усталость, и очень скоро она поймала себя на том, что уже не злится, а просто идёт. Города умеют это делать, и Москва умела лучше многих: она подхватывала настроение, как старый оркестр подхватывает тему, и играла её обратно, только медленнее и в миноре, чтобы человеку было не так стыдно за то, что он чувствует.

Потом началось обратное. Мимо прогнали собаку в попоне, похожей на пальто её хозяйки, и обе они шли с одинаково обиженными мордами; из приоткрытой двери пахло жареной картошкой и мокрым подъездом, и запах этот был до того домашним, что у Екатерины заныло под ложечкой; такси притормозило у бордюра, посветило фарами, убедилось, что она не хочет ехать, и уехало. Она замедлила шаг, и город немедленно замедлился вместе с ней: фонарь зажёгся за шаг до того, как она под него вошла, вода в луже перестала рябить, и над рекой, куда она спустилась по Никитскому, стало вдруг так тихо, что слышно было, как внизу, за парапетом, дышит течение.

Она остановилась на мосту и посмотрела на воду, в которой отражались огни, и подумала, что город ей сейчас не собеседник и не декорация, а зеркало, в которое её пустили без очереди: что бросишь, то и увидишь, и если бросить злость, вернётся злость, а если бросить пустоту, вернётся пустота, только уже с процентами. И она бросила в реку одну короткую честную мысль о том, что ей сегодня было интересно и страшно, и это оказалось приятнее, чем она готова была признать.

К дому она подошла уже без злости, с мокрыми ногами и с тем странным спокойствием, какое остаётся после длинного разговора, в котором никто никого не переспорил, но все остались живы. Над подъездом горел единственный фонарь, и в его свете мрамор у входа был такой же белый, как в тот день, когда она сюда переехала.

Дома было тепло и тихо. Аристарх Игнатьевич вышел в коридор, посмотрел на часы на её руке, потом на неё и ушёл в сторону кухни с тем видом, с каким взрослые дети встречают родителей, вернувшихся слишком поздно. Хрустальная сфера на тумбе была холодной, как в первый день творения. Свечу от Анны Петровны Екатерина зажгла, как обещала, и та горела ровно, без потёков, и от её света в кухне было почти уютно.

В дневнике она записала два слова: «Никого не было». Посидела над строчкой и дописала, честно, как писала всегда, когда понимала, что обманывать себя глупее, чем признаваться: «Я ждала».

Потом она долго стояла в коридоре перед трюмо с треснувшим зеркалом, где по стеклу шла тонкая, как волос, линия, и в этой линии на секунду показался длинный коридор с дверями по обе стороны, а в конце его дверь, приоткрытая ровно настолько, чтобы оттуда падал свет.

Екатерина посмотрела на неё и не отвела глаз. Дверь не закрылась. Свет не погас.

- Подумаю об этом завтра, - сказала она вслух и пошла спать.

Тени в сети

Коридор снился ей четыре ночи подряд, и с каждой ночью в нём прибавлялось по двери.

В первую ночь она просто шла по нему, слыша, как скрипит каждая третья доска, и знала, что идёт правильно, хотя не помнила, откуда и куда. Во вторую она уже трогала ручки: латунные, холодные, с затейливым литьём, какие бывают на дверях в старых квартирах, где жили люди с прислугой. Некоторые ручки поддавались легко, дверь отходила на палец, и оттуда тянуло то тёплым, то сырым, то запахом чужих духов, и каждый раз, когда это случалось, Екатерина стояла на пороге, держала дверь за ручку и не входила. Что-то держало её за плечи, за воротник, за то место между лопатками, где у человека живёт осторожность.

В третью ночь она услышала за одной из дверей отцовский голос. Отец говорил негромко, с той своей интонацией, с какой он объяснял что-то важное и был уверен, что его поймут с полуслова: «Екатерина, ты не туда смотришь». Она проснулась с мокрым лицом и с ощущением, что её поймали на чём-то постыдном.

В четвёртую ночь коридор стал длиннее, двери пошли сплошняком, и в самом конце его была одна, приоткрытая, и из-под неё падал свет, ровный и жёлтый, и во сне Екатерина точно знала, что за этой дверью её ждут, и так же точно знала, что не дойдёт.

Аристарх Игнатьевич к среде перестал с ней разговаривать. Буквально.

Он не мяукал, не тёрся о ноги и не приходил на кухню, когда она варила кофе; он лежал на подоконнике спиной к комнате, положив хвост отдельно от себя, и всем своим видом сообщал, что его мнение о происходящем известно миру уже две недели, а мир не чешется. Когда она всё-таки принесла ему угощение, он посмотрел на миску, потом на неё, потом на миску, и ушёл в гардеробную спать на её шарфах.

- Я понимаю, - сказала ему Екатерина, - я плохая мать.

Кот не ответил, что было в его манере и означало полное согласие.

В пятницу Мария, которая управляла квартирой лучше, чем сама хозяйка, объявила, что уезжает на выходные к матери в деревню, и оставила в холодильнике три кастрюли с вежливыми записками, а на столе - список, куда что положить и чего не трогать. В субботу утром Екатерина проснулась и поняла, что не хочет никого видеть, и, чтобы эта мысль не превратилась в целый день лежания с телефоном, надела старое платье, повязала голову платком, как делала её бабушка перед большой стиркой, и объявила пустому дому:

- Сегодня убираемся.

Дом не ответил, но где-то в шкафу стукнула дверца, на этом переговоры закончились.

К половине двенадцатого Екатерина поняла две вещи: что она живёт в двухстах квадратных метрах, которые знает хуже, чем свой кабинет, и что у неё слишком много вещей, о которых она не помнит, как они появились. Мария мыла это всё годами, и годами же всё это стояло в своих местах, только теперь, протирая полку за полкой, хозяйка увидела, что предметов больше, чем воспоминаний.

За книгами в кабинете, там, где до неё не доставала ни одна тряпка, лежал лист бумаги, сложенный вчетверо. Екатерина развернула его и села на подлокотник кресла. Это был рисунок, сделанный простым карандашом, детской рукой, но с той странной аккуратностью, какая бывает у детей, которые долго стараются: длинный коридор с дверями по обе стороны, вид сверху и в перспективе одновременно, как рисуют дети, не знающие законов. В конце коридора была дверь, приоткрытая, и от неё шли растопыренные лучи. Внизу, косо, карандашом было написано: «Здесь пока закрыто».

Екатерина смотрела на лист долго. Потом перевернула его: на обороте был чек из гастронома, датированный прошлой осенью, за молоко, хлеб и сыр, и сумма была такая, будто покупали на двоих.

Она отложила рисунок, встала и пошла в спальню, к комоду с бельём, где в нижнем ящике лежало то, что не нужно никому, кроме потомков: старые письма, открытки, ленточки от коробок. Там, в углу ящика, под стопкой салфеток, лежал латунный ключ. Небольшой, тяжёлый, с ушком в виде трилистника, и на бородке его была выбита цифра семнадцать. От чего был этот ключ, Екатерина не знала: ни в квартире, ни на даче, ни в гараже, которого у неё не было, замка такой величины не имелось.

Ключ был холодный. Она подержала его в кулаке, и он не согрелся, что с латунью не бывает, это разозлило её сильнее, чем следовало. В какой-то момент ей показалось, что у нее стартует ранняя стадия Альцгеймера, и она теряет память. сколько не пыталась екатерина вспомнить, откуда взялись все эти вещи, на ум ничего не приходило.

- Так, - сказала Екатерина вслух, и голос её прозвучал в пустой спальне глупо и громко. - Это уже ни в какие ворота.

Она попыталась остановиться, докопаться до подсознания и все-таки вспомнить, откуда взялся ключ. Вспомнила только белую стену, солнечный день и то, как пахло в тот день на лестнице, а дальше в воспоминании обнаруживался ровный, аккуратный провал, будто кто-то вынул оттуда кусок ваты.

До обеда она нашла ещё две вещи, и обе не помнила.

В ящике дубового стола, между старыми папками с документами и коробкой от хорошей ручки, лежал лист в клетку, сложенный втрое. На нём её собственным почерком, тем старательным почерком, каким она писала в двадцать два года, было выведено несколько строк с интегралами и внизу, отдельно, обведённое дважды: «наблюдатель меняет результат». Формула была знакомая до ломоты в пальцах, но она никак не могла вспомнить, что именно считала этой формулой и зачем обвела фразу дважды. Под бумагами, в самом углу ящика, нашлась жестяная коробочка из-под леденцов, а в ней - три пуговицы, две монеты по десять копеек и засохший кусочек мела. Мел был белый, обломанный с одной стороны, как обмакнутая кисть.