
Полная версия:
Лунный свет среди деревьев

Екатерина Боброва
Лунный свет среди деревьев
Глава 1
— Меня будут искать, — предупредила я, отступая ещё на шаг. Дракон припал на передние лапы, длинный хвост заметался по камням, взметая вверх фонтаны золотых искр.
Ему явно не терпелось закусить. Мною.
Отец взглянул со злой насмешкой.
— И кто? Твоя драгоценная няня?
— Второй сын министра торговли, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и твёрдо. — Я дала согласие на нашу помолвку.
Отец скептически прищурился и вопросительно повернулся к помощнику.
— Чжан Шиуэй был у нас лишь раз. Приходил к вашему брату, — поспешно доложил тот, — молодая госпожа ужинала с ними.
— Вот как, — озадаченно протянул отец.
Потер шею. Неодобрительно поджал губы. Кажется, я его неприятно удивила. Он-то считал, что моя жизнь под полным его контролем. Верил, что ему известен каждый мой шаг, а тут — такой сюрприз…
— Кажется, ты выросла быстрее, чем я ожидал, — с лёгкостью признал он свой промах. — Не думал, что ты сможешь завоевать чьё-то сердце за один вечер.
Лоб отца прорезала задумчивая морщина.
Честно, я тоже не верила, подозревая жениха в тайных умыслах. Может, ему нужна поддержка ордена? Но тогда бы он в первую очередь просил разрешение на брак у отца.
— Не беспокойся, я лично отправлю господину Чжану письмо с искренними соболезнованиями, — заверил меня отец, и его губы слегка дрогнули. Издевается…
— Я… умру? — голос дрогнул, и я облизнула пересохшие губы. Ноги ослабели. Мысли путались. Держалась я на чистом упрямстве.
Дракон нетерпеливо шлепнул по камням хвостом, предвкушающе прокрутился юлой, бросая жёлто-алые блики на стены и прутья клетки.
— Если не дашь себя убить — нет, — пожал плечами отец.
Он отошёл к постаменту, больше похожему на алтарь и раскрыл какой-то древний фолиант.
— Покиньте нас. Все.
Охрана послушно удалилась. В пещере остались трое. Я, мой отец… и дракон.
За полтора месяца до…
Пронзительная птичья трель разорвала сонную тишину.
— Фью-фсе? — спросил кто-то невидимый в кустах.
— Фсе-фсе, — отозвался другой, качнулся на ветке.
— Во-о-от. Во-о-ох, — глухо ухнул третий. Эхо прокатилось по поляне, зашуршало в траве и смолкло, отдавая дань ночной тишине.
Я лежала, уперев взгляд в раскинувшееся надо мной небо. Огоньки, искрясь, перемигивались друг с другом, ведя непрерывный разговор о вечном. Пахло мокрой землёй, засыпающими цветами, древесной смолой. Откуда-то тянуло свежестью воды.
Тело ощущалось деревянным, чужим. Я словно гость в голове. Без прошлого и, похоже, без будущего. Лежу, врастая в землю, словно собираюсь стать кустом. Цветущим, надеюсь.
— Чего разлеглась? Убираться не собираешься?
Голос был отвратительным, пронзительно—писклявым, словно заевшая нота «Си».
— Не твоя поляна! Не ты траву растила, песни пела, утренней росой поливала, улыбками кормила.
Не моя, верно. Но и вставать не хочется. Удобно. Красиво. Спокойно.
Вскормленная улыбками серебристая трава густым ковром покрывала лужайку, и над ней фонариками висели в темноте светящиеся жёлтые колокольчики. Ветер рождал внутри них хрустальный перезвон, усиливая ощущение волшебства.
Я осторожно села, радуясь тому, что тело всё-таки откликнулось, пусть ощущение деревянности никуда не делось, ещё и голова закружилась.
— Вот дурная! Даже убиться по нормальному не может! — возмутился хозяин поляны, намекая, что знает обо мне больше меня самой. — А может, ты гуй и есть? — спросил он и интригующе замолчал.
Ну что за… На самом интересном месте!
Я напряглась. Пульс не прощупывался, в ушах шумело. Неужели и правда?.. Бред какой-то. А если и в самом деле… Что тогда?
— Да не-е-е, — пропищал голос с другой стороны. — Я бы понял. Хоть смертью от тебя и пахнет, но сердце бьётся. Странная ты, — закончил он сердито.
То есть умертвие, но как бы не до конца. Спасибо, утешил.
— Радоваться мне или извиняться? — пробормотала я, морщась. Горло саднило даже от пары слов, а голос скрипел, словно я долго-долго была больна.
— Разве я тебя звал? — раздражённо отозвался он. — Не могла другого места найти с обрыва прыгать? Все вас, смертных, на мою поляну тянет. Пошла отсюдова! — закончил он с грозным писком.
И куда? Я с сомнением посмотрела в неуютно темневший за границей света лес.
А хозяин явил себя, слетев на кочку. Растопырил переливающиеся синим блеском пёрышки. Воинственно раскрыл клюв. Задрал все три хвостовых пера: чёрных, с жёлтыми пятнами на концах. И наставил на меня маленькие ветвистые рога с явным желанием выколоть мне глаза.
Сам мелкий — с курицу размером, однако смотрело это чудо-чудное диво-дивное на меня с боевой уверенностью, словно курицей здесь была именно я.
— Ты говоришь? — от удивления слова выцарапались наружу.
— Точно стукнутая! — обрадовал меня хозяин поляны. Встряхнулся, сел удобнее, перестав изображать готовность к атаке и начав разглядывать меня с пристальным интересом.
То есть я ещё и не в ладах с головой? «Прекрасный» расклад и, главное, я в него сразу поверила, успев заметить, как при встряхивании перьев живот у рогатика на мгновенье стал прозрачным, а внутри мелькнула звезда. Один в один как на небе: яркая, с голубым проблеском. Вряд ли это нормально — видеть звезды в чужих животах…
И тут у нас появилась компания…
Сначала треснула ветка. С намеком. Мол, не сама сломалась. А следом раздался яростный шёпот:
— Тише, не спугни!
Клянусь, на весь лес было слышно. Но когда это смущало тех, кто считает себя незаметным?
А вот рогатик испугался. Затрясся, заозирался панически, явно пытаясь понять, со всех ли сторон окружён недругами или есть ещё лазейка удрать.
— Сюда, — приглашающе хлопнула я ладонью по его драгоценной травке.
Птиц синей молнией метнулся ко мне под отогнутую полу одежды, прижался, дрожа, к бедру. Я заботливо заправила все три пера под халат. Приняла скучающий вид.
Из кустов затрещало. Усиленно так. Ещё и засопело. Будь я рогатиком, давно удрала бы, но, похоже, тот не мог покинуть свою любимую поляну.
Из листвы, озираясь и оглядываясь, осторожно высунулась одна голова.
Через пару секунд к ней присоединилась вторая.
— Видишь его? — напряжённо поинтересовалась первая, окидывая взглядом соседние ветки.
— Нет! — разочарованно отозвалась вторая.
Рогатый птах под полой халата даже дышать перестал.
— Он точно здесь, — самоуверенно заверила первая голова, — брат Сонг его следы видел, да и смотри — какая поляна. Явно духом сотворённая. Тут он. Привязанный. Если покинет — сдохнет.
Бедняга аж похолодел.
И тут гости, наконец, заметили меня.
— Малохольная? Что ты тут делаешь?
За малохольную обидно стало. С другой стороны, после умертвия малохольная — почти комплимент. Вдобавок, эти двое меня знают… Местная, стало быть. Хоть какая-то определённость.
— Сижу, — ответила, пожав плечами, мол, очевидно же.
Парни, а это были они, страдальчески переглянулись...
— А ты не видела тут… — начал второй, — такого… — парень запнулся с определением, — духа местного.
То есть синие пёрышки — дух.
— А вам зачем? — поинтересовалась хрипло.
— Говорят, — первый лихорадочно облизал губы, — если просунуть сквозь него руку, можно поймать звезду и загадать желание. Любое. И сбудется.
Фу-у-ух… То есть звезда мне не померещилась? Какое облегчение.
— А у меня экзамен завтра, — решил пожаловаться первый, — наставник Ли обещал из академии выгнать, если не сдам. Отец тогда меня до полусмерти выпорет…
Я сочувственно кивала, только вот холодеющий от страха комок синих перьев было жальче нерадивого ученика…
— Удрал давно… Как вы шуметь стали, в той стороне звёздочка на ветке и мелькнула.
Меня попытались взглядом убить. Бесполезно. Недоумертвия стойки к подобным вещам.
— Раньше сказать не могла, малохольная? — зло прошипел парень.
— Только вспомнила, — вернула ему любезность, про себя желая завтра провалиться.
— Вот же… ты… — задохнулся он от возмущения, но приятель его оборвал:
— Оставь её. Лучше пошли у озера проверим. Слышал, духи любят там собираться.
Злой взгляд напоследок. Треск сломанных веток. И снова тишина.
Первым несмело подал голос колокольчик у моих ног, за ним зажурчали-зазвенели собратья и даже светить ярче стали. Ну точно рассыпанные по серебру хрустальные звёзды. — Они ушли, — сказала мягко, и комок перьев под боком потеплел, зашевелился.
Я отогнула полу халата, помогая выбраться птицу.
Дух расправил крылья, рванул куда-то, потом устыдился, вернулся, сел на соседнюю кочку.
— Тебе тоже пора, — произнёс он с намеком, ревниво смотря, как я провожу ладонью по траве. Ближний колокольчик потянулся, наклонился ко мне, и я осторожно коснулась его прохладных лепестков. Дух аж захрипел от негодования.
— Про звезду правда? — спросила. Любопытно же…
— А тебе нужно? — сердито спросил нахохлившийся дух. Он явно мечтал, чтобы я убралась с его драгоценной поляны.
— Сама не знаю, — призналась честно. Мысли вроде шустрее бегать стали, но с соображением всё ещё сложно было.
— Вот дурная! — взорвался негодованием дух. — «Не знает она», — едко передразнил он. — Память обрезана, душа в теле еле держится. Не зацепишься, как наказание отрабатывать будешь? Тебе и одной звезды мало… Так что, давай, тащи, ущербность смертная.
На «ущербность» я не обиделась. Было интересно другое:
— Тебе не больно будет?
Дух глянул так, что я себя глубоко нездоровым человеком ощутила.
— Щекотно, — огрызнулся он. Потом посмотрел на меня, оценил степень нездоровости и смягчился: — Если добровольно, вреда не будет.
— А почему… — начала я, намереваясь спросить об обрезанной памяти, душе и наказании.
— Тащи я сказал! — рявкнул дух, подлетая и садясь мне на колени. Грозный какой! И не скажешь, что птах.
Я протянула руку, коснулась перьев на пузике и те пропали под нажимом, а пальцы провалились в пустоту.
Там было холодно и пусто. И моя рука ушла куда-то по локоть… Мурашки побежали по коже. Мысли застопорились, отказываясь осознавать происходящее.
Потом пальцы нащупали что-то тёплое. Сомкнулись на нём.
— Вытаскивай! — поторопил меня дух.
Быть не может. Звёзды они же… Здоровые такие. А не это вот, лежащее у меня на ладони. Огонёк. Крохотный, белый, пульсирующий, словно чьё-то сердце.
Мы с духом, склонив друг к дружке головы, разглядывали находку.
— Мелкая, конечно, — заметил дух, — но сойдёт. Загадывай, пока не погасла. Они долго в мире смертных не живут.
Я застыла. Внезапно оказалось, что у меня так много всего нерешённого: обрезанная память, «малохольность» от местных — явно ведь неспроста так назвали, недоубитость и наказание сверху… И как всё совместить в одном желании? А если глобально?
— Хочу счастливой жизни, — высказалась. Огонёк ударил яркой вспышкой по глазам и пропал. А с ним словно часть волшебства исчезла. Задул ветер, ожил, загудел лес. По поляне поплыл перезвон.
— Ох, дурная… Кто же такие вещи загадывает? Даже время не уточнила. Может, счастливой будешь последние пять минут своей жизни?
Я поёжилась. Дух, конечно, прав. Сглупила. Но сегодня я точно не мудрец.
— Ладно, с памятью сам помогу, — смилостивился дух и предупредил: — Не дёргайся.
Облетел по кругу. Толкнул в спину чем-то острым. Клюнул пребольно в макушку — аж слёзы выступили. Сел передо мной и клювом вытянул из моей груди две ленты.
— Белое — явь этой жизни, алое — прошлое воплощение. Сожми любую и начнёшь вспоминать, только не переусердствуй. За раз много не бери. И так с головой не в порядке… С белой не тяни. Чужая она. Истает быстро. А теперь пора, — на меня с намеком посмотрели.
Пора. Я осторожно встала. Сделала первый шаг. Нормально. Ноги держат. Голова не кружится.
— Спасибо, — искренне поблагодарила, чувствуя, как избытка чувств защипало глаза.
— Иди уже… — тяжело вздохнул дух. Подцепил когтем один колокольчик, сорвал, кинул мне.
— Чтоб не убилась по дороге, — пояснил. Скакнул мне за спину, и я услышала возмущённое:
— Сколько помяла-то! Худенькая вроде, а весит, небось, целую скалу. Вот же… недоразумение Небес. Угораздило свалиться на мою голову!
— Ещё раз спасибо и до свидания, — помахала я цветком, но меня уже не замечали, причитая над каждой сломанной травинкой.
Я поспешила удалиться.
Протиснулась сквозь густые заросли, едва не порвав одежду и оцарапав руки. Выбралась на едва угадываемую в темноте тропинку. Огляделась. В лунном свете, словно паря в воздухе, серебрились листья. Жуткими чудовищами темнели переплетения ветВэй.
Но страшно не было. Внутри жила уверенность, что сегодня я успела пережить нечто более ужасное, чем ночной лес.
Что же… дальше откладывать смысла нет. Нужно узнать, куда идти. И я ухватилась за белую ленту.
Птах был прав. Это было больно. Словно где-то взяли и открыли плотину. Картинки замелькали с такой скоростью, что на какое-то время я в них потерялась.
Пришла в себя сидя на коленях. Щёки мокрые от слёз. В голове тяжело, словно после похмелья.
Однако кое-что прояснилось.
Итак, я единственная дочь семьи Чэнь по имени Линь Юэ. Мне восемнадцать. Многовато для того общества, где в шестнадцать выдают замуж. Но отец не торопился меня сговаривать, а сваты не проявляли интереса.
Мать умерла, когда я была ещё ребёнком. Отец — глава ордена Рассветной Стражи, близок к императорской семье, довольно уважаем и редко появляется в поместье. В доме ещё живёт его младший брат — мой дядя.
Что ещё… Хожу я в школу при храме Нефритовой луны. Без особых успехов. Сил у меня нет. То есть вроде и есть, но стабильность отсутствует. Вчера, например, показала высокий результат, сегодня — нулевой. Отсюда и прозвище: «Малохольная».
Кто-то пустил слух, что нестабильность дара может быть заразна, потому друзей у меня нет. Ещё и отец строго относится к моей жизни. Слуги провожают в школу и встречают после уроков. Никаких вечерних прогулок или посиделок с друзьями. Прям удивительно, как сегодня удалось сбежать из-под плотного присмотра.
Сегодня! Холод понимания, что я натворила, заставил застыть от ужаса. Я? Что?
Точно сошла с ума. И главное, непонятно с чего. Память мутным омутом застывала на причинах самоубийства. Нет, они были, но какие-то невнятные. Нестабильный дар. Непопулярность в школе. Обычная внешность. Что-то ведь заставило меня шагнуть с обрыва? И это что-то должно было быть серьёзнее, чем нос-картошка или некрасивые глаза?
Зато вот полёт запомнился ярко. Каждый момент охватившего меня ужаса и рванувшего навстречу ветру, выбившему из лёгких весь воздух. Мой беззвучный крик. Приближающаяся земля, в которой уже виделась могила.
Я лихорадочно ощупала себя. Никаких рваных ран. Дёрнула плечами. Сжала-разжала пальцы. Ни единого, даже захудалого перелома.
Чудо? И как я рада, что оно свершилось!
Но какая всё-таки дура… Дурища. Дурней нет.
Это шагая с обрыва, кажется, что совершаешь нечто правильное. И иного выхода нет. Что всё обдумала, просчитала. Но уже в полёте понимаешь:
— Идиотка! — выдохнула я, и тень впереди согласно шевельнулась.
Наверняка можно было по-другому. Не столь кардинально. Ведь исправить что-то можно лишь до полёта с обрыва.
Шаг вниз — это трусость. Отказ что-либо менять. С чем-то бороться. Сдача крепости. Предательство дара жизни и своего тела.
Если окажется, что всё это подростковая дурость, когда считаешь себя самой некрасивой, глупой, непопулярной, а понравившейся парень лишь презрительно морщится в твою сторону…
— Лично себя придушу, — пообещала, зная, как по-дурацки это звучит.
Я словно в чужую жизнь вступила, взвалив на плечи груз чьих-то проблем. Разум отказывался принимать тот факт, что я сама… Добровольно… И запоздалый страх холодным потом потёк по спине.
Как там дух сказал? «Наказание отрабатывать?» Мой полёт с обрыва без ответа, похоже, не останется.
Не важно, кто помог мне остаться в живых и спас — платить придётся. И мнится мне, что отработка будет в разы хуже прежней жизни. Я ещё её с благодарностью вспоминать буду.
Затылок прострелило болью, намекая, что воспоминаний на сегодня достаточно.
Первая волна самых тяжёлых, острых эмоций прошла, злость улеглась, и я смогла обдумать своё положение…
Ну что я на себя накинулась? А если причины были вескими? Хотя… кто ещё имеет право судить, кроме меня самой? Разберёмся. Жизнь такая странная штука… Сегодня ты шагаешь с обрыва, выживаешь, оказываешься в гостях у духа и... начинаешь жить заново.
Я поднялась. Отряхнула штаны и решительно зашагала по тропинке.
Ума хватило надеть мужской костюм. Не желалось мне летать, демонстрируя округе нижнее бельё и валяться потом с задранной юбкой… То есть какие-то мозги имелись. И решительность, раз смогла из дома сбежать
С остальным… По мере возникновения разбираться будем, как и с наказанием.
Усадьба рода Чэнь стояла в отдалении от основных улиц. На отшибе. И чем ближе я к ней подходила, тем медленнее становился шаг. Дом я не любила. Понять бы ещё почему?
— Госпожа! — тень рванула ко мне из-под раскидистого дерева. От вопля я вздрогнула, помертвела, обернулась.
— Я вас везде обыскалась! — женщину аж трясло. — Хозяин сегодня возвращается. А если бы за вами послал?
Губы её дрожали. Фонарь гулял в руке, бросая кривые тени на дорожку.
— Где вы… — слово «шляться» она проглотила, мотнула нервно головой. — Если бы не наказание… Обоих ведь… Не промолчала бы. Но больше у меня из дома ни ногой! Лично прослежу.
И она угрожающе направила на меня палку, с висящим на ней фонарём, явно намереваясь этой самой палкой огреть.
Обидно, но справедливо. У каждого в жизни своя правда. Кому-то за девчонкой присматривать и наказания за неё получать, а кому-то счёты с жизнью сводить.
Однако вредная служанка — не моя причина свернуть себе шею. Мы с ней вроде как уживались. Без любви, конечно, но и без ненависти.
— Прости, — выдавила из себя.
— Идите уже, молодая госпожа, — конец палки просвистел в опасной близости от моего лица, — пока беду не приманили.
Кралась она профессионально. Провела меня через боковую калитку. Потушила фонарь. Шла, семеня и успевая выговаривать за то, что одежду у дяди посмела своровать.
Не своровать, а взять на время. Хотя вряд ли дядя посмел бы воспользоваться одеждой с трупа, если бы мой план удался.
Мне высказали и за то, что ушла без спроса или сопровождения, добавив, что приличные девицы после заката дома сидят, шитьём занимаются, каллиграфией или стихи там сочиняют. Книжки умные… Тут служанка запнулась, но озвучивать, что ни одна книжка мне не поможет, не стала.
Тело привычно вжимало голову в плечи. Взгляд не отрывался от дорожки. Шея в позиции ищущего на земле зерно гуся. Мозг в это время аж задыхался от злости, буквально варясь в едкой смеси сарказма, самоедства и ненависти.
Даже собственная служанка меня ни во что не ставит!
Прекрасно! За-ме-ча-те-льно!
Мы прошли мимо нескольких тонувших в темноте строений. Приблизились к одному. В темноте летящим силуэтом угадывалась крыша, с приподнятыми вверх краями.
И тут нам в спину ударил шум, послышался стук в ворота, волной накатили голоса, ржание лошадей, всполохами засветили небо факелы.
Последние шаги до крыльца женщина преодолела в прыжке, утащив меня за собой.
У крыльца она скинула туфли, я последовала её примеру.
А потом меня поспешно втолкнули внутрь.
Ну что сказать… Мои покои были просты. Одна комната, правда, большая. Но это и столовая, и спальня, и библиотека, и кабинет. Без изысков. Небольшой стол со стопкой книг. Ещё один с нефритовыми вставками и зеркалом из полированного металла, на котором гордо примостилась расписная шкатулка, где я хранила редкие подарки отца.
Пара лакированных сундуков с кучей мелких ящиков, полка с книгами и за лёгкой светло-зелёной занавесью из шёлка широкая лежанка — словно в кокон обёрнутая. Фонари из рисовой бумаги, их немного, и оттого в углах копились неприятные тени. Остро, до чесания в носу, пахло благовониями: сандалом и жасмином, скрывая едва заметный запах сырости.
В углу наказанием притаилась рама для вышивания.
Выскобленный до блеска, без единой пылинки пол.
Выстроенные в идеальный порядок книги.
А за стенами уже просыпался дом, приветствуя хозяина. Слышались голоса, сквозь окна просвечивали точки факелов. И туда женщина косилась с откровенным испугом.
— Быстрее переодевайтесь, — торопила она меня, ринувшись помогать. Вертела меня куклой. Её страх передался и мне, так что руки путались в завязках, ноги в штанинах. А она подгоняла, причитая:
— Ох, поймают. Узнают. Вас без еды оставят, а меня выпорют. Спина и так больная…
То есть здесь слуг ещё и порют?! Неприятное открытие. А господ голодом морят. Меня на этих словах аж накрыло, как есть захотелось…
Услышав бурчание моего желудка, служанка сочувственно цокнула языком.
— Хозяину что-нибудь готовить будут. Если повезёт, постараюсь вам достать хоть булочку на кухне.
Я благодарно улыбнулась. Всегда можно найти общий язык с тем, с кем делишь одну лодку.
Меня уже начали причёсывать, когда в дверь забарабанили.
— Молодую госпожу к хозяину вызывают.
Вот так. «Вызывают».
Служанка покачнулась, дёрнув меня за прядь. Я зашипела.
— Ох! Духи предков, сохраните нас! — её руки принялись ускоренно терзать мои волосы. Шпильки безжалостно царапали кожу, но я слишком сосредоточилась на будущей встрече с отцом, чтобы возмущаться.
— Вы уж там поаккуратней, молодая госпожа. Молчите. Даже если ругать будет — всё равно молчите. Он поворчит и отстанет. И о том, что вас вечером в поместье не было, тоже молчите. Авось, и не узнает.
В старом зеркале мутным силуэтом сидело моё отражение. Я смотрела на него, не узнавая. Молодая. Тёмные волосы, словно крыло ворона. Лицо… Приятное. Но не красавица, нет. Слишком острые черты лица, а кожа бледная, будто в муке вывалена. И глаза… затравленное такое выражение, от которого хотелось самой себе надавать по щекам.
Ладно. Я расправила плечи. Глянула с вызовом. Прорвёмся. Жизнь на то и дана, чтобы исправлять в ней то, что не нравится.
Ровно через пять минут мы были готовы.
Глава 2
Усадьба напоминала развороченный улей. Носились со сосредоточенными лицами слуги. Неспешно и очень плавно двигались широкоплечие мужчины, вооружённые мечами. Уводили в конюшни лошадей. Разгружали повозку.
Я шла за служанкой, сражаясь с собственной головой: опустить, поднять. Снова воткнуться взглядом в пол. Привычка бесила. И главное, шея настолько привыкла к полусогнутости, что её даже не клинило. И служанка впереди шла такой же согнутой гусыней. Ещё и шаг этот мелкий, под который я невольно подстраивалась. Топотыжки…
— Молодая госпожа к главе, — раздвинули передо мной двери слуги.
Отец в это время выслушивал доклад. Застывший в поклоне мужчина что-то вещал, демонстрируя преданность каждой складкой одежды. Рядом — стол с яствами. Ароматы ударили в нос так резко, что скрутило желудок. Настроение, и без того тревожное, сменилось на «Ненавижу всех».
Моё появление не осталось незамеченным. Странно было думать о том, что этот совершенно незнакомый мне человек — родной. Никакого проблеска кровной связи, теплоты, приятных воспоминаний. Только собственное сиплое дыхание и стук сердца в ушах. Тяжёлый мужской взгляд, от которого мне захотелось спрятаться. Аура, придавившая так, что дышать больно стало. Его лицо, словно вырубленное из камня. Бородка, усы. Забранные вверх волосы, скреплённые заколкой — ни единого растрёпанного волоска.
Чэнь Цзянь явно меня не баловал, иначе откуда это чувство загнанного в ловушку зверя?
Волна коротких воспоминаний сложилась из сплошных запретов: «Не ходи никуда одна. Не гуляй. Не играй с детьми слуг. Не бегай — поранишься. Не нагружай себя — устанешь».
Заботливый до тошноты. Служанками да няньками окружил. И всё моё детство в четырёх стенах прошло, да в крошечном садике за высоким забором. Он и в школу меня отправил лишь под давлением соседей. Однако игрушки дарились мне регулярно. Потом стали преподноситься украшения, наряды. В еде меня не ограничивали, не считая наказаний. Эдакая идеальная барышня знатной семьи — птичка в золотой клетке.
И наши редкие встречи — вот как сейчас. Он — высокий, сильный, уверенный в себе, много чего добившийся, герой, повергший кучу демонов.
Я… жалость подкатила к горлу, заставив прикусить губу и заморгать, прогоняя слёзы.
Любил ли меня отец? Наверное, по-своему. Как и заботился.

