Читать книгу Ведьма без тени (Егор Ралович) онлайн бесплатно на Bookz
Ведьма без тени
Ведьма без тени
Оценить:

3

Полная версия:

Ведьма без тени

Егор Ралович

Ведьма без тени

Глава 1. Сухой Брод

– Три медяшки, – сказала Мирена и положила на стол пучок сушёного тысячелистника. – И не смотри на меня так, Параска. Я не виновата, что твой Ивашка лазит по чужим заборам.

– Две, – сказала вдова Параска и для верности прижала ладонью к столу свой тощий кошель. – Ты в прошлый раз за такой же веник две брала.

– В прошлый раз у него была царапина. А сейчас у него дыра в колене, через которую видно, что он ел на завтрак. Три.

Ивашка, сидевший на лавке с ногой на табурете, хихикнул и тут же охнул: Мирена как раз прижала к ране тряпицу, смоченную в отваре. Мальчишке было восемь, и он считал, что дыра в колене – лучшее, что случилось с ним за лето. Теперь у него была история.

– Ты бы хоть пожалела сироту, – вздохнула Параска.

– Я его жалею. Поэтому промываю, а не прикладываю подорожник, как сделала бы ты, и через неделю он не будет орать, когда нога распухнет как тыква. Жалость стоит три медяшки. Без жалости было бы две.

Параска поджала губы, но кошель развязала. Медяшки легли на стол одна за другой, тусклые, стёртые, с тем самым королём Всеславом, у которого за двадцать лет хождения по рукам совсем исчез нос. Мирена смахнула их в ладонь, пересчитала ещё раз – привычка, от которой она не собиралась избавляться, – и опустила в глиняную кружку на полке. Кружка была с отбитой ручкой и стояла рядом с горшком мёда, а мёд стоял рядом с мешочком соли. В избе бабки Мокрины всё стояло рядом со всем, потому что изба была крошечная, а трав у Мирены было столько, что они свисали с потолочных балок пучками, гроздьями, косами, и гости, входя, всегда пригибались, хотя ростом были невелики.

– Повязку не снимать два дня, – сказала Мирена Ивашке. – Если снимешь, я узнаю.

– Как?

– Я ведьма.

– Ты не ведьма, – уверенно сказал Ивашка. – Ведьмы старые. И у них бородавки.

– У меня бородавка на пятке. Хочешь посмотреть?

Ивашка подумал и решил, что не хочет.

Когда они ушли, Мирена отворила ставень и выглянула на улицу. Сухой Брод лежал в низине у реки Вильи, там, где когда-то в засушливые годы можно было перейти воду, не замочив колен. Теперь река вернулась, брод ушёл под воду, а название осталось, как остаются у людей прозвища, которые давно им не подходят. Два десятка изб, мельница Фрола на протоке, кузница Гордея у дороги, колодец с журавлём, на котором вечно сидела одна и та же ворона. Дальше начинались поля, за полями – тёмная полоса северного леса. Лето шло к концу. Рожь стояла сжатая, пахло соломой и дымом, и в воздухе висела та особая прозрачность, какая бывает только в последние жаркие дни перед первыми туманами.

Солнце поднималось к полудню.

Мирена отошла от окна прежде, чем заметила, что делает это. Тело помнило само. В полдень она старалась не выходить на открытое место – не потому, что боялась, а потому, что так было проще. В полдень у людей самые короткие тени, тугие чёрные лужицы у самых пяток, и в это время никто не смотрит под ноги. Но если кто-нибудь всё-таки посмотрит и не увидит у неё под ногами ничего вовсе, начнутся вопросы. А на вопросы Мирена не любила тратить время. Время тоже стоило денег.

Она сняла с крюка корзину, проверила, на месте ли нож, моток льняной нити и два пустых мешочка, и собиралась уже выйти задами к реке, где в старице рос болотный аир, когда со стороны дороги донёсся звон.

Не колокол. Колокола в Сухом Броде не было. Звенело железо о железо, мерно и холодно, будто кто-то бил ложкой по пустому котлу, отсчитывая шаги.

Мирена знала этот звук. Его в Орвени знали все.

Так приходила Служба Полудня.

Они вошли в деревню ровно тогда, когда тень от колодезного журавля стала короче самого журавля вдвое. Шестеро всадников в белых плащах, с белыми же лентами на шлемах, и пешая повозка за ними – глухой короб на колёсах, обитый жестью, с маленькой зарешёченной дверцей. Первый всадник держал на шесте медную пластину и бил по ней коротким молотком. Звон шёл впереди отряда, и от этого звона закрывались ставни и умолкали собаки.

Мирена осталась на пороге. Уходить теперь было глупее, чем стоять: бегущего замечают, стоящего – нет. Она прислонилась к косяку, сложила руки на груди и стала смотреть, как смотрела бы любая деревенская девка, которой интересно и страшно одновременно.

Белые плащи. Говорили, что белый цвет выбрали затем, чтобы на нём лучше было видно чужую тень. Говорили, что у полуденников нет своих лиц, только шлемы. Говорили много чего. Мирена слышала эти разговоры с детства и пропускала мимо ушей, потому что ни один из рассказчиков не стоял к полуденникам ближе, чем она сейчас.

Отряд остановился у кузницы.

Гордей вышел навстречу сам. Он был огромный, кузнец Гордей, с плечами как дверной проём и руками, которые могли согнуть подкову, не нагревая. Но сейчас он стоял, опустив эти руки, и казался меньше своего подмастерья. Из-за его спины выглядывала жена, Устя, и держала у губ край платка.

– Гордей, сын Пахома, – сказал один из всадников, спешиваясь. Голос был ровный, молодой и какой-то слишком чистый для этого пыльного полудня. – Вы заложили свою тень в доме Теневого ростовщика Бережаты из Велиграда под сорок полуденников на два года. Срок истёк в Жнивень день. Долг не выплачен. Именем закона и по слову Службы Полудня я забираю заклад.

Он снял шлем, и Мирена увидела лицо. Темноволосый, коротко стриженный, с прямым носом и упрямым подбородком, на котором уже пробилась щетина – видно, отряд был в дороге не первый день. Лет двадцать восемь, не больше. Глаза серые, спокойные, усталые. Красивый, отметила Мирена с той же холодной точностью, с какой отмечала, свежий ли у торговки мёд. Красивый и безнадёжно серьёзный. Такие не берут взяток и не умеют шутить.

– Капитан, – Гордей облизнул губы. – Капитан, послушайте. Я верну. Урожай вот... Я Фролу жернов кую, он заплатит к Зимнику. Я верну все сорок и ещё сверху.

– Срок истёк в Жнивень день, – повторил капитан. Не грубо, а так, будто читал по книге. – Вам было дано два года и ещё сорок дней отсрочки. Закон не знает Зимника.

– У меня дети!

– Закон знает и это. Ваши дети останутся при вас. Заберут только тень.

«Только», – подумала Мирена. Она видела, как Устя зажмурилась.

Капитан кивнул своим. Двое полуденников сняли с повозки длинный ящик и раскрыли его. Внутри на тёмном бархате лежали инструменты, похожие одновременно на лекарские и на портновские: тонкие серебряные ножницы с изогнутыми лезвиями, костяные крючья, свёрнутый моток чего-то блестящего, похожего на паутину, и стеклянный сосуд, высокий, узкий, с притёртой пробкой.

Солнце висело точно над деревней. Тень Гордея лежала у его ног плотная, короткая, чёрная, как дёготь. Капитан встал рядом, выбрал ножницы и, наклонившись, провёл ими по земле вдоль края этой тени, медленно, как ведут резцом по дереву. Мирена не услышала звука, но увидела, как вздрогнули плечи кузнеца. Потом полуденник подцепил край тени костяным крючком – и тень поднялась.

Она поднялась, как поднимается со дна вода, если потянуть за угол мокрую тряпку. Плоская, чёрная, в очертаниях Гордеевых плеч. Она дрожала. Мирена видела – клянусь всеми травами, думала она потом, видела, – как по этой черноте, словно по воде, пробегают смутные отражения: чьи-то руки над наковальней, искры, лицо старика с бородой, заплетённой в косицу, младенец в люльке под потолком кузницы. Отражения шли быстро, как листья по течению, и пропадали.

Капитан скатал тень в рулон – осторожно, как скатывают дорогую ткань, – и опустил в сосуд. Пробка вошла в горло с тихим чмоком.

Гордей стоял на солнце. Под ногами у него ничего не было.

Он смотрел на свои руки. Поворачивал ладони, сжимал и разжимал пальцы. Потом поднял глаза на кузницу, на горн, на молот, который сам выковал двадцать лет назад и с которым разговаривал, когда думал, что никто не слышит, – и Мирена увидела в его лице то, чего не забудет. Он не узнавал. Он смотрел на кузницу, как приезжий смотрит на чужое ремесло: с вежливым непониманием.

– Устя, – сказал он растерянно. – Устя, а как... как его греют, горн-то?

Устя зарыдала в голос.

Капитан отвернулся и надел шлем. Мирена заметила, что он сделал это чуть быстрее, чем стоило бы человеку, которому всё равно.

– Тень будет храниться в доме Бережаты год, – произнёс он, не повышая голоса. – Если долг выплатят в этот срок с наросшими процентами, заклад вернут. Если нет – тень будет продана. Распишитесь, хозяйка. Или поставьте знак.

Он протянул Усте лист. Она поставила крест, не глядя.

Деревня молчала. Даже ворона на журавле молчала. И в этом молчании отряд начал разворачиваться – и тогда Мирена совершила ошибку.

Ошибка была маленькая. Она отлепилась от косяка и сделала два шага вперёд, на солнце, потому что увидела: Гордей покачнулся, у него побелели губы, а ни одна из баб, столпившихся у колодца, не догадалась подхватить его под локоть. Мирена сделала два шага, ещё два, подхватила кузнеца, усадила на колоду у двери кузницы и сунула ему под нос флакон с нюхательной солью. Сделала всё это быстро, не думая, руки сами.

И только потом поняла, что стоит в двух саженях от всадников Службы Полудня. На открытом месте. В полдень.

Она замерла.

Шестеро белых плащей. Шестеро людей, которых учат с детства смотреть на чужие тени, как ростовщик смотрит на монету: на просвет, на вес, на звон. Сейчас кто-нибудь из них опустит глаза на её ноги.

Никто не опустил.

Они смотрели сквозь неё. Не нарочно – просто взгляд их скользил по площади, по бабам у колодца, по Гордею, по Усте, и там, где стояла Мирена, этот взгляд не задерживался, как вода не задерживается на гладком камне. Один из полуденников – совсем молодой, конопатый, с лицом, которое явно не привыкло к шлему, – посмотрел прямо на неё, и в глазах у него ничего не отразилось. Будто там стояла не девушка с корзиной, а прошлогодний столб.

Так было всегда. С тех пор, как ей исполнилось девять.

Магия не видела её. Не видели её и те, кто смотрел на мир через магию, – а Служба Полудня, как говорили, только так и смотрела. Обычный человек замечал Мирену как любого другого. Ивашка видел, Параска видела, мельник Фрол видел и каждый раз торговался за свою мазь от ломоты так, словно Мирена была его личным врагом. Но если в человеке было хоть немного теневого колдовства, хоть самая малая заговорённая нитка – взгляд его начинал соскальзывать. Он видел пустое место, в которое не хотелось вглядываться.

Мирена выдохнула. Потом осторожно, очень осторожно подняла глаза на капитана.

Капитан смотрел на неё.

Нет. Не совсем. Он смотрел на кузнеца, на флакон у его носа, на её руку, державшую флакон, – и брови у него медленно сходились к переносице, как у человека, который прочёл в книге знакомое слово, написанное с ошибкой. Он не видел её целиком. Но видел, что что-то не так.

А потом Мирена посмотрела на его ноги.

Солнце стояло точно над ними, и тень капитана лежала у его сапог короткой тёмной лужицей. Обычная тень. Только она была больше, чем нужно. Чуть шире в плечах. Чуть ниже. Мирена с её привычкой всё пересчитывать видела это так же ясно, как видела бы лишнюю медяшку в чужой горсти. Тень была не по размеру. Она сидела на капитане, как сидит на младшем брате кафтан старшего: вроде и впору, а рукава длинноваты.

И ещё. Когда капитан повернул голову, тень повернула свою – на один удар сердца позже.

Чужая.

Мирена отвела глаза, словно обожглась.

– Капитан Вельский, – окликнул его усатый немолодой полуденник с повозки. – Пора. До Ракитного засветло не доберёмся.

– Иду, Борута, – отозвался капитан. Брови его разошлись, он моргнул – и взгляд соскользнул, и Мирены для него снова не стало. Он поднялся в седло.

Звон медной пластины поплыл обратно к дороге. Повозка с жестяным коробом заскрипела следом. В коробе, Мирена знала, стояли рядами стеклянные сосуды, и теперь их стало на один больше.

Когда пыль за отрядом осела, Сухой Брод ожил разом, как оживает курятник, из которого ушла лиса. Бабы загалдели, кто-то плакал, кто-то ругал Бережату, кто-то – Гордея, который сам виноват, нечего было закладываться. Староста Лукьян, отсидевшийся всё это время за плетнём, вышел и важно сказал, что надо собрать на выкуп. Все согласились. Никто не дал ни медяшки. Сорок полуденников с процентами – это была цена трёх коров и избы впридачу, и все понимали, что Гордей больше никогда не будет ковать.

Мирена отвела его в избу. Он шёл послушно, как ребёнок, и на пороге своей кузницы остановился, долго смотрел на наковальню, а потом спросил у Усти:

– Это наше?

Устя не ответила.

Мирена оставила им настой валерианы и мелиссы – бесплатно. Это было против её правил. Правила были простые: всё стоит денег, доброта тоже, и если отдавать её даром, то в одну зиму окажешься в сугробе с пустой кружкой на полке. Бабка Мокрина учила её этому, пока была жива, и сама же этих правил никогда не соблюдала. Мирена поклялась себе, что будет умнее бабки. Пока что клятва держалась плохо.

К реке она так и не пошла. Вернулась домой, задвинула засов, села на лавку под пучками зверобоя и долго сидела, глядя в стену. Чёрная кошка Сажа запрыгнула ей на колени, потопталась и улеглась, тёплая и тяжёлая, как нагретый в печи камень.

– Ты видела? – спросила её Мирена. – Ты видела, как он смотрел на свою кузню?

Сажа не ответила. Кошки вообще мало говорят о важном.

Мирена знала, как он смотрел. Она знала этот взгляд изнутри.

Ей было девять, когда она продала свою тень. Она помнила об этом не так, как помнят события, а так, как помнят сон: обрывками, с пустыми местами. Помнила реку, пристань в Велиграде, куда она добралась с плотогонами, помнила, как ныли ноги и как пахла смола. Помнила баржу. Помнила старуху – высокую, с белыми глазами и трубкой в зубах, – которая щупала её лицо сухими пальцами и говорила что-то про чистую тень, про хороший товар. Помнила три серебряные монеты, тяжёлые, тёплые от чужой ладони. На них лекарь Хмара лечил Тишку всю осень, приходил через день, ставил банки, поил горькими порошками. Помнила, как Тишка смеялся, когда ему стало лучше на Зимник. Помнила, как он умер на Солнцеворот.

А матери не помнила.

Мать умерла, когда Мирене было семь, а Тишке три. До девяти лет Мирена помнила её – должна была помнить, все помнят. Но та часть памяти ушла вместе с тенью. В тени живёт память рода: лица предков, ремёсла, клятвы, песни. Мирена отдала тень – и вместе с ней отдала мамино лицо. Не знала, какого цвета были у матери глаза. Не знала, как звучал её голос. От колыбельной, которую мать ей пела, осталась одна строчка, и даже в ней Мирена не была уверена: «Спи, ольшинка, спи, тростинка...» Дальше – пустота. Будто страницу вырвали из книги и на её месте остался узкий корешок.

Зато магия её не брала.

Это было единственное, что она получила в придачу к трём монетам. Ни сглаз, ни порча, ни приворот, ни заговор на хворь. Однажды на ярмарке в Ракитном бродячая гадалка взяла её за руку, долго смотрела в ладонь и вдруг отдёрнула пальцы, как от горячего: «Пусто у тебя, девка. Ни судьбы не видать, ни смерти». И денег не взяла. Мирена тогда смеялась. Потом перестала.

Потому что ночами, когда не спалось, приходила мысль, от которой некуда было деться. Если в тени память рода, если в ней матери, деды, прадеды, все, кто был до тебя, – то кто ты без неё? Человек? Или так, кукла из мяса, которая ходит, ест и считает медяшки, а внутри пусто, как в сосуде с вынутой пробкой?

«Не настоящая», – говорила темнота.

Мирена в ответ считала. Медяшки в кружке, пучки на балках, дни до первого снега. Счёт помогал. Цифры были настоящие, а значит, и тот, кто считает, – тоже.

Сажа заворочалась и спрыгнула на пол.

Мирена встала, подошла к окну. Солнце давно ушло с полудня, тени вытянулись, переползли через дорогу. У колодца стояли две бабы и показывали в сторону кузницы. Ворона на журавле наконец каркнула, хрипло и коротко.

Она думала о капитане. Не о лице – лицо было как лицо, хотя и приятное. О тени. О тени, которая поворачивалась на удар сердца позже, чем он сам. Такое бывает, говорила бабка Мокрина, когда тень надета с чужого плеча. Когда она не родилась с человеком, а приросла потом. И тогда человек начинает понемногу забывать своё – потому что чужая тень тянет за собой чужую память, а своей становится тесно.

Капитан Службы Полудня, который сам носит чужую тень. Человек, который вырезает тени из других, а сам ходит в заёмной.

– Ну и дурак, – сказала Мирена вслух, сама не зная, к кому обращается.

Вечером она всё-таки сходила к старице за аиром. Вода была тёплая и тёмная, над ней дрожали комары, и в камышах кто-то большой и неторопливый бултыхнулся – щука или бобёр. Мирена накопала корней, промыла, сложила в мешочек и уже поднималась по тропке к деревне, когда заметила, что стало тихо.

Не так тихо, как бывает вечером. По-другому.

Лягушки в старице замолчали разом, будто им кто-то зажал рты. Перестали звенеть комары. Ветер, всю дорогу шевеливший камыш, лёг. Даже вода, казалось, перестала течь. Мирена остановилась на тропе. Сердце у неё стукнуло раз, другой и пошло быстрее.

Над лесом за полями поднималась луна, большая, ещё красноватая. И в её свете по жнивью, от тёмной кромки леса к деревне, что-то двигалось.

Оно было похоже на дым. На столб дыма, который не поднимается вверх, а идёт по земле, перебирая клубами, как ногами. Высокое – выше человека на голову, а то и на две. Сквозь него просвечивали звёзды. Там, где оно проходило, стерня седела, будто её прихватило инеем, хотя ночь была тёплая.

А на самом верху, там, где у человека была бы голова, горели две бледные точки. Как искры, которые не гаснут.

Мирена не побежала. Не потому, что была храбрая, – ноги не слушались. Она стояла с мешочком аира в руке и смотрела, как тварь, о которой рассказывали только шёпотом и только в чужих деревнях, идёт к Сухому Броду.

Пустень.

Тварь остановилась на краю поля. Повернула голову – медленно, будто прислушиваясь. Две бледные искры качнулись и замерли.

Они смотрели прямо на Мирену.

Глава 2. Пустень

Бабка Мокрина говорила: если встретишь зверя, не смотри ему в глаза и не поворачивайся спиной. Смотри в сторону, чуть мимо, будто он тебе неинтересен, и отходи бочком. Про пустеней бабка не говорила ничего. Про пустеней в Сухом Броде вообще не говорили, потому что их здесь никогда не было. Они жили в рассказах заезжих торговцев, в страшилках, которыми пугали детей, в песнях слепых гусляров, которые раз в год приходили на ярмарку в Ракитное и пели про то, как в старину пустень выел память у целого города и люди там забыли, как разводить огонь.

Мирена смотрела мимо. На кромку леса, на луну, на стерню, седую от инея. Только краем глаза держала две бледные искры.

Искры не двигались.

Ветер так и не поднялся. В тишине Мирена услышала, как в деревне за её спиной хлопнула дверь, как заплакал чей-то ребёнок и тут же замолчал. Пахло холодом – не осенним, а каким-то погребным, затхлым, как пахнет в доме, где давно никто не живёт.

Тварь сделала шаг. Не к ней – в сторону, вдоль края поля, и Мирена увидела, что клубы дыма у самой земли и правда похожи на ноги: длинные, тонкие, детские, они ступали неуверенно, будто разучились ходить. Потом второй шаг. Третий. Пустень обходил её по дуге, держась на одном расстоянии, как обходит собака незнакомого человека, которого не знает, чей он.

Мирена не дышала.

На четвёртом шаге тварь наклонила голову. Совсем чуть-чуть, набок. Так наклоняет голову ребёнок, когда слушает, о чём говорят взрослые, и не понимает половины слов. И этот наклон – Мирена потом много раз пыталась объяснить себе, почему – был ей знаком. Она его видела. Где-то, когда-то, давно. Видела, как кто-то маленький так же склонял голову, глядя на неё снизу вверх.

Пустень издал звук. Не рык и не вой – тихий выдох, похожий на долгое «а-а-а», какое тянет человек, пытающийся вспомнить забытое слово.

А потом отвернулся и пошёл в деревню.

Мирена очнулась, когда он уже был у крайних изб. Мешочек с аиром выпал у неё из рук. Она побежала – не от твари, а за ней, по тропе, мимо огородов, перескакивая через грядки, и уже на бегу подумала, что сошла с ума. Что она сделает? Чем? Ножиком для трав? Флаконом нюхательной соли? У неё в избе висят полынь и зверобой, которые, говорят, отгоняют нечисть, но это говорят те же люди, что верят, будто кузнец без тени к утру вспомнит, как ковать.

Она добежала до колодца и остановилась.

Пустень стоял посреди улицы. Ворона с журавля исчезла. Ставни во всех избах были закрыты – запирались, наверное, ещё с вечера, после полуденников, – но тварь, казалось, это не заботило. Она стояла, медленно поводя головой, как будто принюхивалась. Потом двинулась к избе Параски.

Мирена видела, как она подошла к стене и вошла в неё.

Не сквозь дверь. Не сквозь окно. Прямо в бревенчатую стену, как в туман. Дымные края её на мгновение замерли на брёвнах, словно сажа, а потом втянулись следом, и стена снова стала стеной.

Из избы не донеслось ни звука.

Мирена кинулась к двери. Дверь была заперта, Параска всегда запиралась на два засова, потому что боялась, что к ней залезут за последней курицей. Мирена заколотила кулаками.

– Параска! Открой! Параска!

Тишина. Потом изнутри – шаги, тяжёлые, шаркающие. Скрип засова. Ещё один. Дверь приоткрылась на ладонь, и в щели показалось лицо вдовы, белое в лунном свете, с круглыми, ничего не выражающими глазами.

– Чего тебе? – спросила Параска.

– Ты... Ты цела? Где Ивашка?

Параска моргнула.

– Кто?

У Мирены похолодело внутри.

– Ивашка. Твой сын. Восемь лет, коленка разбита, я ему днём повязку...

– А, – сказала Параска. – Мальчишка какой-то спит. На печи. Я не знаю, чей. Пришёл, лёг. Я подумала, гоню его – а куда ж гнать ночью. Пусть спит.

И закрыла дверь.

Мирена стояла перед дверью и слушала, как задвигаются засовы. Раз, два. За дверью шаркнули шаги и стихли. Ей хотелось закричать, выломать эту дверь, схватить Параску за плечи и трясти, пока та не вспомнит. Но где-то в глубине, холодной и трезвой, которая всегда считала за неё, когда сама она не могла, Мирена уже понимала: не вспомнит. Ни от тряски, ни от крика.

Пустень уже вышел. Она увидела его у избы мельника – он выходил из стены так же, как вошёл, и дымные края его теперь были чуть плотнее, чуть темнее. Будто он поел.

Он ест память, вспомнила Мирена слова гусляров. Голодная тень без хозяина, которая ест чужое, потому что своё потеряла.

Она пошла за ним.

Она шла за ним по всей деревне, от избы к избе, и тварь не обращала на неё внимания. Только иногда, выходя из очередной стены, замирала и поворачивала голову туда, где стояла Мирена, – не глядя, а будто прислушиваясь, будто чуяла её не глазами, а чем-то другим. Раз Мирена подошла совсем близко, на три шага, так, что почувствовала этот погребной холод на лице. Протянула руку. Тварь не шевельнулась.

Вблизи она была не совсем дымом. Внутри неё, в глубине клубов, что-то двигалось: мелькали какие-то пятна, тени, обрывки, как картинки в мутной воде. Мирена увидела – или ей показалось – руку, держащую деревянную ложку. Рыжую кошку на заборе. Лоскутное одеяло, синее с жёлтым. Огонь в печи. Чьи-то ноги в лаптях, бегущие по траве.

Пустень снова выдохнул своё «а-а-а». На этот раз тише. Почти жалобно.

– Кто ты? – прошептала Мирена.

Тварь качнулась. Две бледные искры опустились – тварь будто пригнулась, чтобы быть с ней одного роста, – и на мгновение Мирене показалось, что сейчас она что-то скажет. Что сейчас из этого дыма прозвучит слово.

Где-то в конце улицы заскрипела дверь, и кузнец Гордей вышел на крыльцо в одной рубахе, с фонарём в руке.

– Кто тут? – крикнул он в темноту. – Кто ходит?

Пустень повернулся к нему.

– Гордей, назад! – закричала Мирена. – В избу! Закрой дверь!

Кузнец не услышал или не понял. Он стоял с фонарём, щурясь, и смотрел прямо на тварь, и Мирена видела по его лицу, что он её не видит, – как не видят пустеней все, у кого есть тень. Видят только, что стало темно и холодно, что фонарь светит хуже, что по спине бегут мурашки.

Пустень пошёл к нему.

И вдруг остановился. Наклонил голову, повёл ею – туда, сюда, – и Мирена поняла: ему нечего здесь есть. У Гордея больше нет тени. Тень кузнеца лежит в стеклянном сосуде в жестяном коробе, и с ней ушла его память рода, а того, что осталось, этой твари, видно, было мало. Или не то. Пустень постоял, будто разочарованно, и отвернулся.

Гордей поднял фонарь повыше, пожал плечами и ушёл в избу.

Мирена засмеялась. Нервно, коротко, зажимая рот ладонью. Кузнец без тени – единственный, кого эта ночь обошла. Если это не насмешка, то что тогда насмешка?

123...6
bannerbanner