
Полная версия:
Лунный свет среди деревьев
— Но если она не связана с тьмой, где могла её подцепить? — заинтересовалась слива.
— Барышни любят гадать: на себя, на любимого. А у ведьмы и не такое подхватишь, — пожал плечами старик, огладил бороду. — Посоветую до храма прогуляться, там всё снимет.
— Клочки плотные, — возразили сверху, — есть старые и свежие совсем. Не похоже на простое гадание.
— Да? — нахмурился мастер. Столь пристально он в девицу не вглядывался, больше думая о том, как избавиться от нежданной ученицы. Ещё не хватало — барышню тайному искусству учить! Будь из простых, может, и согласился бы развлечения ради, но Цяньлин знал отца Линь Юэ и был уверен — тот не обрадуется такому желанию дочери. Барышню точно к замужеству готовили. А зачем ей знать, как можно быстро убить собственного мужа?
— Я тут подумал, вдруг это связано с моим делом, — задумчиво известила мастера слива. — Прослежу за ней, если не возражаете. Погуляю вокруг. Присмотрюсь.
— Присмотрись, — согласился мастер, — только будь осторожен. Рассветные стражи не любят чужаков, а с тех пор, как слава ордена вошла в закат, они стали ещё более скрытными.
— Рассветные стражи? — присвистнули сверху.
— Её отец — глава ордена, — сухо пояснил мастер. — Так что сделай милость, не тревожь меня ночью, если тебе намнут бока за соглядатайство.
— Не намнут, — бравурно пообещала слива, — я здесь официально, у меня даже бирка есть.
— Ну-ну, — кивнул мастер и с широкой улыбкой повернулся к вышедшей из пристройки тётушки: — Неужели мне предстоит отведать приготовленный вашими золотыми руками чай?
Я шла по тропинке, бережно прижимая к груди полный кувшин воды и предвкушая лицо старика, когда он его увидит. Пусть кувшин не выглядел так хорошо, как раньше, но собран из кусочков был качественно — воду не пропускал, а появившаяся трещеватость добавляла ему старины.
Немного смущало прощание с духом. Тот словно с ума сошёл после десяти, пойманных на высунутый язык, капель крови. Взвился в воздух. Чёрным сгустком пронёсся меж ветвей, вопя что-то непотребно-истеричное.
Я с трудом разобрала пару фраз: «Я свободен!!! Небо! Я свободен!!! Прощай, гнусный старик и твои занудные проповеди!».
После меня самым нескромным образом расцеловали в обе щёки, назвали любимой сестрёнкой, которой обязаны до конца моей короткой — ха-ха — жизни. Всучили собранный в воздухе кувшин, толкнули к воде, проследили, чтобы я набрала полный, и посоветовали не упасть. Ну и, напоследок, крикнули в спину, что сон в моём случае может убивать.
Хлопок длинных рукавов — и на поляне остались лишь я и кувшин. Надеюсь, у мастера есть ещё один дух в запасе, потому как этот, кажется, самовольно оставил свой пост.
Прервав мирное чаепитие и мельком отметив, как мило воркуют няня со стариком, я победно водрузила кувшин на стол.
Няня заглянула в него, восхищённо округлила глаза, заулыбалась одобрительно, с гордостью смотря на соседа, мол, смотри, какая талантливая воспитанница.
А вот мой будущий учитель побледнел. Брови — кустистые такие, густые — поползли к макушке. На лице мелькнуло странное выражение, он глянул на кувшин, потом прислушался к чему-то, побледнел ещё больше, вскочил и умчался столь резво — совсем не для своего почтенного возраста, только борода мелькнула в воздухе.
Мы с няней озадаченно переглянулись.
— Мастер, — почтительно проговорила та, разводя руками. Налила мне чай, я выпила залпом, протянула пиалу за добавкой — после напряжённых переговоров с духом в горле пересохло.
Старик вернулся подозрительно быстро — неужели бегом туда и обратно? А ещё он вернулся жутко злым. Борода встопорщилась, в глазах молнии, лицо разъярённое.
— Ты! — палец воткнулся в воздух, указывая на меня.
— Вон! — и воздушная волна обрушилась на стол, добивая многострадальный кувшин.
Я вскочила, отряхивая юбку от капель воды. Кажется, мои подозрения были не напрасны… Я действительно освободила привязанного к источнику духа.
С обиженным лицом неспешно поднялась из-за стола няня.
— Мас… — начала она было, но была перебита гневным:
— Вон!
На этот раз няня разозлилась по-настоящему. Уперла руки в боки, явно намереваясь оттаскать наглого мага за бородёнку, но я испугалась последствий.
— Идём, — потянула няню за руку.
Зря я того духа отпустила… Хотя нет, не зря. Я даже рада, что он на свободе. А вот шанс с учителем, похоже, упущен.
— С чего это? — уперлась няня, буравя соседа возмущённым взглядом.
— Идём, — проявила я настойчивость, буквально выволакивая старушку на улицу и даже нашла в себе силы извиниться напоследок: — Прошу прощения за потраченное на нас время.
На улице выдохнула, переживая больше о том, что няня испортит из-за меня отношения с соседом, чем о себе. Не вышло с учительством… ну что же. Старик и не обязан быть милым и всепрощающим. Слива мне вслед сочувственно вздохнула…
— Нет, ну какой… пес шелудивый. Понос сушёный. Старая черепаха, — няня все никак не могла успокоиться. — Ты же принесла ему кувшин! Что с ним не так?!
— Всё не так, — призналась, — похоже, не выйдет из меня ученицы… Источник я ему испортила.
— Да? — озадачилась няня. Посмотрела на меня с состраданием, словно на любимого, но непутёвого ребёнка. И эта жалость кольнула… По крайней мере я попыталась…
Няня тревожно глянула на небо, где солнце уже начало клониться к закату, потом на меня.
— Пора, — кивнула я. Тепло обняла и распрощалась с обещанием навестить ещё.
Домой возвращаться не хотелось, и чем ближе я подходила к усадьбе, тем тяжелее становился шаг.
К воротам не пошла, свернув к боковой калитке. Проскользнула внутрь и, крадучись, по теням двинулась к своим покоям.
Солнце светило низко, размазывая густые тени по двору. С пруда тянуло свежестью, и первые тростниковые лягушки пробовали голос, вступая в хор с цикадами. Крыши нежно розовели, а дорожки погружались в полумрак.
На крыльце, освещённой закатом, стояла моя служанка, любуясь браслетом на запястье. Точёный нефрит изящно подчёркивал белизну кожи и действительно был хорош, но проблема была в том, что браслет принадлежал мне.
День оказался неожиданно тяжёлым. Меня несколько раз скидывали с вершины славы, втаптывали в грязь, так что моё терпение порядком истощилось.
Служанка испуганно взвизгнула, когда я ухватила её за плечо, грубо впихнув внутрь дома. Перехватила за руку, заставляя отступить к стене.
— Г-г-госпожа? — насмерть перепугалась она, глядя в моё перекошенное лицо. — Вы вернулись? — попыталась улыбнуться она.
— Как давно ты воруешь мои украшения, Сун Лань? — ледяным тоном уточнила я, с силой стискивая запястье и ощущая прохладу нефрита под пальцами.
Служанка побледнела. Глаза забегали.
— Вы о чём? — она облизнула губы, а память подкинула несколько случаев, когда я не могла найти тот или иной подарок отца. И, кажется, я давно её подозревала, но обвинять не решалась, боясь привлечь внимание отца. Но сейчас мне нужна была её лояльность, пусть и построенная на шантаже.
— О твоём воровстве, — прищурилась я. — Как думаешь, что скажет управляющий, если я сейчас приведу тебя к нему с этим?
Я подняла её руку, на которой молочно зеленел нефритовый браслет.
Служанка оценила решительность моего лица и рухнула на колени:
— Не губите! Не виновата я. Соблазнилась примерить, — и она умоляюще захлопала ресницами, глаза заблестели, а губы мелко задрожали. Я оценила представление. Кто-то надеялся на мою мягкосердечность. Но день сегодня был разочаровывающе тяжёлым.
— Я могу промолчать, — призналась, склоняя голову и смотря с намёком, — и даже оставить браслет тебе, — у меня ещё пара таких есть, — но у меня условие.
— Всё, что хотите, молодая госпожа, — выдохнула служанка и замерла, смотря на меня в удивлённом испуге. Кажется, она только сейчас осознала, что именно происходит — её мягкая милая госпожа — слова против никогда не скажет — вдруг стала что-то требовать.
— Сегодня я задержалась в школе на отработке наказания, — начала я с правды.
Кивок. Слуги сообщили. Прекрасно.
— Но потом мне прислали сообщение о болезни няни.
Недовольная гримаса и еле слышное: «Эта старуха»… показали, что няню здесь не любят. Думается, она пыталась за меня заступаться, за что и поплатилась. Но я сделала вид, что не заметила. Рано для мести. Тем более столь бессмысленной. Няню всё равно в поместье не вернуть.
— Я хочу иметь возможность навещать её, пока она болеет.
Тяжёлый вздох. Опущенная голова.
— Потому с завтрашнего дня ты делаешь вид, что встречаешь меня со школы. Сообщаешь об отъездах и возвращениях отца и прикрываешь перед остальными, а главное — не поднимаешь панику, если я задержусь. Поняла?
Осознав, что становится соучастницей моих возможных преступлений, служанка попыталась возразить, но я не дала, напомнив жёстко:
— Иначе пойдёшь в тюрьму за воровство. Управляющий легко найдёт твой тайник.
О тайнике я угадала. Лицо служанки аж побелело от страха.
— Выбирай.
— Но госпожа… — умоляющий взгляд натолкнулся на суровое выражение моего лица и потух.
— Хорошо, я согласна, — еле слышно, явно уже примеряя на себя гнев господина, прошептала она.
— Молодец, — я потрепала её по плечу и отпустила руку. Ответом мне стали округлившиеся глаза и открытый рот. Кажется, прежняя Линь Юэ никогда себе такого не позволяла.
— Барышню к хозяину, — донеслось со двора, мы обе вздрогнули, синхронно побледнев.
Что-то случилось? — тревогой билось в голове, пока я прилежно семенила к главному залу. Помнится, раньше отец не проявлял такого участия к моей судьбе. А тут — два вызова подряд. В спину загнанно, обмирая от ужаса, дышала Сун Лань.
— Отец, — я склонилась в поклоне. Тут главное не задумываться — тело само всё сделает. Ещё и задрожит, словно его уже бить начали. Я прям трусливый заяц перед волком.
Глава ордена Чэнь Цзянь сидел за столом, разбирая бумаги. «Вернулся пораньше и понял, что меня нет», — мелькнула паническая мысль, и я приготовилась сражаться за те крохи свободы, которые только что отвоевала.
— Линь Юэ, — он поднял голову от бумаг, и я поспешно опустила глаза в пол. — Я сегодня получил из школы вот это.
Я смогла дотянуть взгляд до его руки, держащей злополучную медаль.
— И был приятно удивлён. Первый раз ты приносишь знак почёта из школы. Не против, я помещу её в семейный архив?
Да хоть на помойку! И нет, я не буду спать с ней в обнимку, лелея несбыточные мечты о тёмном князе.
— Как вам будет угодно, отец, — выдавила из себя.
— Здесь сказано, ты заняла первое место на магической практике. Рад видеть, что твои усилия принесли плоды.
Точно таким же тоном можно было объявлять о смертной казни. Ни намёка на теплоту или радость. С другой стороны, что я к нему цепляюсь? У него на работе проблемы. В ордене полно тех, кому воспитание требуется. А тут я… Чужое дитя. Странно, что до сих пор замуж не выдал.
— Подойди.
И ноги сами, не в силах ослушаться, потащили меня к столу.
— Возьми.
Мне подтолкнули шкатулку. Изящную такую. Из фарфора. С росписью в виде лунного пейзажа: скала, сосна и луна над ними.
— Благодарю, отец.
Я сжала её в ладони, ощущая прохладу фарфора.
— Ещё мне доложили, что тебя заставили отрабатывать наказание.
То есть шкатулку вернуть? Не дом, а гнездо доносчиков…
— Да, отец. Награду вручал ван Чжао Тяньцзи, и другие ученицы решили на неё претендовать.
— Хм, — донеслось до меня глубокомысленное, — сам Чжао Тяньцзи? И что он тут забыл?
Спрашивали явно не у меня, но я ответила:
— Он уже покинул город.
И кажется, это был правильный ответ, потому как отец меня отпустил, велев:
— Можешь идти.
Уходить здесь было принято, пятясь. Но слуги были вышколены. Стоило моей нижней части туловища соприкоснуться с дверью, как створки раздвинулись, выпуская меня на прохладу вечера к не находившей себе от беспокойства места Сун Лань. Увидев шкатулку в моих руках, служанка аж обмякла, опершись о столб у входа.
— За мной, — скомандовала ей еле слышно, и мы дружно, гусынями, засеменили к себе.
Глава 5
— Приятных вам снов, молодая госпожа, — служанка склонила голову, намереваясь покинуть меня.
— Подожди, — остановила я её, — с завтрашнего дня следи, чтобы моя еда была горячей и нормально приготовленной.
Служанка скривилась, не одобряя моей наглости, но возразить не посмела. Вот и отлично. Посмотрим, как она справится.
— Теперь иди.
А быстро я привыкаю к роли госпожи. Занятное всё же дело — власть. И вроде как никто рабовладельцем быть не хочет, но стоит хоть раз попробовать… Но в моем случае отказаться, значит, разрешить слугам вытирать о себя ноги.
Я легла на лежанку. Покрутилась — неудобно. Ещё и валик жёсткий под головой. Ладно, спать я не собиралась — меня ждало важное дело. Пусть день был изматывающим, но есть такое слово «надо».
Прикрыла глаза. Сосредоточилась на внутренней себе.
Птиц был прав — алая лента стала едва заметной, да и белая потеряла плотность. Откладывать визит в прошлое больше нельзя. И я мысленно сжала белую ленту.
На этот раз падение в омут памяти было менее пугающим — я знала, чего ждать — зато более глубоким. Калейдоскоп лиц, образов, сцен. Прошлое далёкое. Близкое. Родные. Друзья. Школа. Институт. Первая работа. Снова назад: золотая медаль. Боль от растянутых связок. Тренировки. Гордость папы, когда я стала чемпионкой города по тхэквондо. Музыкальная школа. Концерты. Длинное платье. Взрослая прическа. Арфа. И мамина гордость. Потом поступление в институт. Взрослая жизнь. Арфа была заброшена. Тренировки тоже. Замужество. Он был неплохим мужем. Трагическая случайность — разбился на машине. Лобовое. Оба водителя погибли. Вина была за мужем — вылетел на обгон по встречке. Жена второго водителя осталась с новорождённым ребёнком. Она приходила ко мне за помощью… Но я… отказала. Мне тогда не до неё было. Я пыталась отстоять фирму мужа. Отстояла. Возглавила. Но стоило это мне… Не только сил и денег. Я стала жёстче. Надменнее. Растеряла друзей. После того, как мама пришла с просьбой помочь брату погасить ипотеку — у них второй как раз родился, перестала общаться с родителями. Ту брошенную фразу я тоже вспомнила: «Лодырям не подаю. Пусть сам зарабатывает».
Были и другие. Которым отказала. Я гордилась каждым заработанным рублём и не считала нужным делиться или помогать. Была уверена в себе — зашибу любого. Не боялась почти ничего. Жила, как мужик. И если бы не одинокие вечера, да отпуска — не жалела бы ни о чём.
Любовников не разводила, хватало работы. И когда ночью вдруг прихватило сердце после перенесённого ковида, некому оказалось вызвать скорую.
Банально как-то. Не жизнь, а непонятная гонка за чем-то… И ведь ничего с собой в могилу не взяла. Ни денег, ни трёхкомнатную квартиру, ни норковую шубу до пят, ни новенький Порш Каен.
Накатило сожаление… Понимание, что никто на похоронах и слезинки не проронит. Сотрудники вздохнут с облегчением. Я их и в хвост, и в гриву гоняла. Ещё и увольняла безжалостно. Вот чего мне на самом деле не хватало в жизни, так это жалости. Ни к себе, ни к другим. Словно смерть мужа всё забрала. Или я сама её запечатала глубоко в сердце, когда поняла, что осталась одна без поддержки. А ещё любви. Я даже кота себе не завела. Не хотелось. А сейчас вдруг пожалела. Захотелось, чтобы рядом кто-то жался к руке, мурчал, согревая теплом.
И что теперь? Я этого не знала. Второй шанс? Скорее я здесь, чтобы отработать наказание. Понять бы ещё, что именно мне надо исправить — не добиться же нормальных завтраков, в самом деле?! Смешно. Для начала надо понять, кто или что толкнуло девочку шагнуть с обрыва. И что-то исправить в себе… Я больше не хочу такой жизни: работа, работа, много денег и… никого близкого рядом. Даже кота.
Просыпалась тяжело. Голова была дурной и горячей. Дико хотелось пить. Я заболела? Или это откат от погружения в прошлую жизнь?
Открыла глаза — по зрачкам резанул яркий солнечный свет. Уже так поздно? Я проспала? Почему не разбудили? Сволочи… Все…
— Сун Лань, — позвала. Не голос, а писк охрипшего мышонка. Ответом была глухая тишина. Это мне бойкот за вчерашнее? Возможно. Но если сейчас не попью — умру.
Сползла с лежанки. В комнате стояла дикая сырость. Жаровня была мертва давно.
Ладно, до двери недалеко. Доползу.
Добралась, взмокнув от пота. Действительно заболела. Надо будет заняться здоровьем, раз уж меня сюда отправили. Только непонятно: спасли или ещё на большие страдания обрекли. Впрочем, подозреваю, будет, как всегда, на выбор человека. Направо или налево. На добро или на зло. Ну и отработка всего, что задолжала.
Поднялась, опираясь о дверь. Раздвинула створки.
— Сун Лань, — просипела во двор.
Бесполезно. С дерева в ответ насмешливо чирикнули. Даже птице с меня смешно.
Выглянула, морщась, от яркого солнца. О! Целых трое на виду. Одна метёт двор, двое болтают. И делают вид, что меня не существует. Запомним.
Я протянула руку — как раз на входе удобно напольная ваза стояла. Подтянула к себе и пинком, с ноги, швырнула её с крыльца. Сама, правда, чуть не упала, зато эффект был достигнут.
Бумс, бумс, шмяк — скатившись с последней ступеньки, ваза почила смертью храбрых. Но смерть её была не напрасной — на меня, наконец, обратили внимание.
— Госпожа! — всплеснула руками служанка, и все трое посмотрели на меня, как на ожившего призрака.
— Сун Лань позови, — отдавать приказы хрипом было непросто, но я справилась. — Живо!
— Но господин не велел вас до вечера беспокоить. Сказал, вы раньше не очнётесь. У вас снова приступ.
И такое явное переглядывание. Неодобрительно-осуждающее.
Понятно. Господин, значит. А его приказы не обсуждаются. Тут же пациент изволит трепыхаться… Непорядок. Эдак меня сейчас показательно вырубят, чтобы я точно до вечера провалялась и не нарушала распоряжение руководства.
— Мне повторить?
Не до вежливости, честное слово. Погано так, хоть ложись и помирай.
И что-то такое в моем голосе, пусть и негромком, прозвучало, что служанка дернулась, поклонилась и со словами:
— Сейчас позову, — шустро удалилась прочь. Да и мужчины поспешили, что-то обсуждая. Точно меня. Плевать.
Я отступила от двери, опустилась на пол — ноги не держали. В голове мутилось, мысли путались. Появилось чувство опустошённости, словно меня чего-то лишили.
Отец уверен — у меня приступ. Снова проблемы с даром? Он проверял или у него следилка на мое состояние стоит? Непонятно. Вдвойне непонятно, приступ это или последствия погружения во вторую память.
— Молодая госпожа! — расстроенно всплеснула руками Сун Лань. — Зачем вы встали? Вам же нельзя!
— Пить, — прошептала, искренне радуясь тому, что хоть кто-то, пусть и по долгу службы, заботится обо мне. Я ей ещё один браслет подарю. Не жалко.
Меня довели до постели. Принесли тёплой воды. Потом был чай, слабо пахнущий травой. Оказалось — хризантемовый. Не впечатлил. Но пила и пила, ибо любую хворь из организма предпочитала вымывать. Да и меня заверили, что хризантемовый — лучший чай для очищения крови и снятия жара.
Лекарь мне не полагался, ибо последствия приступа проходили сами дня через три. Так что и слабость, и лёгкий жар были нормой, а ещё полное опустошение резерва или что там требуется для магии. У меня даже зрение магическое активировать сейчас не получалось. И это было более чем странно. Ложилась я вполне себе полная сил, а встала пустышкой. Как там дух сказал: «Сон может убивать». Узнать бы ещё, что это значит…
Валяться три дня полутрупом я была не согласна. Так что гоняла служанку за чаем, травяным сбором, женьшенем и мёдом. Даже чеснок попросила принести и перец.
Сун Лань быстро поняла, что спорить со мной бесполезно — я тогда лично желала доползти до кухни. Как и пытаться уговорить, что лечиться самой, без целителя — ужасное нарушение правил. Но вызвать врача без разрешения отца она тоже не могла.
Так что мы пришли к компромиссу — она не беспокоит отца, я лечусь сама. Не знаю, что за зверь такой — моя болезнь, но я собиралась с ней бороться всеми способами.
Голова перестала болеть после холодного компресса. Питье сбило температуру. Бульон с чесноком и перцем взбодрил. И к вечеру я чувствовала себя настолько сносно, что решила прогуляться. У меня появились кое-какие вопросы к хозяину лужайки.
Уговорить Сун Лань на прогулку удалось с трудом, но я справилась.
Мы вместе шли к лесу. Я едва переставляла ноги, но с каждым шагом кровь разгонялась, дыхание становилось легче, а голова прояснялась. Позади, не умолкая ни на секунду, ворчала Сун Лань. Удивительно, как у неё в голове помещалось столько правил: устав для слуг, устав для барышни, устав для ученицы, устав для горожанки. Я запуталась уже на третьем:
— Молодой госпоже не стоит выходить из дома в сумерках и посещать лес, даже с надёжным сопровождением, — в который раз повторила она, явно надеясь на моё вразумление.
Согласна, сопровождение у меня так себе… Разве что уморить разбойников рассказами о том, как правильно грабить путников. Но мы ж недалеко, да и помнится мне, кроме ведьм и духов в местных лесах никого опасного не водилось.
Спорить, однако, было бесполезно. Мир Сун Лань был выстроен на правилах, рангах и распорядке. Главное место в нём занимали предки, родители, государство и… мой отец. И вопиющим оскорблением было бы заявить: «Плевать» на мудрость созданных обществом законов.
По крайней мере, после брошенного мною этого самого оскорбления глаза у служанки стали круглыми, по лицу поползли алые пятна, она секунд десять хватала ртом воздух, не найдя что сказать. И вторую часть пути мы проделали в осуждающем меня молчании.
Кажется, меня записали в бунтарки — худшее, что здесь может случиться. В мире, где жизнь расписана по правилам, для бунтарства места нет. И никуда не денешься — здесь ведётся запись буквально всё. В усадьбе наверняка уже внесли запись о моей награде в школе.
Вот и знакомая тропинка. Память не подвела.
— Подожди меня здесь. Хочу прогуляться в одиночестве, подумать, — попросила мягко. Сун Лань засопела, демонстративно отвернулась.
— Пожалуйста, — надавила, не желая приказывать. Мне нельзя делать из неё врага. Хотя… она предаст меня, как только появится шанс.
Тяжёлый вздох. Борьба с собой.
— Хорошо, молодая госпожа, — сдалась она, — только недолго.
И снова эта противоречивость… Я вроде её хозяйка, но должна отпрашиваться.
По тропинке я шагала на взводе и нужный мне участок пролетела, злясь на себя и на упрямую служанку.
Вернулась, внимательно смотря по сторонам. Ночью всё выглядело иначе, но я точно помнила, что путь до выхода из леса занял минут десять.
Остановилась, оглядываясь. Где-то здесь, за густыми зарослями, пряталась волшебная полянка. Прислушалась — и точно вдалеке послышался мелодичный перезвон.
Заявляться в гости без приглашения не хотелось, так что я позвала:
— Птиц!
Гм. Невежливо как-то.
— Многоуважаемый дух, — поправилась. — Уважаемый. Много. Мне очень нужно с вами поговорить. Покажитесь, пожалуйста.
Время утекало. Солнце сильнее клонилось к горизонту, вытягивая сизые тени поперёк дорожки. Из-за деревьев выползали тёмные пятна, обещая скорое наступление сумерек. Птицы и те притихли, укладываясь спать, так что вокруг меня царила тишина, вызывая глухое раздражение. У меня там обиженная пренебрежением к правилам служанка мается. Устанет скоро плохо обо мне думать. А некоторые пернатые, видимо, считают, что можно просто так игнорировать приглашение на разговор.
— Я не гордая, — разговаривать с собой было странно, надеюсь, меня никто не подслушивает, — могу и прогуляться до полянки. Цветочки понюхать. На травке поваляться.
И медленно сделала шаг с тропинки…
— И чего заявилась? — разозлённо вопросили над ухом. — Я тебе даже желание подарил. Неужели мало показалось? — с издёвкой добавил дух.
Я повернулась. Птиц сидел на ветке позади меня и, судя по встопорщенным синим перьям, был не рад моему визиту. Неужели я его оторвала от кормления травы улыбками?
— Извини, если не вовремя, — примиряюще улыбнулась, — и ещё раз спасибо за желание и за память. Если бы не ты… я бы слепой ходила.
— А сейчас что? Зрячая? — ехидно вопросил птиц. Провёл клювом по хвостовому перу, тряхнул рожками. — Смотрю, вместо просветления тьмой обросла, — неодобрительно заметил он.
Что значит тьмой? Это заразно? Что-то вроде местного гриппа? Или побочный эффект от моих приступов?
— Почему? — спросила.
— Мне откуда знать? — зло нахохлился дух. — Твоя жизнь — тебе разбираться. В теле хоть закрепиться смогла. Теперь ветром не выдует.
Хоть одна приятная новость на сегодня. Стать призраком без тела не входило в мои планы.
— А Линь Юэ? Что с ней?

