Зеркало путей

- А режиссёр ничего не заметил? - спросила Екатерина, смеясь и живо представляя эту сцену.

- Режиссёр сидел в седьмом ряду и плакал то ли от горя за испорченную пьесу, то ли от счастья, что зрители были настолько не начитаны, что даже не заметили провал, - с достоинством ответила Анна Петровна. - В итоге он решил, что мы нашли новое прочтение. Но самое интересное не в этом. Самое интересное, что я знала, что он поплывёт. Я ещё в первом акте почувствовала: в зале кто-то кашлянул не так, и он вздрогнул, и у него пошла другая спина. Актёр слышит зал, как рыбак воду. Не спрашивайте меня, как, я вам не объясню, и не надо вам это.

Екатерина посмотрела на неё поверх чашки. Она вспомнила прошлую весну, когда Анна Петровна между делом сказала, что соседу с пятого этажа скоро собирать чемодан, и через месяц его жена действительно уехала к сестре в Калининград. Вспомнила июль, когда соседка вышла на лестницу ровно в ту минуту, когда Екатерина возвращалась домой с тяжёлым сеансом, и молча положила ладонь ей на плечо, и тяжесть ушла, как уходит вода из раковины. Вспомнила, как в её собственной квартире после визита одного неприятного гостя вдруг запахло воском, хотя свечей она в тот день не зажигала.

В голове у неё начала складываться хронология, аккуратная, как столбцы в бухгалтерской книге: весна, июль, сентябрь, сегодняшнее утро. Напротив каждого пункта стояло слово, которое ещё предстояло подобрать.

- Анна Петровна, - начала она, - можно я вас спрошу...

- Не сейчас, деточка, - сказала соседка, и сказала так просто и спокойно, что вопрос сам собой вернулся в чашку. - В моём возрасте уже не хочется объяснять, как ты слышишь. Хочется, чтобы было тихо.

Она проводила Екатерину до двери, по дороге поправив афишу, висевшую криво уже лет двадцать, и задержала её руку в своей, сухой и тёплой.

- Вы сегодня весь день держали чужие двери, Катенька. Идите спать. - И добавила, уже закрывая: - И запомните: предназначение - это не цель, а темп души. Остальное подождёт до утра.

Дома Аристарх Игнатьевич обнюхал хозяйку, обнаружил на ней чужой запах и счёл нужным выразить неодобрение, усевшись спиной. Патефон сам собой завёл Шопена, Екатерина не стала его глушить. Она села в кресло, положила на колени дневник и записала не сон, а фразу: «Хронология: весна, июль, сентябрь. Спросить, когда представится случай». Потом посмотрела на строчку и поняла, что случай не представится, пока она сама его не устроит, и что устраивать его сегодня, в половине двенадцатого, с коньяком в крови и котом на подлокотнике, было бы нечестно.

Шопен кончился, игла пошла по кругу и зашипела. Екатерине срочно нужно было выплеснуть энергию. Она схватила свое пальто, наспех накинула его на домашний костюм, надела удобные кроссовки и выпорхнула за дверь.

Москва в половине двенадцатого вела себя как хозяйка, которая уже проводила гостей, но ещё не погасила свет: окна в домах гасли по одному, как свечи в конце вечера, витрины отражали друг друга до бесконечности, и в этом бесконечном отражении одиноко ехал троллейбус, набитый людьми, которые делали вид, что едут не домой. Аристарх Игнатьевич остался на подоконнике и смотрел ей вслед с тем выражением, с каким провожают взрослых, уходящих в ночь без кота.

До Патриарших было двадцать минут быстрым шагом, Екатерина шла их так, как ходят люди, у которых в голове слишком много чужих голосов: не глядя по сторонам, чуть быстрее, чем нужно, и с лицом, которое в темноте можно принять за собственное. По дороге она миновала рекламный щит, на котором улыбалась женщина с зубами цвета слоновой кости, миновала банк с часовней внутри, миновала дом, где на балконе кто-то ругался по телефону с той страстью, какая бывает только у людей, говорящих в трубку, и постепенно голоса в её голове стихли, сменившись другим шумом, городским, ровным и успокаивающим.

На Патриарших было пусто и тепло, как бывает в мае, когда ночь ещё не решила, что ей делать с собой, и поэтому пахнет одновременно сиренью и мокрым асфальтом. Пруд лежал чёрным блюдцем, в котором отражалась половина фонарей и ни одного человека, липы стояли вокруг так важно, будто их посадили специально для того, чтобы под ними происходило что-то значительное, и вода у берега тихо хлопала о гранит, как хлопает в ладоши ребёнок, которого никто не учил.

Трамвай сюда уже не ходил. Рельсы сняли, асфальт закатали, но Екатерина всё равно каждый раз слышала короткий металлический звон, когда проходила это место, и каждый раз говорила себе, что это в ушах.

Она села на скамейку, ту самую, где полагалось сидеть двум литераторам в тот вечер, когда вместо разговора о Христе завели разговор об иностранце, и засмеялась своим мыслям, потому что скамеек здесь было сорок, а она села именно на эту. В голове у неё, как на приёме у хорошего секретаря, выстроилась очередь героев, и каждый рвался вперёд со своим вопросом.

С Воландом она бы разговаривать не стала, потому что он задаёт вопросы вместо ответов и всегда платит за ужин так, что потом расплачиваешься ты. С Коровьевым было бы легко и весело, но через полчаса обнаружилось бы, что ты подписала бумагу, о которой не помнишь. Бегемот разорил бы её на валерьянке и на посуде. Она сразу вспомнила об Аристархе, который остался на страже жилища в одиночестве в столь поздний час. Мастер испугался бы уже того, что она к нему подошла, и это было бы грустно, потому что ей нравилось, как он пишет.

- А вот с Аннушкой я бы, пожалуй, поболтала, - сказала Екатерина вслух, и голос её прозвучал в ночи так неожиданно, что она сама на него оглянулась.

Аннушка, та самая, что разлила подсолнечное масло у турникета, была, если разобраться, самой страшной фигурой всей книги. Ни одного злого намерения, ни одной мечты о чужой погибели: шла себе женщина с примусом и авоськой, споткнулась, и мир переехал трамваем человека, который был уверен, что всё знает наперёд. Екатерина всю жизнь работала с людьми, которые считали, что держат свою судьбу за руку, и знала цену таким рукам. Аннушке она бы налила чаю и спросила, каково это, когда история начинается с твоей разлитой лужи.

Она не успела додумать, что скажет в ответ.

Из переулка, со стороны Спиридоньевского, отделился человек и пошёл к пруду по той же стороне, что и она, и в этой его походке не было ни спешки, ни праздности; так ходят люди, которым совершенно некуда опаздывать и очень хорошо известно, что они никуда не опоздают. Жизнь для них — момент, который они проживают каждую секунду. Издалека он был высокий, сухой, в пальто цвета остывшего кофе и в серой фетровой шляпе, сдвинутой чуть набок не по моде, а по привычке. В темноте блестела трость с серебряной головой.

Екатерина смотрела на него и улыбалась. Ей вдруг пришло в голову, что Булгаков списал бы его с места в карьер: иностранец, ночь, аллея, трость, шляпа. Он подойдёт, заговорит о чём-нибудь невозможном, предложит сигару, а потом окажется, что вся её жизнь с сегодняшнего утра была устроена для этой встречи.

Человек поравнялся со скамейкой, и в свете фонаря она увидела его лицо: длинное, сухое, с высоким лбом, с той холодной и безупречной отделкой черт, какая у мужчин, привыкших, что их снимают. Глаза под шляпой были темнее, чем полагалось. Он приподнял шляпу ровно на столько, на сколько требовало приличие.

- Доброй ночи, - сказал он голосом без единой лишней ноты, и в этом голосе не было ни тепла, ни холода, ни любопытства, только точность.

- Доброй, - ответила Екатерина, человек прошёл мимо, и трость его щёлкнула по асфальту ровно так, как стучит по клавише человек, уверенный в инструменте.

Она обернулась, потому что такие, как он, заставляют оборачиваться. Аллея была пуста. Не то чтобы он успел уйти; между ним и поворотом к Спиридоньевскому лежало шагов пятьдесят, и уйти за такое время было некуда.

Екатерина посидела ещё минуту, потом встала и пошла домой, удивляясь не столько человеку, сколько тому, что в воздухе над Патриаршими настойчиво и совершенно неуместно пахло подсолнечным маслом. Гастроном за углом был закрыт часа три, а маслом в последний раз торговали в другой жизни.

Она ещё не знала, что увидит его снова, и не где-нибудь, а в своём кабинете, куда он придёт на приём, и что вспомнит тогда не лицо, а эту шляпу и трость, которая стучала с точностью хорошо настроенного инструмента.

Подросток и тишина

Екатерина проснулась за минуту до будильника, и это была единственная дисциплина, которая за годы ни разу её не подвела. В комнате стоял тот особенный предрассветный сумрак, в котором вещи ещё не решили, какие они, и комод с комодом не спорил, а просто держал на себе фарфор и книги. Она протянула руку и коснулась хрустальной сферы на тумбе: сфера была тёплая, как ладонь, которую только что убрали, и по всем правилам это означало прозрачный день, ясные видения и лёгких клиентов.

- Врёшь, - сказала Екатерина сфере и встала.

Сон она помнила весь, целиком, что случалось с ней раза три в год. Ей снился длинный коридор с дверями по обе стороны, тот самый, который неделю назад отразился в мокром круге от стакана, только во сне он был не отражением, а местом, по которому можно идти: паркет скрипел, за дверями кто-то дышал, и по коридору, впереди, шёл человек в серой фетровой шляпе и с тростью. Он не оборачивался, но она знала, что он знает, что она идёт следом. У одной из дверей он остановился, положил на неё ладонь и сказал, не поворачивая головы: «Здесь пока закрыто». Голос был тот самый, ночной, без единой лишней ноты, и от этого голоса у неё во сне не было страха, а было то чувство, с каким смотрят на реку с моста: голова кружится, и всё-таки стоишь.

Потом она стояла на Патриарших, у пруда, и вода в пруду была чёрная, а на воде качалась одна-единственная жёлтая полоса, как будто кто-то разлил масло, и она подумала во сне: вот, опять Аннушка со своим бидоном. Дальше начиналось что-то про котят и про старуху с примусом, но уже без картинок, а так, как бывает, когда сон пересказывает сам себя. Екатерина проснулась с ощущением, что её только что оборвали на полуслове.

Она налила воды, выдавила лимон, бросила щепотку морской соли, выпила всё до дна, по привычке заземляясь, и села к окну, обхватив колени. Река текла внизу, гладкая, с редкими вспышками от фонарей, и в ней отражалось сразу два берега, что было полной ерундой с точки зрения физики и совершенной правдой с её собственной.

Сферу она потрогала второй раз, из вредности. Сфера была тёплая.

В дневник она записала: «Коридор. Двери. Он сказал: здесь пока закрыто. Пахло подсолнечным маслом». Потом перечитала предыдущую страницу, где неделю назад стояла дурацкая фраза про приятную болтовню с Воландом на Патриарших, и усмехнулась: она тогда начиталась Булгакова, а через неделю Булгаков будто прочитал её и прислал ответ по адресу.

Хатха-йога не пошла. В балансовых асанах, где обычно наступает блаженное молчание, у неё в голове шёл ровный гул, как в трансформаторной будке, и один и тот же вопрос переформулировался в трёх вариантах: кто он, зачем именно сейчас, и почему из всех скамеек она села на ту, с которой он оказался рядом. Екатерина не верила в совпадения. Точнее, верила, но считала их дверями, которые кто-то открывает с другой стороны, и теперь с интересом ждала, что за дверью.

Аристарх Игнатьевич, уловив смятение, попытался сесть ей на ногу, потом уронил с подоконника горшок с черенком и этим окончательно вернул утро в бытовое русло. Она насыпала ему корм, сварила кофе, но пузырьки пересчитывать не стала: пена в турке поднялась и опала так быстро, что считать было нечего.

У двери она, по привычке, положила ладонь на холодную ручку.

- Какая дверь сегодня открыта для меня? - спросила она, и ручка под ладонью оказалась холодной, а сама дверь еле слышно дрогнула, как дрожит в электричке стакан на столике.

Холод означал день для уединённой работы. В календаре у неё стоял приём за приёмом.

- Значит, не для работы, - сказала Екатерина, надела пальто и вышла, и всю дорогу до Москва-Сити она смотрела не в телефон, а в отражение в окне такси, где ничего, кроме её собственного лица и улицы, не появлялось.

Алина встретила её в приёмной с видом человека, который знает больше, чем написано в календаре.

- Екатерина Львовна, первым у нас сегодня... - она посмотрела в телефон и деликатно вздохнула, - подросток. Пятнадцать лет. Родители просили прийти с ним вместе, я посадила их в холл и напоила кофе. Мальчик молчит. Мама говорит за всех, папа смотрит на часы и один раз спросил, надолго ли.

- Работающие родители?

- Оба. - Алина помолчала и добавила с той осторожностью, с какой она сообщала неприятное: - Мама представлялась как Наталья Игоревна, а папа сказал: «Мы все врачи, у нас династия». Думаю, это было главное.

Екатерина вошла в кабинет, включила торшер, зажгла свечу и поставила на место три предмета, но когда садилась в кресло, поймала себя на том, что смотрит не на дверь, а на тёмное стекло камина.

Дверь открылась, и первым вошёл мальчик. Худой, с чёлкой до бровей и наушниками на шее, в сером худи, из-под которого торчал воротник школьной рубашки, будто его надели с утра, не подумав, что худи будет сверху. Он сел в кресло, не спросив разрешения, и сразу уставился на камин.

Екатерина посмотрела на него и на секунду не поверила глазам.

От людей всегда шло хоть что-нибудь. От тихих шла одна нить, от ярких три, от Ирины Валерьевны - десятки. От этого мальчика не шло почти ничего: поле вокруг него было пустым и ровным, как снег во дворе в шесть утра, и только от левого плеча, тускло, почти не светясь, тянулась одна линия, прямая и мёртвая, и упиралась она в стену кабинета, за которой, если верить её дару, лежал коридор медицинского центра. Екатерина с удивлением осматривала подростка. С там жизненным потенциалом он давно должен был быть мертв. Однако он сидел напротив, вполне розовощекий и сытый, отчего становилось не по себе.

Следом вошли родители, и кабинет сразу стал теснее. Наталья Игоревна, женщина в хорошем пальто и с той быстрой приветливой улыбкой, которой люди пользуются вместо ключа, села на край дивана, готовая в любую секунду прийти на помощь. Отец, Олег Викторович, остался стоять, посмотрел на часы, потом на искусственный камин и, кажется, остался недоволен обоими.

- Мы, если честно, не очень верим во всё это, - начала мать, и улыбка её сделалась ещё приветливее. - Но нам сказали, что вы работаете с подростками. Даня у нас мальчик способный, очень. Он у нас с математикой дружит, и в школе его хвалят, просто сейчас такой возраст, когда он ничего не хочет. Мы решили, что нужно с ним поговорить с кем-то, кроме нас.

- А что говорит Даня? - спросила Екатерина.

Она смотрела на мальчика. Он не поднял головы и не изменился в лице, но у левого плеча, там, где тянулась мёртвая линия, на миг вспыхнул огонёк: маленький, слабый, как спичка в сквозняке. Вспыхнул и погас, оставив после себя горстку пепла.

- Даня у нас согласился, - ответила мать. - Мы же не заставляем. Мы объяснили: медицина - это профессия на всю жизнь, у нас династия, дед был хирургом, папа...

- Наталья, - сказал отец негромко, и она замолчала.

- Хорошо, - сказала Екатерина. - Тогда давайте так: вы посидите в приёмной, а мы с Даниилом поговорим минут двадцать. Без вас ему будет проще сказать то, что он думает.

- Мы не против, - поспешно сказала мать и встала, и в ту же секунду стало видно, как она боится того, что скажет её сын.

Дверь закрылась. В кабинете повисла тишина, плотная и неловкая, и Даня наконец посмотрел на Екатерину, исподлобья, как смотрят на человека, который сейчас будет уговаривать покупать.

- Скажите, - попросила она, - вы бы хотели стать врачом?

Он пожал плечами.

- Ну, это же нормально. Все хотят.

- Я не про всех. Я про вас.

- Нормальная профессия, - сказал он ровно. - Помогать людям. Деньги опять же.

- А игры?

Он замолчал так резко, что стало слышно, как в стене гудит вода в трубах. И снова у плеча мелькнул огонёк, ещё короче прежнего. Образовалась вторая горстка пепла.

- Игры - это несерьёзно, - сказал он наконец и добавил, будто читая по бумаге: - Это баловство. Мне папа объяснил.

- Понятно. А если бы никто вам ничего не объяснял?

Даня не ответил. Он смотрел на свечу, и в лице у него было то мучительное выражение, с каким человек считает в уме сложное и не хочет, чтобы его за этим застали.

- Я кое-что сделал, - сказал он вдруг совсем тихо. - Игру. Про город, который не просыпается. Там надо ходить по домам и включать свет. - Он запнулся. - Ну, я три года уже. На телефоне в основном. Никто не играл, кроме меня и одного человека с форума. Или двоих.

- И что вы чувствуете, когда её делаете?

- Как будто не зря.

Екатерина смотрела не на него, а на его поле, и видела то, что видела бы, наверное, любая мать на её месте: человек в кабинете был не пустым, он был задавленным, как трава под камнем. Все его нити, кроме одной, ссохлись в зародыше, потому что каждую из них в зародыше кто-то потрогал пальцем и сказал: несерьёзно, сжигай. И он все эти искорки на сама деле сжигал, оставляя после них горстки пепла от ярких идей. То, что осталось, мёртвой прямой шло в медицинский центр, и не потому, что Даня хотел туда, а потому, что это была единственная дорога, которую ему не запрещали.

- Я не буду вас ни в чём убеждать, - сказала Екатерина. - И советовать вам ничего не буду, потому что вы человек пятнадцати лет и довольно взрослый. Я предложу вам одно упражнение, если согласитесь. Сутки вы не спрашиваете советов. Ни у кого: ни у папы, ни у мамы, ни у друзей, ни в интернете. Начните с меня: я вам ничего не советую. А ещё сутки записывайте всё, после чего вам хочется жить, хотя бы по одной строке.

- Это как? - спросил он, и по голосу было слышно, что он уже согласился, но торгуется для приличия.

- В блокноте. В телефоне. Как хотите. И ещё одно: когда что-то из этого будет приятным, заметьте, как это выглядит изнутри. Не как надо, а как ваше.

Он посмотрел на неё и вдруг спросил совсем не по-детски:

- А вы с врачами так же разговариваете? - и кивнул в сторону двери, за которой сидели его родители.

- С врачами - нет, - сказала Екатерина. - С врачами я разговариваю как с людьми, которые знают, что правильно, и очень устают от этого знания. Они ваши родители и хотят лучше. Но чаще всего лучше для них, а не для вас.

Даня впервые улыбнулся, коротко, а в приёмной Наталья Игоревна сразу подалась навстречу, и Олег Викторович снова посмотрел на часы.

Когда они ушли, Екатерина записала в блокнот: «Даня. Поле пустое. Одна нить в медицину. Потенциал заглушён, а не отсутствует. Упражнение: сутки без советов». Посидела над строчкой и подумала о том, что за последние сутки ей дважды показали людей, у которых всё решено кем-то другим: одна осталась из-за матери, другой ещё не начал из-за отца. Она не любила делать теории на двух случаях, но теории делались сами, как тесто на окне.

В приёмной Алина записывала кого-то на завтра и, судя по интонации, собеседник ей не нравился: она говорила вежливо, а в паузах поджимала губы.

* * *

Через две недели Даня пришёл сам. Алина потом доложила об этом отдельно, как докладывают о происшествии: записался по телефону, голосом взрослым и вежливым, а на вопрос, с кем его посадить, ответил, что сажать никого не надо, он уже большой. Мать он поставил перед фактом, и Наталья Игоревна, судя по всему, звонила в клинику уточнить, действительно ли её сын записался к психологу и не ошибся ли он адресом.

Он вошёл без худи, в рубашке, которая была ему великовата, с рюкзаком и с тем сосредоточенным лицом, с каким люди приходят на экзамен, к которому готовились. Сел в кресло, достал телефон, положил его на колени экраном вниз и выдохнул.

- Я всё сделал, - сказал он. - Сутки. Ни одного совета. Я даже у мамы не спросил, можно ли мне чай.

- И как?

- К вечеру было плохо, - честно ответил Даня. - Как будто я иду по улице и не знаю, куда, а спросить нельзя. Потом прошло. - Он помолчал. - Я в одиннадцать вечера сидел на кухне и понял, что мне никто не мешает. Просто сидеть. И это было лучше всего за неделю.

Екатерина смотрела на него и не сразу заметила, что случилось с его полем. Оно больше не было пустым и темным. От Дани теперь расходились нити, и они не тянулись, как у всех, а летели: тонкие, светлые, разлетающиеся в разные стороны, как стрелы, выпущенные разом из одного лука. Одна уходила в потолок и гасла где-то у лампы, вторая упиралась в стену и обрывалась, третья вилась вокруг кресла, четвёртая уходила в город, пятая загибалась обратно и жалила его самого. Их было столько, что рябило в глазах, и ни одна не была длиннее двух шагов.

- Странно, - сказала Екатерина. - Раньше у вас была одна дорога, мёртвая. Теперь их много.

- Это плохо?

- Это нормально для человека, который наконец разрешил себе хотеть. - она кивнула на телефон. - Показывайте список.

Список был на экране, в заметках, и в нём стояло четырнадцать пунктов. Даня читал их вслух, спотыкаясь, потому что писал для себя и теперь видел, как это выглядит со стороны: «свет в семь утра», «когда папа не заходит в комнату», «делал уровень три часа и никто не сказал, что это несерьёзно», «музыка из подъезда, где эхо», «когда получается свет», «разговор с человеком с форума про механику».

- Много, - сказал он, дочитав, и посмотрел на неё с той тоской, с какой люди смотрят на счёт за ремонт.

- Много, - согласилась Екатерина. - И все живые. Только они у вас короткие, потому что вы их по очереди трогаете и бросаете. Нить набирает свет не оттого, что вы её заметили, а оттого, что вы по ней идёте. Найдёте одну и зацепитесь. Не на всю жизнь, я вас не жениться прошу, где долго и счастливо и до конца дней. На год, на два, чтобы она успела стать дорогой, а не стрелой.

- А какую? - спросил он сразу, и было видно, что этот вопрос он готовил всю дорогу сюда.

- Вот уж нет, - сказала Екатерина. - Я вам не скажу. Я вам скажу, как это делается. Из тех, что летят, выберите ту, которую вам будет жаль потерять. Не самую умную, не самую денежную и не ту, которую одобрит папа. Ту, без которой будет тише, и не в хорошем смысле.

Даня долго молчал, глядя в свой список так, будто видел его впервые. Потом сказал, не поднимая головы:

- Можно я скажу, а вы не будете смеяться? Я хочу делать игры. Не такие, чтоб стрелять. Такие, чтоб город просыпался. - он поднял глаза. - Это же можно.

- Можно, когда вы немного повзрослеете, вам будет можно все, - ответила Екатерина. - И ещё: пока вы это говорили, одна ваша стрела вытянулась шагов на десять. Догадайтесь какая.

Он засмеялся, коротко и недоверчиво, как смеются, когда отпустило.

- Я вам тогда клянусь, - сказал он серьёзно. - Я назову что-нибудь в вашу честь. У меня в городе будет район Львовский. В честь вас, потому что вы Львовна. Там будет свет включаться.

Екатерина поблагодарила и сказала, что район в её честь ей предлагают впервые, а район с работающим освещением - вдвойне.

Он уходил, натягивая рюкзак на одно плечо, и уже в дверях обернулся.

- Мне когда приходить?

- Когда зацепитесь, - сказала она. - Или через месяц, если не зацепитесь, тогда будем разбираться почему.

Алина, провожая его, потом сказала, что мальчик попросил квитанцию на оплату и вытащил из кармана деньги, сложенные вчетверо, и объяснил, что это его, из накопленного на видеокарту.

- И что вы сделали? - спросила Екатерина.

- Взяла, - ответила Алина. - Он же не в подарок принёс, а за работу. - и добавила, чуть помолчав: - Но скидку я ему сделала, не спрашивайте какую.

Екатерина вернулась в кабинет, где всё ещё висел слабый, как после фейерверка, свет разлетевшихся стрел, и записала в блокнот: «Даня. Пришёл сам. Поле проснулось. Нитей много, все короткие. Задача одна: не выбрать правильную, а идти по одной». Посидела, глядя на строчку, и подумала, что это упражнение не помешало бы половине её клиентов, включая ту женщину в плаще, которая выбрала остаться, и, если честно, ей самой.

Ложный вопрос

Утром Алина встречала Екатерину Львовну в приёмной с тем лицом, с каким секретари докладывают о стихийном бедствии, которое ещё не случилось, но уже назначено на сегодня.

- Екатерина Львовна, тот клиент, который вчера записывался. - она протянула распечатку. - Марк Игоревич Волжин, в одиннадцать. Я, честно говоря, хотела его переписать на другого специалиста, но он сказал, что ему нужны именно вы, и что он готов ждать.

- Чем он вам не понравился?

- Тем, что он мне понравился, но у вас плотная запись, - ответила Алина, и это была единственная фраза за три года работы, в которой Екатерина не нашла ни капли кокетства.

Волжин пришёл ровно в одиннадцать, минута в минуту, и в приёмной не задержался ни на секунду дольше, чем требовало приличие. Екатерина услышала, как он вошёл: сначала шаги, ровные, как метроном, потом щелчок трости о паркет, потом короткое «спасибо» Алине таким металлическим голосом, от которого в комнате не прибавилось ни тепла, ни холода.