Читать книгу Ведьма без тени (Егор Ралович) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Ведьма без тени
Ведьма без тени
Оценить:

3

Полная версия:

Ведьма без тени

Мирена шла впереди. Ярош – в трёх шагах за ней. Она слышала его дыхание, ровное, спокойное, и это почему-то помогало.

– Ты правда его не боишься? – спросил он вполголоса.

– Боюсь, – сказала она. – Только он меня не трогает. Это разное.

– Почему не трогает?

– Не знаю. – Она переступила через корень. – Згода знает, но не говорит. Ты же слышал.

– Слышал. – Он помолчал. – Она сказала: «Если твоя тень тебя найдёт».

Мирена не ответила. Она шла, глядя под ноги, и думала о синем с жёлтым одеяле.

Через полверсты они нашли первого.

Мирон Кривой сидел под старой елью, прислонившись спиной к стволу. Сидел аккуратно, ровно, сложив руки на коленях, как сидят старики на завалинке. Глаза открыты. Рубаха мокрая от росы. Босые ноги в царапинах.

Он был жив. Мирена поняла это, когда подошла: грудь поднималась и опускалась. Она присела перед ним, взяла за запястье – пульс был, слабый, редкий, – и посмотрела в лицо.

В лице ничего не было. Совсем. Как в окне пустого дома.

– Мирон, – позвала она. – Мирон, ты меня слышишь?

Мирон смотрел сквозь неё на лес.

– Он не слышит, – сказал Ярош тихо. Он стоял над ними, и тень его – отцовская – легла на сидящего, но тот даже не моргнул. – У него не осталось ничего. Ни имени, ни памяти рода. Пустень выел всё.

– Не всё, – сказала Мирена. – Он дышит. Сердце бьётся. Он ходил сюда сам, ногами. Тело помнит, как ходить.

– Тело – это не человек.

Мирена подняла на него глаза.

– А что тогда человек? – спросила она, и голос у неё вдруг сорвался. – Тень? Память рода? Если у человека нет тени, он что, уже и не человек? Он – вот это? – Она махнула рукой на Мирона.

Ярош смотрел на неё. Долго. Потом опустился на корточки рядом – так, чтобы их лица были на одном уровне.

– Ты – не это, – сказал он. – Ты – совсем не это. Я не о тебе.

– А о ком?

– О нём. У него отняли всё сразу. За одну ночь. Не только тень – всё, что было в нём своего. А ты... – Он запнулся, подбирая слово. – Ты жила без тени тринадцать лет. И всё, что в тебе есть, – ты сама. Сама собрала. Это другое.

Мирена отвернулась. Глаза жгло, и она не хотела, чтобы он видел.

– Пойдём, – сказала она глухо. – Второй где-то рядом.

Онисима Бондаря они нашли ещё через сотню шагов, у ручья. Он лежал лицом в воде. Ручей был мелкий – по щиколотку, – но Онисим лёг в него ничком и не поднялся. Утонул в воде, которой хватило бы курице напиться.

Ярош вытащил его на берег, перевернул. Посмотрел. Закрыл ему глаза.

– Он забыл, как дышать, – сказала Мирена. Она сама не знала, откуда это взяла, но знала, что так и есть. – Упал, а встать не смог. Забыл.

Они стояли над мёртвым и молчали. Ручей журчал. Где-то в глубине леса наконец подала голос птица – тонко, неуверенно, будто проверяя, можно ли.

– Мирена, – позвал Ярош.

Она подняла голову. Он смотрел не на мёртвого, а дальше, за ручей, на небольшую поляну между елями.

Посреди поляны торчал кол.

Обычный кол, ольховый, в руку толщиной, вбитый в землю. Высотой по пояс. Свежий – кора не успела потемнеть, на срезе ещё белела древесина. А вокруг кола, от самой земли до верхушки, тугими витками была намотана нить.

Чёрная нить. Не крашеная – чёрная сама по себе, как чернила, как сажа, как провал в ночи. Она не блестела. Она поглощала свет. И когда Мирена, перейдя ручей, подошла ближе, она увидела, что нить шевелится. Едва-едва. Витки чуть заметно дрожали, будто дышали.

– Не трогай, – сказал Ярош резко.

– Почему?

– Это теневая нить. – Голос у него был странный, напряжённый. – Сучёная из тени. Её прядут мастера в Палате Печати, ею сшивают порванные тени, когда возвращают заклад. Я видел. Её нельзя трогать голыми руками тем, у кого есть тень. Она прирастает.

– У меня нет тени, – напомнила Мирена.

И взяла нить в руки.

Ничего не случилось. Нить лежала у неё на ладони, холодная, лёгкая, как паутина. Не прирастала. Не шевелилась. Будто её и не было. Мирена потянула за конец – и нить потянулась за пальцами, разматываясь с кола, длинная, бесконечная.

Нет. Не бесконечная. Она уходила в землю у основания кола, а оттуда – дальше. Мирена видела, как от кола в траве тянется тонкая, едва заметная чёрная линия, будто трещина. Она шла через поляну, между елями, на юг.

– Куда она ведёт? – спросила Мирена.

Ярош подошёл. Посмотрел на линию в траве. Потом поднял голову и посмотрел туда, куда она тянулась, сквозь ели, сквозь лес, сквозь двадцать вёрст полей и перелесков.

– На юг, – сказал он. – В Велиград.

Они вернулись на опушку к закату, неся Онисима на жердях, срубленных Ярошем, и ведя под руки Мирона, который шёл послушно, переставляя ноги, как кукла. Борута и Сенька кинулись навстречу. Мужики из села, всё это время топтавшиеся на выгоне, не решаясь войти в лес, подхватили носилки. Онисимова баба завыла.

Ночевать остались в Ольшанке. Молодой староста отвёл им пустую избу на краю села – хозяева, сказал он, ушли к родне за реку, как только началось. Мирена сидела на лавке у окна и смотрела, как над рекой поднимается луна. Ярош сидел напротив, за столом, с пером и бумагой, и что-то писал. Борута спал на печи, похрапывая. Сенька караулил у двери.

– Что пишешь? – спросила Мирена.

– Список. – Ярош не поднял глаз. – Кого пустень тронул в Ольшанке. Кого не тронул. Староста дал.

– И что?

– Подожди.

Он писал ещё долго. Потом отложил перо, потёр глаза и посмотрел на неё.

– Помнишь, ты сказала: в Сухом Броде он брал почти у всех взрослых?

– Да.

– Почему почти?

Мирена задумалась.

– У Гордея нечего было брать. У бабки Ефросиньи... нет, у неё взял. У Параски взял. – Она вдруг остановилась. – У дурачка Агея не взял. Он жил на выселках, у мельничной плотины. Я наутро к нему заходила – он помнил всё. Ну, всё, что дурачок может помнить. И у Фроловой тёщи не взял, она приезжая, из-за реки.

– Почему?

– Не знаю.

– Тогда другое. – Ярош подвинул к ней лист. – Два года назад на севере была засуха. Помнишь?

– Помню. Рожь сгорела на корню. В Сухом Броде мы ели лебеду до весны.

– А весной – чем сеяли?

Мирена замерла.

– Лукьян взял зерно, – сказала она медленно. – У ростовщика. У Бережаты, кажется. Под заклад. Всем селом. Каждый двор заложил... долю тени. Малую, говорили – десятую часть. Её даже не вырезают, только записывают. Ставят знак в книге. А если не вернёшь к сроку – тогда уж приходят.

– Агей закладывал?

– Нет. Кто ж дурачку даст.

– Тёща мельника?

– Она приехала прошлой осенью. Её не было.

Ярош молча развернул к ней лист. На нём, его ровным почерком, были выписаны имена. Слева – ольшанские, тронутые. Справа – нетронутые, пятеро.

– Здесь то же самое, – сказал он. – Староста сказал, что Ольшанка позапрошлой весной тоже брала под долевой заклад. У столичного ростовщика. Все, кого тронул пустень, в залоге. Все, кого не тронул, – нет. Онисим и Мирон заложились не долей, а целиком. В Ракитном – я теперь уверен – так же. Борута проверит.

– Значит, пустень идёт к тем, кто в долгу?

– Идёт к тем, чья тень записана в столице, – поправил Ярош. – Записанный заклад – это след. Как запах для собаки. Знак в ростовщической книге связывает человека с его тенью и с городом. Если умеешь – можно по этому знаку найти человека где угодно. А если ведёшь пустеня...

Он не договорил. Мирена договорила за него:

– То это как маяк.

– Да.

– А нить? Кол с нитью?

– Поводок, – сказал Ярош. – Чтобы пустень, наевшись, шёл туда, куда велено. Или чтобы то, что он съел, по нити уходило туда, куда велено. Я не знаю. Я никогда такого не видел. Но теневую нить прядут только в одном месте в Орвени.

Он не сказал, в каком. Не нужно было.

Мирена смотрела на список. На ровные строчки, на имена. Онисим Бондарь. Мирон Кривой. Двадцать два человека в Сухом Броде, которые не помнят своих имён. Параска, которая гладит Ивашку по голове и зовёт сиротой.

– И ещё одно, – сказал Ярош тихо. – Я проверил по своим записям, пока ехали. Бережата из Велиграда весной продал свои долговые книги. Все. И не он один – ещё трое столичных ростовщиков. Продали по одной цене одному покупателю.

– Кому?

Ярош посмотрел на неё.

– Палате Печати, – сказал он.

За окном над рекой висела луна, большая, белая. Вода под ней блестела. Ветер шевелил яблони в саду, и яблоки падали в траву с тихим глухим стуком – одно, другое, третье.

А потом перестали падать.

Мирена почувствовала, как в избе стало холодно. Не сразу – волной, от окна, от двери. Сенька у порога поёжился и плотнее запахнул куртку. Борута на печи перестал храпеть.

На стекле окна, прямо перед лицом Мирены, медленно, лучами от краёв к середине, начал расти иней.

Глава 9. Чужое детство

– Сенька, от двери, – сказал Ярош тихо и ровно, как говорят с лошадью, которая вот-вот понесёт. – Медленно. На печь, к Боруте.

– Капитан, что...

– На печь.

Сенька попятился от двери. Он не видел, что происходит, – Мирена поняла это по его лицу. Он чувствовал только холод, который поднимался от пола, и видел иней на стекле, и слышал, как в тишине потрескивают брёвна, будто зимой в мороз. Он забрался на печь, и Борута, уже не спавший, втянул его за ворот к стене.

Ярош поднялся из-за стола. Перо скатилось на пол. Мирена тоже встала. Она стояла у окна, а за окном, в лунном свете, уже не было видно сада: стекло затянуло белым до самых краёв, и только в середине оставался маленький тёмный круг, как глаз.

В этом глазу горели две бледные искры.

– Он здесь, – сказала Мирена.

– Где?

– За окном. Смотрит.

Ярош шагнул к ней. Встал рядом – между ней и печкой, где сидели его люди. Мирена хотела сказать ему, что это глупо, что ей пустень ничего не сделает, а ему сделает, – но не успела.

Пустень вошёл.

Он вошёл сквозь стену у окна, как в Сухом Броде, – сначала дымные края легли на брёвна, будто сажа, потом втянулись внутрь, и в избе стало темно, хотя луна по-прежнему светила в окно. Он был выше, чем помнила Мирена. Плотнее. Голова его упиралась в потолочную балку, и клубы дыма растекались по ней, как вода по камню. Внутри него двигались тени-картинки, быстрее, чем прежде, – чьи-то руки, чьи-то лица, огонь, вода, чужие дворы. Он наелся. В Сухом Броде, в Ракитном, в Ольшанке. Он был сыт – и всё равно голоден.

Две искры качнулись к Мирене. Задержались. Тварь наклонила голову – знакомо, по-детски – и издала своё «а-а-а».

Потом искры поползли дальше. На Яроша.

Ярош не мог его видеть. Мирена знала это. Он мог видеть только темноту, сгустившуюся у стены, чувствовать холод и, может быть, – если отцовская тень давала ему хоть малую щель, – угадывать очертания. Но он стоял прямо и не отступал. Рука лежала на рукояти ножа, и Мирена видела, как побелели костяшки.

– Он идёт к тебе, – сказала она. – Отойди.

– Нет.

– Ярош, отойди! Он тебя выест!

– За мной Борута и Сенька, – сказал Ярош. – Борута в залоге не числится. Сенька тоже. Он пришёл не за ними. Он пришёл за мной.

– Тогда тем более отойди!

– Если отойду, он пойдёт дальше и возьмёт их заодно.

Тварь протянула руку.

Это не было рукой – просто часть дыма отделилась, вытянулась, истончилась и стала похожа на длинную детскую ладонь с тонкими пальцами. Ладонь медленно поплыла к Ярошу. Не к лицу – к ногам. К тени, лежавшей на полу в лунном свете.

Ярош вздрогнул, будто его ударили. Мирена увидела, как дымные пальцы коснулись тени – отцовской тени, с чуть широкими плечами, – и тень дёрнулась, как дёргается под ножом живое. По ней побежали картинки: всадник в поле, собаки, кабан, ломающий кусты; молодая женщина с яблоком в руке; старик с бородой, заплетённой в косицу, и с трубкой; яблоня в цвету. Картинки шли быстро, одна за другой, и дымные пальцы тянули их на себя, как тянут нитку из клубка.

Ярош застонал. Колени его подогнулись.

Мирена не думала. Она шагнула вперёд, между ним и тварью, прямо в дым.

Холод был страшный. Не зимний, не ледяной – пустой. Будто она вошла в погреб, где сто лет никого не было, где нет ни воздуха, ни света, ни времени. Он забивался в рот, в нос, в глаза. Мирена закашлялась. И почувствовала – не увидела, именно почувствовала, кожей, – как тварь вокруг неё замерла.

Внутри дыма было тихо. И в этой тишине, совсем рядом, кто-то дышал. Мелко, часто, как дышит ребёнок, который долго плакал.

– Уходи, – сказала Мирена. Голос был чужой, хриплый. – Уходи отсюда. Не трогай его. Слышишь? Не трогай!

Дым дрогнул. Две искры оказались прямо перед её лицом, так близко, что она могла бы коснуться их губами. Они были не холодные. Тёплые. Почти горячие.

«А-а-а», – выдохнула тварь. Прямо ей в лицо. И в этом выдохе Мирена услышала – не звук, а что-то вроде эха звука, обрывок, тень слова:

«...ина...»

Пустень отпрянул. Резко, как отдёргивают руку от огня. Дымные пальцы оторвались от тени Яроша. Тварь качнулась к стене, к окну – и ушла сквозь брёвна, торопливо, неуклюже, словно убегая.

Иней на стекле начал таять.

Мирена стояла посреди избы, задыхаясь. Ноги дрожали. Во рту был вкус пыли и пепла. За спиной что-то тяжело упало.

Ярош лежал на полу. Глаза закрыты, лицо серое, губы синие, как у утопленника. Мирена бросилась к нему, упала на колени, приложила ухо к груди. Сердце билось – часто, неровно, будто запинаясь.

– Борута! – крикнула она, забыв, что тот её не видит. – Огня! Воды горячей!

Борута её не видел. Но слышал. Он скатился с печи, будто был не старым сержантом, а мальчишкой, и бросился к печи – раздувать угли. Сенька застыл на печи, вытаращив глаза.

– Он живой? – выдавил он. – Капитан живой?

– Живой, – сказала Мирена. – Пока. Неси воду. Ведро в сенях. Живо!

Сенька, вероятно, впервые в жизни получал приказы от пустого места. Но он слез и побежал.

Мирена расстегнула на Яроше куртку, рубаху. И замерла.

На левом плече, от ключицы до лопатки, на коже лежало пятно. Тёмное, синевато-чёрное, как застарелый синяк. Холодное. Мирена коснулась его пальцами – и отдёрнула: кожа была ледяная, будто под ней лежал снег. По краям пятна разбегались тонкие тёмные жилки, как трещины на льду.

Теневой ожог. Она читала о таком в бабкиных книгах – на одной странице, мелким почерком, на полях. «Если пустень коснётся тени, у хозяина на теле остаётся знак: где тронули тень, там стынет плоть. Лечить теплом и горечью. Если знак пойдёт к сердцу – не лечится».

Она посмотрела на тёмные жилки. Они шли к шее. И – одна, тонкая, как волос, – вниз, к груди.

– Нет, – сказала Мирена вслух. – Не дам.

* * *

Ночь была долгая.

Мирена грела воду и делала припарки: полынь, пижма, корень аира, который она так и не донесла до дома в Сухом Броде и который нашёлся у неё в узле, высушенный. Горечь и тепло. Она прикладывала к плечу горячие тряпицы, меняла их, едва они остывали, и снова прикладывала. Борута поддерживал огонь и таскал воду. Сенька бегал к соседям за мёдом и солью и вернулся ещё и с бутылью ядрёного самогона, который Мирена велела греть и растирать им холодные ступни капитана. Борута что-то ворчал про то, что лучше бы внутрь, но растирал.

Около полуночи Ярош начал бредить.

Сначала он просто шептал – невнятно, с закрытыми глазами. Потом заговорил громче. И Мирена, склонившись над ним с очередной тряпицей, услышала:

– ...держи, держи его! Отец, он уходит! Собак, собак спускай!

Голос был его – и не его. Моложе. Звонче. Голос мальчишки лет двенадцати, азартный, захлёбывающийся.

– Кабан, – сказал Ярош, не открывая глаз. – Огромный. Секач. Отец, смотри, он за ручей! Можно я? Можно я с рогатиной?

– Это не он, – тихо сказал Борута, стоявший у печи. – Это не его охота. Капитан на кабанов не ходил. Он городской.

– Это отец, – сказала Мирена. – Станимир. Он помнит детство отца.

Борута крякнул и отвернулся.

Ярош бредил всю ночь. Он охотился на кабана с дедом Мстивоем и сломал руку, упав с коня. Он ловил раков в речке под Вельском и порезал ногу о ракушку. Он целовал дочку мельника за овином – и Мирена, державшая тряпицу у его плеча, почувствовала, что краснеет, и разозлилась на себя. Он плакал, потому что умерла его собака, рыжая гончая по кличке Звонка. Он стоял на высоком крыльце, и дед поднимал его на плечи, и внизу была толпа, и собор, и кто-то выходил на солнце, а у ног его разворачивалась огромная тень...

Всё это было не его. Ни одна картинка. Мирена слушала и понимала: он живёт чужую жизнь. Детство человека, который умер три года назад, проиграв в кости имение и заложив тень сына. Каждая чужая охота, каждая чужая собака, каждый чужой поцелуй – занимали в нём место, которое когда-то принадлежало его собственному детству. И собственное уходило.

Под утро, когда за окном посерело, он вдруг открыл глаза.

Мирена сидела рядом на полу, привалившись к лавке, и почти задремала. Она вздрогнула, когда он пошевелился. Глаза у него были мутные, горячечные, но смотрели прямо на неё.

– Ружена, – сказал он.

Мирена замерла.

– Ружена, – повторил он и улыбнулся. Улыбка была мягкая, растерянная, совсем не похожая на ту строгую складку губ, которую Мирена видела у него днём. – Ты пришла. Я думал, ты не придёшь. Твой отец сказал, что Вельские – пустой дом и что за пустой дом он дочку не отдаст.

– Я пришла, – сказала Мирена тихо. Она не знала, что ещё сказать.

– У тебя яблоко, – сказал Ярош. – Ты всегда с яблоком. Из вашего сада. Ты мне его дашь?

У Мирены не было яблока. Но у печи стояла корзина – та, что принёс староста с вечера, с ольшанскими падалицами. Мирена встала, взяла одно, вернулась и вложила ему в ладонь. Он сжал пальцы. Яблоко было маленькое, красное с одного бока.

– Я посажу яблоню, – сказал он. – Под окном. Чтобы наш сын, когда родится, мог рвать прямо из окна. Как ты.

И закрыл глаза.

Мирена сидела над ним, и в горле у неё стоял ком. Ружена. Его мать. Станимир был молод, влюблён в девушку с яблоком, обещал ей посадить яблоню под окном для сына. Сын родился. Яблоня выросла. А сын теперь помнит не её, не мать, не то, как рвал яблоки из окна, – а то, как отец за ней ухаживал.

Каждый, кто носит чужую тень, понемногу забывает своё.

Это была не просто цена. Это было медленное воровство. По капле, по крупице, год за годом. Тень отца вытесняла из Яроша его самого, как вода вытесняет воздух из опрокинутой кружки.

И он об этом знал. Не мог не знать. Знал – и всё равно надевал белый плащ каждое утро, и шёл взыскивать чужие долги по закону, и платил из жалованья свой, по медяшке, по полуденнику. Сто семьдесят две гривны. Сколько лет? Десять? Пятнадцать? К тому времени, когда он выплатит, он будет помнить о себе только одно: что он должен.

Мирена почувствовала то, чего не чувствовала давно. Ни к кому. Даже к себе.

Жалость. Нет – не жалость. Жалость стоит три медяшки, как она сказала Параске. А это стоило больше. Это было похоже на то, как смотришь на человека, который несёт тяжёлый мешок, и тебе хочется подставить плечо – не потому, что он попросил, а потому, что ты знаешь, каково это – нести.

Она тоже несла. Тринадцать лет. Пустоту вместо материнского лица. Корешок вырванной страницы вместо колыбельной.

Он нёс чужое. Она несла ничего. И неизвестно, что тяжелее.

Мирена положила руку ему на лоб. Лоб был горячий, но уже не такой, как ночью. Она сменила припарку на плече и посмотрела на пятно. Тёмные жилки побледнели. Та, что шла к груди, остановилась, не дойдя на палец до сердца, – и теперь едва виднелась.

– Будешь жить, – сказала она. – Дурак.

Он спал до полудня. Мирена тоже уснула – прямо на полу, у лавки, положив голову на руки. Борута, как она потом узнала, укрыл её своим плащом – наугад, по тому месту, где, по его разумению, она должна была быть. Попал.

Когда она проснулась, Ярош сидел на лавке, одетый, бледный, с перевязанным плечом, и смотрел на яблоко в своей руке.

– Откуда это? – спросил он.

– Ты попросил, – сказала Мирена, садясь. – Ночью.

– Я не помню.

– Ты бредил.

Он кивнул. Медленно повертел яблоко.

– Что я говорил?

Мирена помедлила.

– Про охоту. Про кабана. Про деда с трубкой. Про собаку Звонку.

Ярош закрыл глаза.

– Это не мои, – сказал он. – Это отцовы.

– Знаю.

– Что ещё?

– Ещё ты звал Ружену.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё. И Мирена увидела в его лице то, что видела у Гордея перед кузницей. Вежливое, растерянное непонимание.

– Кто это? – спросил он.

Мирене стало зябко, хотя у очага было жарко.

– Твоя мать, – сказала она. – Ружена. Ты... твой отец звал её так. Она приносила ему яблоки из своего сада.

Ярош смотрел на яблоко. Долго. Пальцы у него чуть заметно дрожали.

– Моя мать, – сказал он медленно. – Ружена. Да. Конечно. Я знаю. – И тише: – Я знал. Вчера ещё знал.

Он положил яблоко на стол. Встал, подошёл к окну. Стоял спиной к ней. Плечи под курткой были напряжены.

– Сколько он взял? – спросил он, не оборачиваясь.

– Не знаю, – честно сказала Мирена. – Немного. Я его отогнала. Но он тронул тень, и тень... Я думаю, он взял то, что было ближе к краю. То, что и так уже почти ушло.

– Мать, – сказал Ярош. – Почти ушла.

Мирена молчала. Нечего было сказать.

– Я не помню её лица, – сказал он. – Совсем. Помню, что была. Помню, что пахла яблоками. Это – из твоих слов. А лица... – Он помолчал. – Отец её помнил. Молодой. С яблоком. Это я помню. Это его.

– Я тоже не помню лица своей матери, – сказала Мирена.

Он обернулся.

– Ушло с тенью, – сказала она. – Мне было девять. Мать умерла раньше. Я помню, что она пела. Одну строчку. Больше – ничего.

Они смотрели друг на друга через избу. Двое людей, у которых украли матерей. Один – по капле, медленно, через чужую тень. Другая – сразу, за три серебряных монеты.

Дверь распахнулась. Вошёл Борута, пропылённый, на ходу стягивая перчатки.

– Ну, очнулся, – сказал он с облегчением. – Я в Ракитное сгонял, пока ты дрых. Проверил. Всё как ты сказал, капитан: кого взял – все в залоге. Кого не взял – никто. – Он перевёл дух. – И ещё. Гонец из Велиграда. Встретил на тракте. Передача Тени перенесена ещё раз. Не на десятый день. На завтра. На полдень. Совет решил – чтобы скорее, чтобы народ успокоить.

– Завтра? – Ярош выпрямился. – Почему?

– Не сказали. – Борута пожал плечами. – Только по городу слух идёт. Вассалы, говорят, съехались раньше срока. И требуют увидеть Тень. Немедля.

Глава 10. Передача

На Соборную площадь Мирена пришла затемно, за шесть часов до полудня, и всё равно едва нашла место.

Площадь лежала у подножия Державного холма, между дворцом и Собором Семи Огней, и была огромной – Мирена никогда не видела столько камня в одном месте. Её мостили, говорили, ещё при первых королях, и брусчатка за сотни лет стёрлась до блеска, так что в рассветных сумерках казалось, будто площадь залита тёмной водой. С трёх сторон её окружали дома в четыре и пять ярусов, с балконами и резными наличниками, и на всех балконах уже стояли люди. С четвёртой стороны поднимался собор.

Мирена смотрела на него, задрав голову, и у неё кружилась голова. Семь башен, семь золотых шатров, и в каждой башне – по огромному окну, в котором горел огонь. Огни не гасли никогда, ни днём, ни ночью, уже четыреста лет, – так говорили. Сейчас, в предрассветной синеве, они светились над площадью, как семь звёзд, спустившихся на землю. А перед собором, на широком белом крыльце в двадцать ступеней, стоял помост, затянутый чёрным сукном.

Туда в полдень выйдет княжна.

Толпа прибывала. Шли с окраин, из предместий, из ближних сёл – целыми семьями, с детьми на плечах, с узелками еды. Шли ремесленники в праздничных кафтанах, торговки в цветастых платках, нищие, монахи, школяры, солдаты. Мирена стояла у колонны старого фонтана в середине площади, вжавшись спиной в холодный камень, и её толкали, отпихивали, наступали на ноги – как всякую другую девку в толпе. Здесь, среди простых людей, она была видна. Это было непривычно и почему-то приятно.

Ярош велел ей не приходить.

«Там будет вся Служба Полудня, – сказал он вчера, когда они вернулись из Ольшанки на баржу. – Вся городская стража. Теневые мастера Палаты. Канцлер. Если хоть кто-нибудь из них догадается, что ты там...»

«Не догадается, – сказала Мирена. – Они меня не видят. Ты сам говорил».

«Я тебя вижу».

«Ты – особый случай».

Он хотел спорить, но Згода, курившая на палубе, сказала: «Пусть идёт. Ей надо видеть. Ты сам не знаешь, на что смотреть, Станимиров сын. А она узнает». И Ярош замолчал. А потом, уже уходя, остановился в дверях и сказал, не глядя на Мирену:

«Стой у фонтана. Оттуда видно крыльцо. Я буду на ступенях, слева, со своими. Если что-то случится – уходи сразу. Не жди меня».

bannerbanner