Читать книгу Ведьма без тени (Егор Ралович) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Ведьма без тени
Ведьма без тени
Оценить:

3

Полная версия:

Ведьма без тени

И ещё мысль, совсем уж неуместная: тень отца утонет вместе с ним. Долг так и не будет выплачен. Род Вельских кончится не в трактирах и не на кладбище, а в трясине.

Жижа подступила к подбородку. Ярош запрокинул голову, чтобы дышать.

– Дурак, – сказали сверху.

Он скосил глаза. На краю гряды, на той самой узкой кочке, стояла девушка в зелёном платье и смотрела на него с выражением, которое он не сразу смог прочитать. Потом понял: это было раздражение. Злое, усталое раздражение женщины, которой пришлось вернуться, потому что дурак не послушался.

– Я же сказала: пропадёшь, – сказала она. – Я же два раза сказала. Ты глухой или в Службе всех учат не слушать?

– Помоги, – сказал Ярош. Голос вышел сиплым. Жижа подступала ко рту.

– Это будет стоить денег.

– Сколько?

– Всё, что у тебя есть. И ещё ты меня отпустишь.

– Не могу, – сказал он. Это вырвалось само.

Она уставилась на него.

– Ты тонешь, – сказала она медленно, будто объясняла ребёнку. – У тебя болото во рту. А ты торгуешься?

– Я не торгуюсь. Я не могу обещать то, чего не сделаю. Закон...

– Солнце ясное, – сказала девушка с чувством. – Пусть тебя закон и вытаскивает.

Но не ушла. Она стояла, кусая губу, и Ярош видел, как в ней что-то борется. Потом она выругалась – коротко, по-деревенски, такими словами, которых он не слышал даже от Боруты, – легла на кочку животом и протянула ему длинную жердь, неизвестно откуда взявшуюся у неё в руках.

– Хватайся. Не тяни, просто держи. И отстегни свою железку, если сможешь. Она тебя утопит.

Ярош ухватился за жердь одной рукой. Другой нащупал под водой пряжки на боку кольчуги. Пальцы не слушались, кожаные ремешки разбухли. Он рвал их ногтями, пока одна пряжка не поддалась, за ней вторая. Кольчуга сползла с плеч. Он стряхнул её, как змея стряхивает кожу, и почувствовал, как болото сразу отпустило, будто удивилось.

– Теперь ложись, – командовала девушка. – На спину. Медленно. Ноги вверх, как будто плывёшь. Я тяну.

Он лёг. Жижа держала его теперь иначе – не тянула, а покачивала. Девушка тянула. Она была маленькая и худая, и он видел, как побелели её пальцы на жерди и как она упёрлась босыми ногами – башмаки, оказывается, сбросила – в кочку. Тянула медленно, с остановками, по вершку, по ладони. Болото чавкало и не хотело отдавать. Потом отдало.

Ярош выполз на гряду и упал лицом в мох.

Он лежал долго. Дышал. Мох пах клюквой и сыростью. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Ноги до самого паха были в чёрной жиже, она подсыхала коркой, и от этой корки несло так, что слезились глаза.

Когда он поднял голову, девушка сидела на соседней кочке, обхватив колени руками, и смотрела на него.

– Кольчуга, – сказала она. – Служебная?

– Да.

– Сколько стоит?

Ярош подумал.

– Двенадцать полуденников. Её вычтут из жалованья.

– Хорошо, – сказала девушка с удовлетворением. – Хоть что-то.

Он сел. Голова кружилась. Девушка не убегала. Она сидела совсем близко, в трёх шагах, и он мог бы протянуть руку и схватить её за щиколотку. Она это знала. Он видел, что знает. И всё равно сидела.

– Почему ты вернулась? – спросил он.

– Не знаю. – Она отвернулась. – Дура, наверное. Бабка говорила – у меня сердце дырявое, всё через него утекает. Деньги в первую очередь.

– Ты могла меня оставить. Никто бы не узнал.

– Я бы узнала, – сказала она. И помолчала. – Не люблю, когда люди тонут. Насмотрелась.

Ярош не спросил, на кого она насмотрелась. Он смотрел на её ноги. Босые, исцарапанные, в болотной грязи по щиколотку. Солнце висело уже не прямо над головой – полдень кончился, – но всё ещё высоко, и все кочки вокруг отбрасывали короткие тени. Сосенки отбрасывали тени. Он сам отбрасывал тень – чужую, отцовскую, с чуть широкими плечами.

У неё – ничего.

– Ты не прячешься от магии, – сказал он медленно. – Да? Ты не колдуешь. Не носишь оберегов. Тебя не прикрывает никакая ведьма. Тебя просто... не видно.

Она посмотрела на него. Глаза у неё были тёмные, почти чёрные, и в них не было никакой тайны – только усталость.

– Догадливый, – сказала она. – Для капитана.

– Как это вышло?

– Не твоё дело.

– Я мог бы...

– Ты ничего не мог бы. – Она встала. – Я тебя вытащила. Это стоит больше двенадцати полуденников, но я возьму дешевле. Ты уйдёшь отсюда и забудешь, что видел меня. Напишешь в своей бумаге, что в Сухом Броде был пустень и все ничего не помнят. И не придёшь больше.

Ярош тоже поднялся. Ноги дрожали.

– Я не могу, – сказал он снова. – Ты должница без залога. Это закон.

– Опять двадцать пять. – Она закатила глаза. – Ты что, совсем не умеешь врать?

– Не умею.

– Ну так научись. Тебе пригодится.

Он покачал головой. Она смотрела на него ещё мгновение – с тем самым раздражением, но уже другим, почти весёлым, – потом подняла с кочки башмаки, сунула их под мышку и указала на север, где за сосенками виднелась тёмная полоса.

– Видишь вон ту сухую сосну? С расщеплённой макушкой? Иди прямо на неё. Ступай только туда, где растёт багульник. На зелёную траву не ступай, на рыжий мох тоже. Через версту выйдешь к гати. По гати – в деревню. Если не будешь умничать, к вечеру дойдёшь.

– А ты?

– А я туда, куда тебе не надо.

– Подожди, – сказал Ярош.

Она остановилась.

– Пустень, – сказал он. – Ты сказала, он тебя не тронул. Он тебя видел?

Она долго молчала. Ветер наконец поднялся и пошёл по болоту, шевеля осоку. Где-то снова закричала выпь.

– Он меня узнал, – сказала она очень тихо. – Не видел. Узнал. Будто знал раньше.

И ушла, прыгая с кочки на кочку, не оглядываясь.

Ярош смотрел ей вслед, пока зелёное платье не скрылось за сосенками. Потом сел обратно на кочку и долго сидел, глядя на трясину, которая уже затянулась ровной травой, будто ничего не было. Кольчуга лежала где-то там, на дне, – двенадцать полуденников из жалованья.

Магия её не видела. Не потому, что она пряталась, – а потому, что прятаться было нечему. Она была как прореха в ткани, как пустое место в строю. Ни одно теневое заклятие не могло её найти. Ни один теневой крюк не мог её зацепить. Ни одна пустень не могла её съесть.

И пустень её узнал.

Ярош поднялся и пошёл к сухой сосне, ступая только на багульник. Он шёл и думал, и мысли эти не нравились ему всё больше. Потому что Ярош Вельский, капитан Службы Полудня, честный до глупости, как говорил о нём Борута, в первый раз за шесть лет службы не знал, что напишет в донесении.

К вечеру он вышел к гати. Гать была старая, полусгнившая, но держала. А у начала гати, на сухом бугре, стоял конь – его собственный конь, рыжий Огонёк, – и рядом с конём Сенька Хмель, белый как полотно.

– Капитан! – Сенька кинулся к нему. – Капитан, слава Полудню! Мы уж думали... Капитан, гонец. Из Велиграда. Прискакал час назад. Ищет вас по всем деревням.

– Что за гонец?

Сенька протянул ему свёрток – узкий, запечатанный чёрным воском. На воске был оттиск, который Ярош узнал бы среди тысячи: семь холмов и над ними ладонь, закрывающая солнце.

Печать канцлера.

– И ещё, капитан, – добавил Сенька, и голос у него дрогнул. – Гонец сказал... в Велиграде звонят. Во все колокола. Король умер.

Глава 5. Траур

Велиград стоял на семи холмах, и в день, когда умер король, на каждом холме звонили колокола.

Ярош услышал их ещё за десять вёрст, на Северном тракте, когда из-за леса показались первые дымы предместий. Звон шёл над полями тяжёлый, медленный, как будто сам воздух гудел от горя. На дороге стояли люди. Возчики придерживали коней, бабы с корзинами снимали платки, мужики стягивали шапки. Никто не говорил. Все слушали.

Король Всеслав правил двадцать два года. Ярош помнил его по монетам и по одному смотру в Школе Полудня, когда король проезжал вдоль строя курсантов на высоком сером коне – грузный, бородатый, с добрыми глазами и одышкой. Говорили, он был не самым умным королём, но самым мирным. При нём не было ни одной войны. Двадцать два года соседи держали клятвы, вассалы платили подати, а договоры, скреплённые Тенью Короны, стояли незыблемо, как семь холмов.

Теперь Тень Короны должна была перейти к наследнице. К княжне Ладе, семнадцати лет. Так было всегда: старый король умирает, и в полдень на третий день Тень сама сходит с его тела и ложится у ног наследника. Это называлось Передачей. Народ собирался на Соборной площади смотреть, как новый государь выходит на солнце и как у его ног разворачивается огромная, многоликая тень, в которой – все короли до него, все клятвы, все границы.

Ярош видел Передачу только на картинках. Ему было шесть лет, когда умер старый король Ратибор.

Или нет. Он не был уверен. Он помнил толпу, помнил высокое крыльцо собора, помнил, как отец поднял его на плечи, чтобы он мог увидеть. Но это могла быть и отцовская память. Отец тоже стоял в толпе – только тогда ему самому было шесть, и это его поднимал на плечи дед Мстивой. Ярош не знал, чьи это были плечи. Не знал, на каких сидел он сам.

Он ехал по Северному тракту, и колокола гудели, а он думал о том, что, кажется, начинает забывать собственное детство целыми годами.

Велиград встретил его чёрным. Чёрные полотнища свисали с балконов, чёрные ленты были повязаны на гривах коней городской стражи, у ворот стояли чёрные столбы с привязанными к ним пучками полыни – по древнему обычаю, чтобы душа короля не заблудилась. Трактиры были закрыты. Лавки закрыты. По улицам шли люди в тёмном, молча, и только звон плыл над крышами.

Здание Службы Полудня стояло на Белом холме – длинное, приземистое, с узкими окнами и белыми стенами, на которых в полдень не было ни одной тени: так хитро его построили древние зодчие, что солнце в зените заливало его со всех сторон. Ярош оставил Огонька на конюшне, поднялся по ступеням, отдал честь караульному и прошёл через внутренний двор, где обычно в это время упражнялись курсанты. Сегодня двор был пуст.

Его ждали. Секретарь у дверей воеводы, увидев его, вскочил и сказал:

– Капитан Вельский? Вас просят не к воеводе. Вас просят в Палату Печати. Немедля.

Палата Печати стояла на соседнем холме, Державном, рядом с королевским дворцом. Ярош бывал в ней дважды – оба раза, когда сдавал должников без залога. Он помнил, как его провели тогда по длинным коридорам, мимо множества закрытых дверей, в маленькую комнату, где пахло сургучом и пылью, и как тощий секретарь с жёлтыми ногтями расписался в получении.

На этот раз его провели выше.

Кабинет канцлера был просторный, с высокими окнами, выходившими на дворцовый сад. Окна были завешены чёрным. Горели свечи, много свечей, и от них в комнате было жарко и душно. Пахло воском и чем-то ещё – сладковатым, тяжёлым, как засохшие цветы.

Канцлер Остромир Гай сидел за столом и писал.

Ярош видел его раньше – издалека, на церемониях. Вблизи канцлер оказался старше, чем казался с площади: лет шестьдесят, высокий, сухой, с длинным узким лицом и аккуратной седой бородкой. Одет он был в чёрное, просто, без украшений, только на груди на цепи висела большая печать – семь холмов и ладонь над солнцем. Руки у него были красивые, с длинными пальцами, как у музыканта, и пальцы эти двигались по бумаге быстро и точно.

– Капитан Вельский, – сказал канцлер, не поднимая глаз. – Садитесь. Я сейчас.

Ярош сел. Канцлер дописал строку, посыпал песком, стряхнул, сложил лист и только тогда посмотрел на гостя.

Глаза у него были светлые, почти бесцветные, и очень внимательные. Ярош почувствовал этот взгляд, как чувствуют сквозняк. Канцлер смотрел не на лицо – на тень. На чужую тень, лежащую у ног Яроша на полу, в свете свечей.

– Вы носите тень отца, – сказал он. Не спросил. – Три года, если не ошибаюсь. Станимир Вельский, долг в четыреста гривен, заклад – обе тени, его и ваша. Вашу Палата приобрела в счёт погашения. Его – надели на вас, как на наследника, до выплаты остатка. Остаток – сто восемьдесят гривен.

– Сто семьдесят две, – сказал Ярош. – Я плачу из жалованья.

– Сто семьдесят две, – согласился канцлер с лёгкой улыбкой. – Простите. Вы честный человек, капитан. Мне о вас говорили. Это редкость.

Ярош промолчал. Он не любил, когда его хвалили люди, которые знали его долг точнее, чем он сам.

– Вы слышали о беде, – продолжал канцлер. – Король Всеслав скончался позавчера, в ночь на четверг. Тихо, во сне. Лекари говорят – сердце. Это большое горе для королевства. – Он помолчал. – Передача назначена на десятый день, а не на третий, как полагается. Из-за траура и из-за того, что вассалы должны успеть съехаться. Так решил Совет.

– Я слышал о трауре, – сказал Ярош осторожно. Про перенос Передачи он не слышал. Он не знал, что Передачу можно переносить.

– Хорошо. – Канцлер сложил пальцы домиком. – Теперь о деле. Вы были вчера на севере. В Ракитном и Сухом Броде.

– Да, ваша светлость.

– Мне доложили о пустене.

Ярош вздрогнул. Он не отправлял донесения. Он ещё даже не придумал, что в нём написать. А канцлер уже знал.

– Да, – сказал он. – Две деревни за одну ночь. Около пятидесяти человек с потерей памяти. Я записал...

– Не нужно. – Канцлер чуть поднял ладонь. – Этим займутся другие. У меня для вас иное поручение.

Он открыл ящик стола, достал оттуда лист плотной бумаги и положил перед Ярошем. Лист был пуст, только внизу стояла печать – та же, что на цепи у канцлера, – и подпись, тонкая, острая, как росчерк пера по стеклу.

– Это охранная грамота, – сказал канцлер. – С ней вы можете требовать помощи у любого гарнизона, любой заставы, любого воеводы в Орвени. Любые деньги из любой казны. Никто не вправе задавать вам вопросы. Отчитываетесь вы только мне.

Ярош смотрел на лист. Он слышал о таких грамотах. Их выдавали раз в поколение.

– Что я должен сделать? – спросил он.

– Найти человека.

– Кого?

Канцлер помолчал. Свечи потрескивали. За окном, за чёрным полотнищем, гудели колокола.

– Человека без тени, – сказал канцлер. – Не срезанной по закону. Не заложенной. Без тени вовсе – давно, годами. Такого, которого не видит теневая магия.

У Яроша остановилось сердце. Потом пошло снова, но медленно, тяжело, как колокол.

Он держал лицо. Его учили держать лицо – в Школе Полудня, на допросах, на взысканиях. Он смотрел на канцлера ровно, спокойно, и думал о том, что деревенская травница в зелёном платье и стоптанных башмаках сейчас идёт где-то по болотам, по лесным тропам, по дороге – одна, без защиты, невидимая для всех, кроме него.

– Зачем? – спросил он.

– Это не ваша забота, капитан.

– Простите, ваша светлость. Если я должен искать человека, мне нужно знать, кого я ищу. Мужчину или женщину. Старого или молодого. Откуда. Почему у него нет тени.

– Мужчину или женщину – не знаю. – Канцлер говорил медленно, будто взвешивая каждое слово. – Молодого, вероятно. Тень отделена в детстве. Откуда – не знаю. Но если в одной деревне был пустень, а в соседней – тоже, и пустень этот явился впервые за девяносто лет... Я не верю в совпадения, капитан. Пустени чуют таких людей. Тянутся к ним. Там, где пустень, – ищите пустое место.

Ярош молчал.

– Вы, кажется, хотите что-то сказать, – заметил канцлер.

Ярош подумал о двоих должниках, сданных в Палату. О жёлтых ногтях секретаря. О том, что канцлер узнал о пустене раньше, чем Ярош успел написать донесение. О том, что Передачу перенесли на десятый день, хотя её никогда не переносили.

И о девушке, которая легла животом на кочку и тянула его из трясины, упираясь босыми ногами, хотя могла уйти.

– Нет, ваша светлость, – сказал он. – Ничего.

– Хорошо. – Канцлер подвинул к нему грамоту. – Когда найдёте – не задерживайте сами. Не допрашивайте. Не пугайте. Просто сообщите мне, где он. И держите на виду. Остальное сделают другие.

– Что с ним будет?

Канцлер посмотрел на него долгим, бесцветным взглядом.

– Ему будет оказана честь, капитан. Служить королевству. Больше, чем служили когда-либо вы или я.

Ярош взял грамоту, сложил её и убрал за пазуху. Поклонился. Вышел.

В коридоре он остановился и прислонился к стене. Стена была холодная, каменная. Сердце колотилось, и он ждал, пока оно успокоится. Мимо проходили писцы, чиновники, кто-то кивал ему, кто-то нет. Пахло сургучом и пылью.

«Ему будет оказана честь».

Так говорили о жертвах в старых сказках. В тех, где девушку отдавали змею.

Он вышел на крыльцо Палаты. Колокола гудели. Солнце клонилось к закату, и тени на Державном холме вытянулись, легли поперёк площади длинными полосами. Тень Яроша – отцовская тень – протянулась до самого края лестницы, и Ярош смотрел, как она чуть запаздывает за ним, когда он поворачивает голову.

Отец, подумал он. Что бы ты сделал?

Тень не отвечала. Отец никогда не отвечал. Отец оставлял ему только чужие воспоминания – охоту на кабана, первую любовь к дочери мельника, сломанную руку, запах дедова табака, – и ни одного совета.

На нижней ступени его ждал Борута. Старый сержант догнал его, видно, уже в городе: конь его стоял у коновязи весь в пыли, сам Борута был серый от усталости, усы обвисли.

– Ну? – сказал он вместо приветствия. – Чего хотел?

– Не здесь, – сказал Ярош.

Они отошли к ограде дворцового сада. Там, под старыми липами, было тихо и тенисто. Ярош огляделся, убедился, что поблизости никого нет, и тихо рассказал. Про грамоту. Про человека без тени. Про честь служить королевству.

Борута слушал, пожёвывая ус. Когда Ярош закончил, он долго молчал.

– Я двадцать восемь лет в Службе, – сказал он наконец. – Про такие грамоты слыхал. Видел одну. При старом короле, при Ратиборе. Тогда тоже искали кое-кого.

– Нашли?

– Нашли. – Борута сплюнул. – Не спрашивай.

Они помолчали.

– Капитан, – сказал Борута. – А ты, часом, уже не нашёл?

Ярош посмотрел на него.

– Сенька рассказал, – Борута пожал плечами. – Что ты в Сухом Броде за кем-то бегал. Что он никого не видел, а ты видел. Что ты потом в болоте утопил кольчугу. Сенька парень простой, но не слепой. И я не слепой.

– Я никого не нашёл, – сказал Ярош.

Это была ложь. Первая ложь, которую он произнёс вслух за много лет. Она вышла неуклюжей, кривой, как гвоздь, забитый неумелой рукой. Борута посмотрел на него с жалостью.

– Плохо врёшь, – сказал он. – Учись. Пригодится.

«Ты что, совсем не умеешь врать? Ну так научись. Тебе пригодится».

Ярош невольно усмехнулся.

* * *

А в это время за сорок вёрст от Велиграда, на берегу Вильи, Мирена Ольх сидела у костра и сушила башмаки.

Она ушла из Сухого Брода в ту же ночь. Вернулась из болота задами, когда стемнело, проскользнула в бабкину избу, собрала узел: травы, нож, соль, сухари, кружку с медяшками. Подумала и взяла Сажу. Сажа не хотела, царапалась и шипела, но потом смирилась и сидела теперь в корзине, высунув морду, и смотрела на огонь жёлтыми недовольными глазами.

Деревню жалко. Избу жалко. Бабкины книги пришлось оставить: они были тяжёлые, а Мирена всё равно помнила в них каждую страницу. Ивашку жалко, и Параску, которая гладит его по голове и зовёт сиротой. Но оставаться было нельзя. Капитан вернётся. Может, не сам – пришлёт других. Других она не боялась: другие её не увидят. Но этот увидит. Этот её видел у колодца, видел в болоте, видел, когда смотрел прямо в лицо, – и единственный за тринадцать лет посмотрел ей под ноги.

К тому же пустень.

Мирена смотрела в огонь и думала о синем с жёлтым лоскутном одеяле.

Когда-то, давно, в самом начале той жизни без тени, старуха на барже сказала ей одну вещь. Мирена не помнила этого целиком – только обрывок, как обрывок колыбельной. Старуха держала её за подбородок сухими пальцами, дышала на неё донником и табаком и говорила:

«Если когда-нибудь твоя тень тебя найдёт – приходи ко мне. Не раньше. Слышишь? Не раньше. Нижняя пристань, баржа „Карась“. Спросишь Згоду».

Тогда Мирена не поняла. Как тень может найти человека? Тень – она же не собака.

Теперь, кажется, начинала понимать.

Она достала из узла кружку и пересчитала медяшки. Сорок семь. И два полуденника, зашитые в подол на чёрный день. Чёрный день, похоже, наступил. До Велиграда – полтора дня пешком по берегу, если не заблудиться и не попасться разбойникам. Разбойники её, правда, видели бы – они-то простые люди, без всякой магии.

– Ну что, Сажа, – сказала она. – Пойдём в столицу?

Сажа посмотрела на неё с глубоким презрением.

Ветер переменился и потянул с реки. Мирена подбросила в костёр сушняка, легла на плащ, подложив под голову узел, и стала смотреть на звёзды. Где-то далеко, за лесом, за полями, за рекой, гудело что-то низкое, протяжное. Она прислушалась. Колокола? Так далеко? Нет, не может быть.

Она уснула под этот гул, а когда проснулась на рассвете – костёр догорел, Сажа спала у неё под боком, а на мокром песке у самой воды, в трёх шагах от её ног, были следы.

Длинные, тонкие. Детские. Как будто кто-то маленький ходил ночью вокруг костра, кругами, кругами, – и не решался подойти.

От следов поднимался тонкий, погребной холод. Песок вокруг них был седым от инея.

Глава 6. Баржа «Карась»

Нижняя пристань Велиграда пахла рыбой, дёгтем и мокрой пенькой, и Мирена узнала этот запах раньше, чем увидела реку.

Она узнала его так, как узнают голос, который слышали в детстве: не головой, а животом. Ей было девять, когда она пришла сюда впервые, и тот приход остался в ней дырявым, как старая сеть, – но запах уцелел. Смола. Тина. Гнилые доски. Дым от коптилен, где вешали на крюки лещей и судаков. Мирена остановилась на верху спуска, у старой каменной лестницы, и стояла, пока у неё не перестали дрожать колени.

Внизу лежала Вилья – широкая, мутная, медленная. Здесь, под Велиградом, она разливалась на полверсты, и вдоль берега тянулись на сваях склады, лабазы, кабаки, лодочные сараи. У причалов теснились суда: плоскодонки, струги, тяжёлые баржи с зерном, лёгкие рыбачьи лодки. Над всем этим стоял гомон – грузчики, торговки, рыбаки, лодочники, – и даже траур, накрывший город чёрным, здесь почти не чувствовался. Только на мачтах висели чёрные лоскуты да колокола с холмов гудели глуше, заглушаемые плеском и бранью.

Мирена спустилась по лестнице. Корзина с Сажей оттягивала руку. Сажа за полтора дня пути сменила гнев на унылое смирение и только иногда, на кочках, издавала протяжный оскорблённый вой.

Баржу «Карась» она искала до полудня.

Никто не знал. Грузчики пожимали плечами. Торговки рыбой отмахивались. Мальчишка-лодочник сказал, что «Карасей» на Вилье три, и все три в Нижнем Устье, а не здесь. Старик, чинивший сеть у причала, долго жевал губами и наконец спросил:

– А тебе на что?

– Мне Згода нужна.

Старик поднял на неё выцветшие глаза. Посмотрел долго. Потом – вниз, ей под ноги. Солнце было уже высоко. Мирена не шевельнулась.

– Ага, – сказал старик. – Ну, тогда тебе к Гнилому затону. Иди вдоль берега, мимо коптилен, мимо смоляного двора. Там, где кончаются причалы и начинается ивняк, – стоит. Не ошибёшься. Её никто не трогает.

– Почему?

Старик усмехнулся беззубым ртом.

– Сама увидишь.

Гнилой затон оказался узкой протокой, заросшей ряской и ивами, за последними складами Нижней пристани. Здесь было тихо. Гомон остался позади, и только лягушки квакали в осоке да где-то наверху гудели колокола. Тропинка вела вдоль воды мимо полузатопленных лодок, мимо остова старого струга, торчащего из воды рёбрами, как скелет кита, – и выводила к барже.

Баржа была старая. Очень старая – чёрная от времени и смолы, просевшая, с облупленной надстройкой и кривой трубой, из которой поднимался дымок. Она стояла у берега на двух причальных канатах, обросших зелёной бородой водорослей, и казалась такой же неотъемлемой частью затона, как ивы. На носу кто-то когда-то вырезал рыбью голову с выпученными глазами. Краска на ней облезла, но глаза остались – круглые, удивлённые.

Карась.

Мирена стояла на тропе и смотрела.

Она помнила эту баржу. Помнила дощатые сходни – вот эти, с поперечными планками, на которых у неё в девять лет подкашивались ноги. Помнила дверь в надстройку – низкую, с медной ручкой в виде кольца. Помнила, что внутри пахло донником. Больше ничего. Остальное было за той самой вырванной страницей.

На крыше надстройки сидела галка и смотрела на неё одним глазом.

– Ну? – каркнула галка. – Ну? Ну?

Мирена вздрогнула. Галка склонила голову набок.

– Ну? – повторила она с явным нетерпением.

– Чича, не ори, – донёсся изнутри баржи голос, хриплый, низкий, как скрип несмазанной двери. – Кого там принесло?

– Меня, – сказала Мирена. И, подумав, добавила: – Вы мне когда-то велели прийти.

Внутри что-то стукнуло. Потом зашаркали шаги. Дверь надстройки открылась, и на палубу вышла старуха.

bannerbanner