Читать книгу Ведьма без тени (Егор Ралович) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Ведьма без тени
Ведьма без тени
Оценить:

3

Полная версия:

Ведьма без тени

Тварь ушла под утро. Мирена видела, как она вышла из последней избы – Лукьяновой, старостиной, – постояла на краю деревни, обернулась ещё раз туда, где стояла Мирена, и двинулась по жнивью к лесу. Медленно, тяжело, как сытый зверь. Иней за ней не таял до самого рассвета.

Мирена не спала. Она сидела на крыльце бабкиной избы, закутавшись в шаль, и ждала солнца.

Утро было страшным.

Не потому, что кто-то кричал. Наоборот. Деревня проснулась тихо, слишком тихо, и люди выходили из изб так, как выходят на чужой двор: оглядываясь, неуверенно, будто ожидая, что сейчас выбежит хозяин и прогонит. Мирена ходила между ними, и с каждым двором ей становилось холоднее.

Мельник Фрол стоял у своей мельницы и чесал затылок. Он помнил, что он мельник. Помнил, как молоть, как поднимать заслонку, как подсыпать зерно. Не помнил своего имени. Не помнил, как зовут жену. Жена, тощая Агафья, сидела на пороге и плакала – не от горя, а от растерянности, потому что и она не помнила, кто этот бородатый мужик и почему он стоит у её мельницы.

Староста Лукьян помнил, что он староста. Помнил все долги всех дворов до последней медяшки. Не помнил, сколько у него детей. Насчитал троих и долго смотрел на четвёртую, младшую, Дуняшу, которая стояла перед ним в рубашонке и тянула к нему руки.

У Параски на печи спал мальчик. Она его накормила кашей, потому что мальчик был голодный, а она не злая. Ивашка ел кашу и всё спрашивал: «Мамка, ты чего?» А Параска гладила его по голове и говорила: «Ешь, ешь, сирота».

Ивашка помнил её. Дети, как скоро поняла Мирена, помнили почти всё. Тварь брала у взрослых – у тех, в чьей тени было больше. Детская тень ещё тонкая, память рода в ней ещё не отстоялась, и пустеню она, видно, была не по вкусу. Или не по силам. Мирена не знала. Она узнавала всё это наспех, от двора ко двору, и записывала в голове, как записывала рецепты: кто что забыл, кто что помнит.

К полудню счёт сложился. Из сорока с лишним взрослых в Сухом Броде своих имён не помнили двадцать два. Ещё семеро не помнили мужей или жён. Трое не узнавали собственных детей. Старая Ефросинья, которая сорок лет пряла лучшую пряжу в округе, сидела над прялкой и плакала, потому что пальцы помнили, а голова – нет.

Никто не помнил ночи. Никто не видел твари. Люди говорили: ночью было холодно, снилось что-то тяжёлое, проснулся – а в голове как выметено.

Мирена помнила всё.

Около полудня, когда солнце поднялось высоко, она вышла на середину деревни, к колодцу, и встала там, глядя на свою тень. Вернее – на то место, где её не было. Утоптанная земля, пыль, соломинка, муравей тащит дохлую муху. Ничего. Как всегда.

Тварь её не тронула. Тварь ходила вокруг неё, как вокруг столба. Не потому, что не видела, – Мирена была уверена, что тварь её видела, или чуяла, или узнавала каким-то своим, нечеловеческим способом. А потому, что не хотела. Или не могла.

Это было хуже, чем если бы она напала.

Если бы напала – было бы понятно. Голодный зверь ест, что найдёт. Но тварь знала её. Тварь наклоняла голову, как маленький ребёнок. Тварь тянула своё «а-а-а», словно пыталась позвать по имени и не могла вспомнить, как это имя звучит. И внутри у твари было синее с жёлтым лоскутное одеяло.

Мирена закрыла глаза.

Синее с жёлтым. Она знала это одеяло. Не помнила – но знала, как знают слово на чужом языке, которое когда-то слышали и забыли. Где-то оно было. Где-то оно укрывало кого-то тёплого и маленького. Её? Тишку?

– Ведьма! – окликнули её.

Мирена открыла глаза. К колодцу шла Устя, Гордеева жена, и вела за руку Гордея. Кузнец шагал послушно, разглядывая деревню с тихим любопытством путника.

– Ведьма, ты травы знаешь, – сказала Устя, и голос у неё срывался. – Ты бабкины книги читала. Что это? Что с людьми-то? Мор какой?

На них смотрели. От изб, от плетней, с крылечек. Человек двадцать, а то и больше. Те, кто помнил, и те, кто не помнил, но понимал, что с ним что-то не так. Мирена видела их лица и понимала: им нужно, чтобы кто-то сказал хоть что-нибудь. Объяснил. Назвал. Пусть даже страшное – лишь бы назвал.

– Не мор, – сказала она. – Ночью приходил пустень.

По толпе прошёл шорох. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся неуверенно. Староста Лукьян, всё ещё державший за руку младшую дочь, которую так и не признал, нахмурился.

– Сказки, – сказал он. – Пустеней не бывает. Это в песнях только.

– Бывает, – сказала Мирена. – Я видела. Высокий, как дым, глаза светятся. Он ходил по избам. Входил сквозь стены. Брал у вас память.

– А тебя что ж не взял? – спросил кто-то из-за спин. Мирена не разглядела кто.

Она открыла рот – и закрыла. Что тут скажешь? Потому что у меня нет тени, и ему нечего у меня взять? Скажи это – и к вечеру вся деревня будет знать то, что Мирена тринадцать лет прятала. Скажи это – и в следующий раз, когда придёт Служба Полудня, кто-нибудь шепнёт капитану, что вон та, с корзиной, должница без залога.

– Я не спала, – сказала она. – Сидела над травами. Он, видно, к бодрствующим не ходит.

Объяснение было так себе. Но люди хотели верить, и они поверили. По крайней мере сейчас.

– Что ж теперь делать? – спросила Устя.

Мирена посмотрела на неё. На Гордея, который с интересом разглядывал колодезный журавль, словно видел его впервые. На Параску, которая стояла поодаль и держала за плечо Ивашку – крепко держала, по-хозяйски, хотя и не помнила, что он её.

– Не знаю, – честно сказала Мирена. – Пока не знаю.

Она хотела добавить что-то ещё. Что-то утешительное, хотя бы про отвар из шалфея, который, говорят, проясняет голову. Но тут снова зазвенело.

Железо о железо. Мерно и холодно.

Люди у колодца обернулись к дороге.

По ней, поднимая пыль, шёл отряд в белых плащах. Не шестеро – трое. Впереди, без шлема, ехал тот самый капитан с серыми глазами. Лицо у него было осунувшееся, он, видно, тоже не спал. Конь под ним был в мыле: гнали издалека, гнали быстро.

– Вернулись, – выдохнула Устя. – Солнце ясное, за кем ещё-то?

Мирена знала, за кем. То есть не знала – но почувствовала тем самым холодным местом под рёбрами, которое никогда не ошибалось насчёт денег и людей.

Солнце стояло в зените. Ближе к полудню уже не бывает.

А она стояла посреди площади, у колодца, на открытом месте, и под ногами у неё не было ничего.

Глава 3. Должница без залога

Капитан Ярош Вельский не спал вторые сутки, и мир от этого стал ясным и плоским, как картинка в книге. Так бывало всегда, если долго не спать: краски делаются резче, звуки громче, а мысли выстраиваются в ряд, как солдаты на смотру. Ярош любил это состояние. В нём было меньше места для того, о чём думать не хотелось.

Вестовой из Ракитного догнал отряд на рассвете. Мальчишка гнал коня всю ночь и, когда спрыгнул на землю, едва устоял на ногах. В Ракитном пустень, сказал он. Или мор. Или колдовство. Полдеревни не помнит своих имён. И ещё – в Сухом Броде, говорят, то же самое.

Ярош знал, что пустени бывают. Его учили этому в Школе Полудня, на третьем году, в длинном холодном зале с узкими окнами, где старый наставник Велимудр водил указкой по рисункам в огромной книге. Отделённая тень, оставленная без хозяина дольше сорока дней, теряет форму и обретает голод. Пустень – не зверь и не дух. Это тень, которая забыла, чья она, и пытается заполнить пустоту чужой памятью. Сожрать его нельзя, убить нельзя, можно только загнать в сосуд, если поймать, а поймать почти невозможно, потому что пустень не держится ни на одном теневом крючке.

Последний пустень в Орвени был пойман девяносто лет назад. С тех пор Служба Полудня строго следила за тем, чтобы ни одна заложенная тень не оставалась без хозяина больше тридцати девяти дней. Всякую тень, которую не выкупили, продавали – или надевали на наследника. Так велел закон. Так было правильно.

И вот – пустень. Два села за одну ночь.

Ярош оставил Боруту с повозкой и тремя людьми ждать в Ракитном – там пострадавших было больше, и надо было записать всех, кто что забыл, – а сам с двумя полуденниками погнал коней обратно в Сухой Брод. Почему именно сюда, он себе толком не объяснил. Сказал Боруте, что надо сравнить. Это было правдой. Но не всей.

Всей правдой было то, что вчера в Сухом Броде он увидел пустое место.

Он увидел его у кузницы, когда забирал тень. Кузнец покачнулся, кто-то подхватил его – и в этом «кто-то» было что-то неправильное. Ярош помнил руку с флаконом. Тонкую руку, загорелую, с пятнами от трав на пальцах. Помнил, что рука принадлежала девушке. И не мог вспомнить ни лица, ни роста, ни волос. Будто смотрел в зеркало, у которого стёрта середина.

Так не бывает. Его учили видеть. Каждого полуденника учат видеть так, что он отличит тень вдовы от тени её покойного мужа по одному изгибу плеча. А тут – пустота, которая ловко подхватывает кузнецов.

Конь вынес его на деревенскую площадь, когда солнце стояло в зените.

Площадь была полна. Толпа у колодца – два десятка человек, может, больше. Ярош сразу увидел, что с людьми не так: они стояли не кучками, как стоят соседи, а поодиночке, будто чужие. Мужчина держал за плечо мальчишку и смотрел на него с недоумением. Женщина вела под руку вчерашнего кузнеца. Ярош поморщился. Он не любил возвращаться туда, где уже взыскивал.

– Служба Полудня, – сказал он громко. – Кто здесь староста?

Вышел толстый мужик с бородой. Девочка лет пяти цеплялась за его штанину, и он время от времени косился на неё, как на прилипший репей.

– Лукьян я. Староста.

– Что у вас было ночью?

Лукьян начал рассказывать. Рассказывал плохо, путано, сбивался – и Ярош видел, что тот сам не понимает, о чём говорит. Ночью было холодно. Утром не помнят. Многие. Мор, может. А ведьма говорит – пустень.

– Ведьма? – переспросил Ярош.

– Травница наша, – Лукьян обернулся. – Да вон она. У колодца.

Ярош посмотрел на колодец.

У колодца было пусто. То есть там стоял журавль, ведро на цепи, кто-то из баб с коромыслом. И было ещё что-то, на чём взгляд не хотел задерживаться. Глаза скользили мимо, как скользит нога по мокрому камню. Ярош нахмурился и заставил себя посмотреть ещё раз. Медленно. Так, как учили смотреть на подделанную тень: не прямо, а краем, чуть мимо.

И увидел.

Девушка. Невысокая, худая, в выцветшем зелёном платье с подоткнутым подолом и стоптанных башмаках. Тёмные волосы, заплетённые в тугую косу, выбились у висков. Лицо скуластое, загорелое, с острым подбородком. Глаза тёмные, внимательные, как у кошки, которая решает, бежать ей или драться. Пятна от трав на пальцах.

Та самая.

Она поняла, что он её видит. Ярош заметил это по тому, как она замерла.

Солнце стояло прямо над головой. Тени у всех на площади съёжились до чёрных пятен у пяток. У мужика с мальчишкой. У бабы с коромыслом. У кузнеца, у которого тени уже не было, – но кузнец был понятен, Ярош сам её вчера срезал. У старосты. У девочки, цеплявшейся за его штанину.

У девушки у колодца под ногами не было ничего.

Ярош почувствовал, как в груди у него что-то медленно сжалось, как сжимается кулак. Пустое место на земле. Ни пятнышка. Ни намёка. Пыль, соломинка, муравей.

Человек без тени. Не срезанной по закону – тогда он знал бы, тогда в деревне был бы записанный должник, как кузнец, и о нём сказали бы. Нет. Тень была отделена давно. Так давно, что даже память о ней стёрлась. И никто здесь, похоже, не знал. Ни староста, ни соседи.

Закон о должниках без залога Ярош знал наизусть. Его знал наизусть каждый полуденник. Всякий человек, лишённый тени не по приговору Службы и не имеющий о том грамоты, считается должником без залога и подлежит задержанию для выяснения. Тень его считается проданной незаконно, а сам он – укрывателем. Его везут в Велиград, в Палату Печати, и там решают, что с ним делать.

Ярош знал, что там решают. Он сам отвозил таких двоих за шесть лет службы. Оба потом пропали, и запросы его остались без ответа.

– Ты, – сказал он девушке, спешиваясь. – Подойди.

Она не двинулась.

– Капитан? – младший из полуденников, конопатый Сенька Хмель, тронул его за локоть. – Вы кому?

– Ей, – Ярош кивнул на колодец.

Сенька посмотрел туда же. Лицо его ничего не выразило.

– Там баба с ведром, капитан.

– Не баба. Девушка. В зелёном. Ты не видишь?

Сенька честно вгляделся. Потом виновато пожал плечами.

Вот как, подумал Ярош. Значит, не только у меня. Значит, она вообще не видна теневым. И только чужая тень на нём, тень отца, которая видела мир немного иначе, немного шире, чем его собственная, позволила ему разглядеть то, на что любой другой полуденник смотрел бы и не замечал.

– Именем закона, – сказал он, шагнув к колодцу. – Ты – должница без залога. Я обязан тебя задержать.

Толпа зашевелилась. Люди переглядывались, не понимая, к кому он обращается. Девушка смотрела ему в лицо. Странно: он думал, что увидит страх, а увидел злость. Чистую, рабочую злость, как у человека, у которого прямо на ярмарке вырвали из рук кошель.

– Ошибаешься, капитан, – сказала она. Голос у неё был низкий, хрипловатый. – Я здесь просто воду беру.

– У тебя нет тени.

– Солнце в глаза, тебе показалось.

– Мне не показалось.

– Значит, ты не выспался. У тебя под глазами круги, как у филина. Я тебе дам отвар ромашки. Две медяшки. Для Службы – три.

Кто-то в толпе нервно хихикнул. Ярош шагнул ближе. Он не любил, когда над законом смеялись, – не из гордости, а потому, что закон был единственным, что стояло между людьми и тем, что люди делали друг с другом, когда закона не было.

– Не дури, – сказал он тихо. – Я не хочу хватать тебя при всех. Пойдём спокойно. В Велиграде разберутся.

– В Велиграде, – повторила она. И что-то мелькнуло в её лице, быстрое, тёмное. – Знаю я, как разбираются в Велиграде.

Он протянул руку, чтобы взять её за локоть.

Она плеснула ему в лицо водой из ведра.

Вода была ледяная – колодец здесь был глубокий, – и на мгновение Ярош ослеп и задохнулся. Когда он протёр глаза, у колодца было пусто. То есть не пусто, конечно, – там стояла баба с коромыслом и смотрела на него круглыми глазами, – но девушки не было.

– Капитан! – закричал Сенька. – Вы что?

– За ней! – рявкнул Ярош.

– За кем?!

Ярош не ответил. Он увидел, как мелькнуло зелёное между избами, как качнулась калитка в плетне, и побежал.

Бегать в полуденном доспехе по деревне – удовольствие сомнительное. Кольчуга под белым плащом весила полпуда, сапоги вязли в грядках, плащ цеплялся за колья плетней. Девушка бежала легко, как заяц, и не по улице, а огородами, задами, через кусты смородины, через канаву, по брёвнам, перекинутым через протоку у мельницы. Ярош терял её из вида каждые десять шагов и каждый раз находил снова – не глазами, а тем странным чувством, которое дала ему отцовская тень. Будто в мире была дыра, и эта дыра двигалась.

За мельницей начинался луг, за лугом – тальник, за тальником – болота.

Девушка добежала до тальника и обернулась. Ярош был в двадцати шагах. Она посмотрела на него, на Сеньку, который пыхтел где-то сзади, путаясь в собственном плаще, и вдруг улыбнулась. Неприятно улыбнулась. Так улыбается хозяйка, когда торговец наконец называет её цену.

– Не ходи за мной, капитан, – крикнула она. – Утонешь.

И нырнула в кусты.

Ярош остановился, тяжело дыша. Пот заливал глаза. Кольчуга давила на плечи. Позади Сенька наконец догнал его и согнулся пополам, упираясь руками в колени.

– Капитан, – выдохнул он. – Капитан, вы за кем бежали? Там же никого не было. Я ничего не видел.

– Знаю, – сказал Ярош.

– Это... это пустень? Вы его видите?

– Нет. Не пустень. Человек.

– А почему я не вижу?

Ярош посмотрел на него. Конопатый Сенька Хмель, восемнадцать лет, второй год в Службе, сын пекаря из Нижнего города, честный, глуповатый, восторженный. Носит собственную тень, чистую, без единого заклада, ни разу не потерявшую ни капли памяти. Таких набирали в Службу нарочно – молодых, нетронутых, чтобы теневое колдовство ложилось на них ровно.

А он, Ярош, носил отцовскую. Три года. И за эти три года уже не мог вспомнить, какого цвета были глаза у его собственной матери. Зато прекрасно помнил, как отец в пять лет упал с дедовой лошади и сломал руку. Помнил деда Мстивоя, которого Ярош не застал, – его бороду, его табак, его поговорки. Помнил то, чего не было с ним, и забывал то, что было.

Цена. Каждый, кто носит чужую тень, понемногу забывает своё.

– Потому что у тебя хорошая тень, Сенька, – сказал он. – Иди назад. Скажи Неждану, пусть ждёт с конями у мельницы. И пусть никого в деревне не трогают.

– А вы?

– А я схожу посмотрю на болото.

– Капитан, – Сенька замялся. – Вы же сами говорили: в одиночку в незнакомые болота не ходить. Это в уставе.

– Я помню, что в уставе, – Ярош снял шлем, пристегнул его к поясу, расстегнул пряжку тяжёлого плаща и бросил плащ на руки Сеньке. Кольчугу снимать было долго; он подумал и оставил. – Иди.

Сенька ушёл, оглядываясь.

Ярош постоял на краю тальника, глядя на заросли. Над болотом дрожал горячий воздух. Пахло тиной, багульником, гнилым деревом. Где-то далеко кричала выпь – глухо, протяжно, словно в бочку.

Он мог бы не идти. Мог бы вернуться в деревню, записать имя травницы со слов старосты, отправить донесение в Велиград, и пусть там решают. Так было бы по закону. Так было бы правильно – и, главное, безопасно.

Но он вспомнил двоих должников без залога, которых отвёз в Палату Печати. Вспомнил, как старший секретарь Палаты, тощий человек с жёлтыми ногтями, расписался в получении и сказал: «Благодарим, капитан, дальше мы сами». Вспомнил, как через месяц спросил о них – и секретарь посмотрел на него, будто не понимая вопроса.

И вспомнил ещё одно. Тварь, которая выела память у двух деревень за одну ночь. Пустень, которых не бывало девяносто лет. И девушку без тени, которая стояла у колодца на следующее утро, ясноглазая, злая, и помнила всё.

Девушка знала про пустеня. Девушка сказала «пустень», когда никто в деревне в него не верил.

Ярош шагнул в тальник.

Кусты сомкнулись за его спиной. Под сапогами захлюпало. Тропы не было – или была, но такая, что видел её только тот, кто здесь вырос. Он шёл по примятой траве, по сломанным веточкам, по чёрным следам на мху. Следы были маленькие, неглубокие. Девушка шла легко. Он – нет.

Через сотню шагов тальник кончился, и Ярош вышел на открытое место. Перед ним лежало болото – широкое, ровное, ярко-зелёное, как луг. Кочки, затянутые клюквой. Окна чёрной воды. Редкие кривые сосенки, тонкие, как прутья. И посреди этого – на кочке, шагах в тридцати, стояла девушка в зелёном платье и смотрела на него.

– Я же сказала: не ходи, – крикнула она.

– Я не могу не ходить, – ответил Ярош. – Это моя служба.

– Твоя служба – вырезать у людей память и складывать в банки.

– Моя служба – следить, чтобы долги платились по закону. И чтобы по ночам в деревни не ходили пустени.

Она вздрогнула. Он увидел это даже с тридцати шагов.

– Ты знаешь про пустеня, – сказал он. – Ты видела его. Что ты знаешь ещё?

Девушка долго молчала. Солнце било ей в спину, и вокруг её головы светились выбившиеся из косы волосы. А под ногами, на ярко-зелёной кочке, не было ничего.

– Знаю, что он не тронул меня, – сказала она наконец. – А больше ничего тебе не скажу, капитан. Ступай домой. Здесь глубоко.

Она повернулась и пошла дальше, прыгая с кочки на кочку, лёгкая, уверенная.

Ярош проводил её взглядом. Потом посмотрел на болото. Потом на кочку прямо перед собой, крепкую с виду, поросшую мхом.

И шагнул.

Глава 4. Трясина

Кочка выдержала. Вторая тоже. На третьей сапог ушёл в мох по щиколотку, и Ярош замер, балансируя, как канатоходец на ярмарке, но мох чавкнул и отпустил. Четвёртая была твёрдая, как пол.

Он шёл по следам. Девушка оставляла их нарочно или по небрежности – вмятины на мху, раздавленные ягоды клюквы, сорванный стебель осоки. Шла она не прямо, а петлями, обходя одни места и смело ступая на другие, которые казались Ярошу страшнее. Он старался ступать точно туда же. Это было непросто: шаг у неё был короче, и ему приходилось семенить, как старику на льду.

Впереди мелькало зелёное платье. То ближе, то дальше. Иногда она останавливалась и оглядывалась – он видел, как она поворачивает голову, – и шла дальше, не ускоряя и не замедляя шага. Будто вела.

Ярош понимал, что его ведут. Не дурак. Но выбора у него не было: вернуться он теперь мог только по тем же следам, а следы за спиной уже затягивало водой.

Болото было огромное. Через полчаса деревня и тальник пропали за спиной, лес отступил куда-то к краю неба, и вокруг остались только зелень, вода, кривые сосенки и небо, белое от жары. Кричала выпь. Звенели комары, облепившие его лицо и шею, и Ярош перестал их отгонять: всё равно без толку. Пот тёк по спине под кольчугой. Кольчугу надо было снять, думал он с каждым шагом всё злее. Устав уставом, а в болото в железе не ходят.

Девушка остановилась на большой кочке, поросшей багульником, и обернулась. Теперь между ними было шагов пятнадцать.

– Устал, капитан? – спросила она.

– Нет.

– Врёшь. У тебя лицо как варёная свёкла. Сними железо, утонешь.

– Если сниму, ты убежишь.

– Я и так убегу. – Она пожала плечами. – Скажи хоть, как тебя звать. Чтоб знать, за кого свечку ставить.

– Ярош Вельский. Капитан Службы Полудня.

– Вельский, – повторила она, будто пробуя слово на вкус. – Это который дом? Который разорился?

Ярош стиснул зубы. Откуда деревенская травница знает, что дом Вельских разорился? Хотя кто этого не знал. Три года назад об этом говорили в каждом трактире от Велиграда до северных застав: старый Станимир Вельский проиграл в кости фамильное имение, заложил последнее, что у него было, – свою тень и тень сына, – и умер, не выплатив ни медяшки. Хорошая история. Её любили пересказывать.

– Тот самый, – сказал он. – А тебя как?

– Меня никак.

– У всех есть имя.

– У всех есть тень, – отрезала она. – А у меня, видишь, нету. Может, и имени нет.

Она спрыгнула с кочки на другую, на третью, и вдруг оказалась у края широкой полосы ровной зелени. Трава там была яркая, сочная, такая, какая растёт на заливных лугах, и стояла ровно, без единой кочки. Шагов двадцать в ширину. Девушка не пошла через неё. Она пошла вдоль края, по узкой гряде кочек, и оглянулась.

– Не ходи за мной, Вельский, – сказала она. – Честно говорю. Пропадёшь.

– Нет.

– Тогда смотри под ноги.

Она прошла по гряде, перепрыгнула на кочку на той стороне и пропала за сосенками. Ярош подошёл к краю зелёной полосы. Посмотрел на гряду, по которой она прошла. Гряда была узкая – в ступню шириной, – и кочки на ней сидели неровно, через одну, с провалами. Девушка перешла её легко. Он не был уверен, что перейдёт.

А зелёная полоса казалась твёрдой. Ровная трава, ни воды, ни ряски. Пять шагов поперёк – и он догонит.

Ярош был городским человеком. Он вырос в Велиграде и в имении под Вельском, где болот не было, а были яблоневые сады и мелкая речка. Он учился в Школе Полудня, где учили многому, но не тому, как ходить по трясине. И он не спал вторые сутки.

Он шагнул на траву.

Трава подалась под ногой, как перина. Ярош попытался выдернуть сапог – и ушёл второй ногой. Сразу по колено. Он рванулся назад, к краю, но болото держало, мягко и крепко, как держит руку тесто. Ещё рывок – и он ушёл по пояс. Холодная жижа сомкнулась вокруг кольчуги, и кольчуга потянула вниз, ровно, неумолимо, как якорь.

Трясина. Конечно. Ровная трава на болоте – это трясина. Это знает любой деревенский ребёнок.

«Не ходи за мной. Пропадёшь».

Ярош перестал дёргаться. Это он помнил – из какой-то книги, или из рассказов, или из чужой памяти: в трясине нельзя дёргаться, она затягивает тем быстрее, чем больше бьёшься. Надо лечь. Распластаться. Раскинуть руки.

Он попробовал откинуться на спину. Кольчуга не дала. Железо тянуло вниз, и он погрузился ещё на ладонь, по грудь. Жижа подступила к подмышкам. Пахло тухлыми яйцами и прелью. Пузыри поднимались вокруг него и лопались с тихим чмоканьем, будто болото облизывалось.

Он мог дотянуться до края. Почти. Если вытянуть руку изо всех сил, пальцы доставали до пучка осоки на ближайшей кочке. Ярош ухватился. Осока резанула ладонь, но выдержала. Он потянул. Тело не сдвинулось ни на вершок. Он тянул, пока в глазах не потемнело, – и осока выдралась с корнем.

Он погрузился по плечи.

Странное дело: страшно не было. Было досадно. Как глупо, думал он с удивительной ясностью. Шесть лет в Службе, двое суток без сна, пустень в двух деревнях, донесение в Велиград не отправлено – и всё это кончится в болоте под Сухим Бродом, потому что он не снял кольчугу и погнался за деревенской травницей. Боруте будет стыдно рассказывать.

bannerbanner