Читать книгу Ведьма без тени (Егор Ралович) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Ведьма без тени
Ведьма без тени
Оценить:

3

Полная версия:

Ведьма без тени

Мирена помнила её высокой. Она оказалась высокой и теперь – выше Мирены на голову, хоть и сгорбленная, – но страшно худой, как сухое дерево. Волосы у неё были белые, длинные, заплетённые в несколько тонких кос, перевитых какими-то бусинами и шнурками. Лицо тёмное, изрезанное морщинами так густо, что казалось вырезанным из коры. В зубах – длинная глиняная трубка. А глаза – белые, без зрачков, мутные, как молоко в воде.

Згода смотрела мимо Мирены, на ивы. Потом пыхнула трубкой, и над палубой поплыл сладковатый запах донника.

– Голос, – сказала она. – Скажи ещё что-нибудь.

– Что сказать?

– Что хочешь. Считай до десяти.

Мирена сосчитала. Старуха слушала, наклонив голову – совсем как галка на крыше, – и на счёт «семь» вдруг вынула трубку изо рта.

– Ольх, – сказала она. – Сухой Брод. Девять лет. Брат больной. Три полуденника.

У Мирены пересохло во рту.

– Да, – сказала она.

– Тринадцать лет прошло, – сказала Згода. – Голос стал ниже. А считаешь всё так же. Будто медяшки в горсти перебираешь. Ты тогда тоже считала, пока я тебе тень резала. До ста досчитала. Я ещё подумала – упрямая девка. Хороший товар. – Она снова сунула трубку в рот. – Брат-то выжил?

– Нет.

– Ну, я так и думала. – Старуха пожевала мундштук. – Хмара – лекарь хороший, но сухотную лихорадку и он не берёт. Я тебе это тогда говорила. Ты не слушала.

– Вы говорили?

– Говорила. Ты не помнишь, конечно. Это всё ушло с тенью. – Згода повернулась к двери. – Ну, заходи, раз пришла. Кошку не выпускай, Чича кошек не любит.

Внутри баржи было тесно, темно и тепло. Маленькая железная печка в углу, на ней котелок. Лавки вдоль стен, покрытые старыми шкурами. Полки, полки, полки – до самого потолка, и на них склянки, коробки, свёртки, связки сушёных трав, пучки перьев, какие-то кости, медные чашки, кривые ножи. На крюках под потолком висели клетки – пустые, птичьи, с распахнутыми дверцами. В дальнем углу стоял сундук, обитый железом, с тремя замками.

Згода опустилась на лавку у печки и указала трубкой на другую, напротив.

– Садись. Рассказывай. Только не ври – я слепая, но не глухая. Враньё слышу лучше, чем ты видишь.

Мирена села. Поставила корзину с Сажей на пол. Сажа высунула голову, огляделась, увидела клетки, шкуры, кости – и, кажется, впервые за два дня одобрила происходящее.

Мирена рассказала. Про Гордея и белые плащи. Про пустеня – как он шёл по жнивью, как обходил её по дуге, как наклонял голову. Про двадцать два человека, не помнящих имён. Про капитана, который её увидел. Про трясину. Про следы у костра.

Про синее с жёлтым одеяло она не сказала. Сама не знала почему.

Згода слушала, не перебивая, и только трубка у неё в зубах то разгоралась, то гасла. Когда Мирена замолчала, старуха долго сидела неподвижно. Потом сказала:

– Капитан, который тебя видит. С чужой тенью.

– Да.

– Как зовут?

– Ярош Вельский.

– Вельский. – Згода усмехнулась. – Станимиров сын. Старик ко мне тоже приходил, когда прижало. Я его отправила к Бережате – я тогда уже не брала. Значит, на сыне отцовская. Это он тебя потому и видит: две тени, своя да чужая, в одном теле не помещаются, и между ними щель. А в щель видно то, чего прямым глазом не видно. – Она пыхнула дымом. – Повезло тебе, девка. Или не повезло. Ещё не знаю.

– Вы знаете, что это было? – спросила Мирена. – Пустень. Почему он меня не тронул?

– Знаю, – сказала Згода.

– Скажите.

– Нет.

Мирена моргнула.

– Как – нет?

– Так – нет. – Старуха выбила трубку о край печки. – Правда, девка, это товар. Как тень. Как травы. Как всё. Ты знаешь, сколько стоит правда?

– Сколько?

– Дорого. – Згода начала набивать трубку заново, из кожаного кисета, на ощупь, не глядя. Пальцы у неё были длинные, узловатые, с жёлтыми от табака ногтями, и двигались ловко, как у молодой. – Я тебе тогда, тринадцать лет назад, дала три полуденника за тень. Честная цена. Даже щедрая – детскую тень редко берут дороже двух. Ты получила своё, я – своё. Мы в расчёте. А теперь ты приходишь и хочешь, чтобы я тебе ещё и правду дала. Задаром?

– У меня есть деньги, – сказала Мирена. – Сорок семь медяшек. И два полуденника.

Згода засмеялась. Смех у неё был сухой и короткий, как кашель.

– Медяшки свои оставь. Мне медяшки не нужны.

– Что вам нужно?

Старуха раскурила трубку, затянулась. Выпустила дым. Он поплыл к потолку, к пустым клеткам, и Мирене показалось, что в его клубах что-то мелькнуло – чьё-то лицо, чья-то рука. Показалось.

– Тень, – сказала Згода. – Одна тень. Украденная.

– Чья?

– Узнаешь, когда придёт время.

– Где она?

– Там, куда ты одна и можешь пройти. – Белые глаза старухи смотрели мимо Мирены, в стену, но Мирене казалось, что смотрят прямо в неё. – Её держат за такими замками, которые сделаны против теней и против тех, у кого тени есть. Колдовские замки. Ни один вор в Орвени их не откроет. Ни один теневой мастер. Никто, кроме человека, которого магия не видит. Понимаешь, к чему я?

Мирена понимала.

– Вы хотите, чтобы я украла для вас тень.

– Не украла. Вернула. Её уже украли. Давно. – Голос старухи на мгновение стал другим – глуше, тише, – и тут же снова заскрипел по-прежнему. – Принесёшь мне её – скажу тебе всё. Про пустеня. Про то, почему он тебя узнаёт. Про то, кто его водит по деревням. И про то, куда делась твоя тень после того, как я её продала.

Мирена выпрямилась.

– Вы её продали?

– А ты думала, я её на полку поставила? – Згода фыркнула. – Я ростовщица, девка. Была. Я тени покупаю, чтобы продавать. Твою продала через месяц. Хорошо продала. Не спрашивай кому.

– Кому?

– Я же сказала – не спрашивай.

– Скажите хоть, жива ли она. Цела ли.

Згода молчала. Трубка у неё в зубах погасла, а она этого не заметила.

– Тень нельзя убить, – сказала она наконец. – Это первое, что знает всякий, кто с тенями дело имеет. Её можно только отделить. Отделённая тень живёт, пока живёт хозяин. А ты жива.

– Значит, она где-то есть?

– Где-то есть.

Мирена смотрела на неё. На тёмное лицо, изрезанное морщинами. На белые глаза. На руки, которые тринадцать лет назад держали серебряные ножницы над тенью девятилетней девочки.

– Вы сказали мне тогда, – проговорила Мирена медленно. – «Если твоя тень тебя найдёт – приходи». Вы знали? Уже тогда?

Старуха пожала плечами.

– Я много чего знаю. Много чего говорю. Ты пришла. Значит, нашла.

– Это пустень? – выдохнула Мирена. – Пустень – это...

– Цена, – перебила Згода. – Сначала цена. Потом правда. Таков мой закон, и я его тридцать лет не нарушаю. Не нарушу и для тебя. – Она поднялась с лавки, тяжело, опираясь на стену. – Хочешь – иди. Хочешь – оставайся. На барже места хватит, кошку твою прокормим. Подумай. Торопиться тебе некуда.

– Почему некуда?

Згода остановилась у двери. Повернула к Мирене слепое лицо.

– Потому что твоя тень тебя нашла, – сказала она. – А раз нашла – теперь не отстанет. Куда ты, туда и она. Беги хоть на край света. А за ней, девка, идут и другие. Те, кто её водит.

Она вышла на палубу. Мирена слышала, как она шаркает к носу баржи и как галка Чича сварливо каркает ей что-то с крыши.

Мирена сидела одна в тёплой темноте, среди склянок, костей и пустых клеток. Сажа выбралась из корзины и пошла обнюхивать углы. Колокола на холмах гудели. Над печкой качался котелок.

Тень, украденная, за колдовскими замками. Там, куда может пройти только она.

Она думала, что знает, где в Велиграде такие замки. Слышала с детства. Все слышали. Под Палатой Печати, на Державном холме, лежало Теневое хранилище, куда свозили тени со всего королевства. Говорили, что там тысячи сосудов. Говорили, что туда не войти ни вору, ни колдуну. Говорили, что стражи там не нужно, потому что хранилище сторожит само себя.

– Хороша плата, – пробормотала Мирена.

– Ну? – каркнула галка с палубы. – Ну?

Мирена встала. Подошла к маленькому окошку в надстройке, выходившему на затон. Вода была тёмная, в ряске. Ивы клонились к ней, и в листве шумел ветер.

А на том берегу затона, под ивами, в густой тени, стоял человек и смотрел на баржу.

Мирена узнала его сразу. По росту. По прямым плечам. По тому, как он стоял – неподвижно, терпеливо, как стоят только те, кого учили ждать. Он был без белого плаща, в простой тёмной куртке, и лицо его было в тени.

Но тень у его ног повернула голову на удар сердца позже, чем он сам.

Глава 7. Сделка

Он не прятался. Это Мирена поняла, пока стояла у окошка и смотрела, как он стоит под ивами. Если бы хотел спрятаться – спрятался бы: тени там было достаточно. А он стоял на виду, прямо напротив баржи, сунув руки в карманы куртки, и ждал, пока его заметят.

– Згода, – позвала Мирена, не отрываясь от окна. – На том берегу человек.

– Знаю, – отозвалась старуха с палубы. – Уже с полчаса стоит. Чича его давно приметила.

– Это он. Капитан.

– Знаю, – повторила Згода. – От него отцовской тенью пахнет. Станимир табак курил вишнёвый, и тень этот табак помнит. – Шарканье, скрип досок, и старуха заглянула в дверь. – Ну, что делать будешь? Бежать? Через ивняк есть тропа к смоляному двору. Он не догонит, если не знает.

Мирена молчала. Бежать было разумно. Бежать было правильно. Она прибежала сюда за правдой, правду ей не продали, а тот, кто может отвезти её в Палату Печати, стоит в тридцати саженях. Любая разумная девушка с сорока семью медяшками в кружке взяла бы кошку и ушла через ивняк.

Только капитан стоял и ждал. Не шёл к сходням. Не звал своих. Не доставал грамоту.

– Он один? – спросила она.

– Один, – сказала Згода. – Я бы услышала.

– Тогда позовите его.

Старуха хмыкнула, будто ждала именно этого, и, повернувшись к затону, гаркнула так, что Чича слетела с крыши:

– Эй, Вельский! Чего торчишь, как пень на вырубке? Иди уж, раз пришёл. Только по сходням иди, а не по воде. Тут глубоко.

Человек под ивами вынул руки из карманов и пошёл в обход затона, по тропе.

Мирена села на лавку и сложила руки на коленях, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.

Он вошёл, пригнувшись под низкой притолокой, и сразу стало тесно. Он был высокий, а баржа маленькая, и ему пришлось стоять, склонив голову, чтобы не задевать клетки под потолком. Без белого плаща и шлема он выглядел моложе. Простая тёмная куртка, на поясе нож – не меч, просто нож. Сапоги новые: старые, видно, остались в болоте вместе с кольчугой. Лицо осунулось ещё сильнее, чем в Сухом Броде, щетина стала почти бородой. Под глазами лежали тени – свои, человеческие.

Он посмотрел на Мирену. На этот раз сразу, не соскальзывая, – будто привык.

– Здравствуй, – сказал он.

– Ты как меня нашёл? – спросила Мирена вместо приветствия.

– По инею. – Он снял с пояса нож вместе с ножнами и положил на полку у двери. Медленно, чтобы она видела. – Пустень оставляет иней там, где идёт. В Сухом Броде, после того как ты ушла, я нашёл след от болота к реке. Свежий. А потом – вдоль реки, на юг. На каждой стоянке по берегу. Он шёл за тобой.

У Мирены похолодели руки.

– А дальше – просто, – продолжал капитан. – Девушка с кошкой в корзине, которая спрашивает Згоду. Тебя на пристани запомнили. Старик, который сети чинит.

– Предатель, – пробормотала Мирена.

– Он не предатель. Он сказал, что ты ушла к Гнилому затону и что если я пойду за тобой с полуденниками, он мне лодку продырявит. – Капитан чуть улыбнулся. – Я пообещал, что приду один.

– И пришёл один.

– Я всегда делаю то, что обещаю.

– Знаю, – сказала Мирена. – Это-то и плохо.

Згода, устроившаяся у печки, засмеялась своим кашляющим смехом.

– Садись, Станимиров сын, – сказала она. – Только на шкуры не садись, они старые, рассыплются. На сундук садись. На тот, что с замками, – его не сломаешь.

Капитан сел на сундук. Колени его почти упирались в колени Мирены. От него пахло лошадьми, дорогой и дымом. И ещё, едва уловимо, вишнёвым табаком – хотя Мирена готова была поклясться, что сам он не курит.

– Я Ярош, – сказал он. – Ты знаешь. А тебя как зовут?

Мирена молчала.

– Её зовут Мирена, – сказала Згода. – Мирена Ольх, из Сухого Брода. Ну что ты зыркаешь на меня, девка? Он всё равно бы узнал. В деревне бы спросил. Пусть лучше от меня.

– Мирена, – повторил Ярош. Он сказал это странно – тихо, будто пробовал имя на вес. – Хорошо.

– Чего хорошего?

– Хорошо, когда у человека есть имя.

Она хотела ответить колкостью – колкость уже вертелась на языке, – но он опередил её.

– Я должен тебе кое-что сказать, – произнёс он. – Сразу. Чтобы ты знала, с кем говоришь, и решила сама.

И рассказал.

Он рассказывал коротко и сухо, как читают донесение. Палата Печати. Канцлер Остромир Гай. Охранная грамота – тут он даже достал её из-за пазухи и показал: плотный лист, пустой, с печатью внизу. Приказ: найти человека без тени. Не задерживать, не пугать, сообщить, держать на виду. «Ему будет оказана честь служить королевству».

Мирена слушала и чувствовала, как внутри у неё всё каменеет.

Згода у печки перестала курить. Она сидела совершенно неподвижно, только пальцы на мундштуке трубки побелели. Когда Ярош произнёс имя канцлера, старуха вздрогнула – едва заметно, но Мирена увидела.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросила Мирена, когда он замолчал.

– Потому что я не знаю, зачем ты ему нужна, – сказал Ярош. – А пока не знаю – не отдам.

– Это против закона.

– Нет. – Он покачал головой. – Закон велит задержать должника без залога и доставить в Палату. Приказ канцлера велит найти и сообщить. Это разные вещи. Пока я не сообщил – я выполняю приказ. Пока ищу.

Мирена уставилась на него.

– Ты что, – сказала она медленно, – только что соврал? Своему канцлеру? Через закон перелез, как через плетень?

– Я не соврал, – сказал Ярош с достоинством. – Я истолковал.

Згода фыркнула. Мирена прикусила губу, чтобы не засмеяться, – было не время смеяться, совсем не время, но лицо у капитана было такое серьёзное, такое честное, что смех лез из неё сам.

– Ладно, – сказала она. – Истолковал. И что дальше?

– Дальше – сделка. – Ярош положил грамоту на колено. – Мне нужно понять, что происходит с пустенями. Почему он появился впервые за девяносто лет. Почему ходит по деревням. Почему канцлер узнал о нём раньше, чем я отправил донесение. И зачем канцлеру человек без тени. Одному мне этого не понять. Ты видишь пустеня, а я – нет. Ты ходишь там, где любой теневой мастер ослепнет. И он тебя не трогает.

– А мне что?

– Я не сдам тебя канцлеру. Пока не узнаю, зачем ты ему. Если окажется, что для доброго дела, – тогда поговорим. Если для худого – не сдам вовсе.

– А если ты сам решишь, что худое – это доброе? – спросила Мирена. – Вы, в Службе, это умеете. Вырезать у кузнеца память и говорить, что это закон.

Ярош помолчал.

– Это закон, – сказал он наконец. – Он подписал заклад. Он знал, на что идёт.

– Он знал, что заберут тень. Он не знал, что забудет, как греть горн.

– Все знают.

– Никто не знает, – сказала Мирена резко. – Пока не случится. Знать и знать – это разное, капитан.

Он опустил глаза. На свою тень, лежащую на дощатом полу баржи в тусклом свете из окошка. Тень повторила движение – на удар сердца позже.

– Да, – сказал он тихо. – Это разное.

Наступило молчание. Сажа вылезла из-за сундука, обнюхала сапоги капитана, подумала и потёрлась о его ногу. Мирена смотрела на неё с изумлением и обидой. Предательница. Хуже старика с сетями.

– Он хороший, – сказала Згода неожиданно. – Честный дурак. Таких мало. Бери, девка. Лучше не будет.

– А вы? – Мирена повернулась к ней. – Вы же слышали. Канцлер. Вы знаете его, да? Вы вздрогнули, когда он сказал.

Згода снова принялась набивать трубку. Руки у неё дрожали, табак сыпался на колени.

– Все знают канцлера, – сказала она. – Его на монетах скоро чеканить будут вместо короля.

– Вы ему продали мою тень?

– Цена, девка. Сначала цена.

– Згода!

– Сначала цена! – рявкнула старуха так, что Чича на палубе испуганно каркнула. И добавила тише, глуше: – Я тебе сказала, какая. Принеси, что прошу. Тогда скажу всё. Раньше – не могу. Не спрашивай почему. Не могу.

Последние слова прозвучали так, что Мирена замолчала. Это было не «не хочу». Это было «не могу», как говорит человек со связанными руками.

Ярош переводил взгляд с одной на другую.

– Что она просит? – спросил он у Мирены.

– Тень. Украденную. Из-за колдовских замков.

– Из хранилища, – сказал Ярош сразу. Не спрашивая.

– Не знаю. Она не говорит.

– Из хранилища, – повторила Згода. – Не дура девка, сама догадалась. Только сейчас туда не надо. Сейчас её там поймают – не магией, так руками. Подождите. Сейчас другое.

– Что другое?

Старуха подняла голову, будто прислушиваясь. Колокола на холмах всё гудели – уже третий день, без перерыва, сменяя звонарей.

– Пустень, – сказала она. – Он ведь не один ходит. Вы думаете, он сам по себе по деревням бродит? Пустень бродит, где голодно. А голодно ему там, куда его тянут. Узнайте, куда тянут, – узнаете, кто тянет. Вот вам и первая правда. Бесплатно. Больше не дам.

Ярош и Мирена переглянулись.

– Сухой Брод и Ракитное, – сказал Ярош медленно. – Почему они? Две деревни из сотни. Ничем не примечательные.

– В Сухом Броде есть я, – сказала Мирена.

– В Ракитном тебя нет.

– Значит, не только я.

– Значит, не только ты, – согласился он. – Надо посмотреть, у кого он брал. В обеих деревнях. Что у них общего.

– В Сухом Броде он брал у всех взрослых, – сказала Мирена. – Почти у всех. Кроме Гордея – у того нечего было брать. Детей не трогал.

– В Ракитном тоже детей не трогал, – кивнул Ярош. – Борута записал. Но у некоторых взрослых тоже не брал. У троих или четверых. Я не успел спросить, почему.

Они замолчали, глядя друг на друга. Мирена вдруг поняла, что они говорят как... как кто? Как двое лекарей над одним больным. Как двое охотников над одним следом. Это было странно. Это было неправильно. Он – капитан Службы Полудня, который вырезает тени у кузнецов. Она – должница без залога, которую он обязан доставить в Палату.

И всё-таки они говорили так, будто давно привыкли думать вместе.

– Значит, сделка, – сказала Мирена.

– Сделка, – сказал Ярош.

– Я помогаю тебе с пустенями. Ты не сдаёшь меня канцлеру.

– Пока не узнаю, зачем ты ему.

– Пока не узнаешь, – согласилась она. – И ещё одно. Если ты меня обманешь, капитан, я тебя утоплю. В той же трясине. И вытаскивать не стану.

– Справедливо, – сказал Ярош и протянул ей руку.

Мирена посмотрела на его ладонь. Широкая, с мозолями от поводьев и рукояти меча. С порезом поперёк – свежим, едва затянувшимся. От осоки, вспомнила она. Когда он тонул и хватался за осоку.

Она пожала его руку. Ладонь была тёплая и сухая.

В тот же миг снаружи загрохотало – кто-то бежал по тропе вдоль затона, тяжело, громко, топая сапогами по сырой земле. Чича на крыше заорала: «Ну! Ну! Ну!» Ярош вскочил, ударился головой о клетку, выругался и схватил с полки нож.

– Капитан! – крикнули снаружи. – Капитан Вельский! Вы здесь?

– Борута, – выдохнул Ярош и опустил нож. – Мой сержант. Я сказал ему, где буду. Только ему.

Он вышел на палубу. Мирена – за ним, держась в тени надстройки. На тропе стоял немолодой усатый полуденник без плаща, красный и запыхавшийся, и держался за бок.

– Капитан, – выдохнул он. – Беда. Гонец с верховьев. Ольшанка. Двадцать вёрст отсюда, вверх по Вилье. Нынче ночью.

– Пустень?

– Он, – кивнул Борута. – Полсела без памяти. А ещё... – Он покосился на Мирену, точнее, на то место, где она стояла, явно не видя её, и понизил голос. – Ещё гонец говорит: двое пропали. Двое мужиков. Не забыли – пропали. Ушли ночью из изб, как во сне, и пошли за ним в лес. И не вернулись.

Глава 8. Ольшанка

Ольшанка стояла на высоком берегу Вильи, там, где река делала петлю, и с дороги была видна издалека: белая звонница с одним медным колоколом под шатром, два десятка дворов, сады, мостки к воде. Хорошее село, зажиточное. Сады здесь были яблоневые, и в конце лета, когда яблоки наливались, по всему берегу стоял сладкий дух, и баржи, проходя мимо, сбавляли ход, чтобы лодочники могли набрать с ветвей, свисавших над водой.

Сейчас яблоки падали в траву, и никто их не подбирал.

Они добрались к полудню следующего дня. Ярош – верхом на Огоньке, Борута – на своём гнедом мерине, Сенька Хмель – на лохматой лошадке, которую ему выдали на конюшне Службы из жалости. Мирена ехала за спиной у Яроша, потому что лошади у неё не было, а идти пешком двадцать вёрст она отказалась наотрез. Сажу оставили на барже. Згода сказала, что присмотрит, и Сажа, к оскорблению Мирены, даже не оглянулась.

Ехать за спиной у капитана Службы Полудня было неловко. Приходилось держаться за его пояс, и каждый раз, когда Огонёк переходил на рысь, Мирена прижималась к его спине и чувствовала под курткой твёрдые мышцы, тёплые, живые. Она злилась на себя за то, что чувствует. Злилась на него за то, что он такой тёплый. Злилась на Огонька, который рысил, хотя мог бы идти шагом.

Борута её не видел. Сенька тоже. Для них капитан ехал один, только почему-то держал поводья странно, как будто кто-то сидел у него за спиной. Сенька всю дорогу косился на пустое место за седлом и наконец не выдержал:

– Капитан, а там... там кто-то есть?

– Есть, – сказал Ярош.

– А кто?

– Человек.

– А почему я не вижу?

– Потому что у тебя хорошая тень, Сенька. Я тебе уже говорил.

Сенька обиженно замолчал. Мирена за спиной Яроша беззвучно смеялась в его куртку.

– Не смейся, – сказал Ярош, не оборачиваясь. – Он хороший парень.

– Я не над ним, – шепнула Мирена. – Я над тобой. «Потому что у тебя хорошая тень». Ты всем так объясняешь?

– Только ему. Борута сам догадался.

Борута, ехавший рядом, хмыкнул в усы и сказал в пустоту, туда, где, по его разумению, могла бы сидеть Мирена:

– Ты, девка, если там, держись крепче. Огонёк на спуске козлит.

Огонёк на спуске действительно козлил, и Мирена вцепилась в капитанский пояс обеими руками. А Борута, который не мог её видеть, но мог, видно, слышать, как она ахнула, довольно ухмыльнулся.

В селе их встретил староста – молодой, растерянный, с лицом, на котором было написано, что он стал старостой три дня назад и до сих пор не понял, как это вышло. Старый староста, объяснил он, не помнит, что он староста. Помнит только, как пасти коров. Теперь пасёт.

– Кто пропал? – спросил Ярош.

– Мирон Кривой и Онисим Бондарь. – Староста мял в руках шапку. – Ушли ночью. Жёны видели – встали, как во сне, вышли за дверь, босые, в одних рубахах. Онисимова баба за ним бежала, кричала. Он не оборачивался. Шёл к лесу. А в лесу, говорит, темно было, как в погребе, и холодно. И что-то впереди шло, что-то высокое. Она испугалась и вернулась. А утром Онисима нету. И Мирона нету.

– Искали?

– Искали. – Староста потупился. – Мужики до опушки дошли, дальше не пошли. Боятся. Там, говорят, иней на траве. Летом – иней.

– Покажи, где.

Опушка была в полуверсте от села, за выгоном. Лес здесь начинался резко, стеной – старые ели, тёмные, лохматые, с бородами лишайника. И у самой опушки, на траве выгона, лежала седая полоса. Иней. Он уже почти растаял, прошло больше суток, но трава в этом месте была мёртвая, бурая, будто прихваченная морозом. Полоса уходила в лес.

Мирена спрыгнула с коня и пошла по ней.

– Стой, – Ярош соскочил следом. – Подожди. Мы не знаем, что там.

– Я знаю, – сказала Мирена. – Там пустень. Он меня не тронет.

– А меня?

Она обернулась. Он стоял на краю мёртвой полосы, и лицо у него было серьёзное, без тени страха – только упрямство.

– Тебя тронет, – сказала она. – У тебя в тени память двух поколений. Твоя и отцовская. Для него ты – как пирог с двойной начинкой.

– Тогда пойду сзади.

– Тогда не ходи вовсе.

– Я пойду, – сказал Ярош. – Это моя служба.

Мирена закатила глаза.

– Солнце ясное, – сказала она. – Ты это на могильном камне себе высеки. «Это была его служба». Ладно. Иди. Только держись за мной и не умничай.

Борута и Сенька остались на опушке с лошадьми. Борута хотел идти, но Ярош запретил. «Если не вернёмся к закату – скачи в Велиград, к воеводе Кречету, – сказал он. – Только не к канцлеру. К Кречету». Борута посмотрел на него долгим взглядом, но спорить не стал.

Лес был тихий. Не так, как бывает тихо в лесу днём, когда птицы умолкают в жару, – а мёртво. Ни дятла, ни сойки, ни шороха в кустах. Ели стояли неподвижно. Мох под ногами был бурый, сухой, ломкий, как старая бумага. И полоса инея вела вглубь, петляя между стволами, – уже не иней, а только его след: седые пятна на мху, побуревшие листья черники, мёртвые муравьи у тропинки.

bannerbanner