Пекарня на краю зимы

Он сел на бабушкину кровать, застеленную ещё ею, покрывалом с кистями, и долго сидел так в темноте.

– Где ты её спрятала? – спросил он вслух.

Тишина. Только в пекарне, за стеной, тихо мурлыкал Уголёк у печи, и Матушка в корчаге пускала пузыри.

– Ладно, – сказал Лука. – Найду.

Но он её не нашёл. Ни в ту ночь, ни в следующую, ни через неделю. А потом выпал снег.

Глава 6. Первый снег

Снег пришёл в ночь на пятнадцатое ноября, на две недели раньше, чем приходил в Медуницу на памяти самых старых старух.

Он пришёл не так, как приходит обычно, – не робкой крупой, не мокрыми хлопьями, которые тают на лету и превращают улицы в кашу. Он пришёл сразу и всерьёз, как приходит хозяин в дом, где его давно ждали. В полночь небо было ещё чёрным и звёздным, а в час ночи, когда Лука вышел на крыльцо за дровами, звёзд уже не было, и воздух был полон медленного, густого, беззвучного снега, такого крупного, что каждая снежинка была видна отдельно в свете фонаря на углу. Снег падал прямо вниз, без ветра, и ложился на ступени, на перила, на поленницу, на плечи Луки, и не таял.

Лука постоял, глядя вверх. Снежинки садились ему на ресницы.

Рано, подумал он. Слишком рано.

К утру снега было по колено. Калачная стала белой, ровной и тихой, как скатерть на поминках. Заборы утонули по середину, крыши отяжелели, на колокольне шапкой лежал сугроб. Мальчишки с Гончарного проулка, Митька и Сенька, пришли к пекарне по горло в снегу, прорывая себе дорогу, как кроты, и радовались так громко, что их было слышно за квартал.

– Дядя Лука! Снег! Санки можно!

– Можно, – сказал Лука, давая им горбушки.

– А на реку можно?

– На реку нельзя.

– Почему?

– Лёд тонкий.

– А нам Гончаров-старший сказал, что за ночь встал.

– Встал, да тонкий. Не ходите.

Мальчишки переглянулись и, как понял Лука по их лицам, решили, что обязательно пойдут. Он вздохнул. Бабушка в таких случаях говорила: «Скажи им ещё раз, громче», и они шли всё равно, а потом приходили мокрые до пояса и она сушила их у печи и кормила летним хлебом, и ругалась, и смеялась.

– Если пойдёте и провалитесь, – сказал он, – приходите сюда. Сразу. Не домой. Сюда.

– Ладно! – закричали они и убежали.

Нюта стояла на крыльце, закутанная в новый платок Матрёны Ивановны, и смотрела им вслед с выражением, в котором было мало радости.

– Они не знают, – сказала она.

– Чего не знают?

– Что он не уйдёт.

Лука посмотрел на неё.

– Снег всегда уходит, – сказал он. – Весной.

– У нас не ушёл.

Он не нашёл, что ответить. Он и сам, стоя ночью на крыльце, думал о том же.

В тот же день в пекарню пошли люди. Пошли сразу и много, как никогда в ноябре. Летний хлеб, который обычно брали понемногу, раз в несколько дней, от случая к случаю, разобрали за час. Лука выставил обычный, и обычный тоже разобрали. Потом пришли ещё – и уходили ни с чем, ворча.

– Лукаша, ты бы больше пёк, – сказала Матрёна Ивановна, забежав в обед. Она была румяная, взволнованная, снег на её платке не таял. – Весь город к тебе собирается. Я у себя в чайной слышала. Говорят, зима нынче будет лютая, говорят, с севера беда идёт, говорят, хуторские все пропали. Это Гаврила Сомкин не вернулся ещё, а уже говорят. Люди боятся. Людям летнего хочется.

– Мука, – сказал Лука.

– Что мука?

– Шесть мешков. До февраля. Если больше печь – до января.

Матрёна Ивановна охнула.

– Шесть? Как шесть? Ульяна всегда двенадцать брала!

– Рожь не родилась.

Матрёна Ивановна посмотрела на него долго, и её румянец медленно сошёл.

– Так, – сказала она. – Никому не говори. Слышишь? Никому. А то начнётся. Я знаю людей. Начнут скупать, в погреба прятать. Богатые все заберут, бедным не достанется. Пеки как пёк. И продавай по одному в руки. Скажи, что так всегда было. Я подтвержу.

– Так не всегда было.

– Неважно. Я подтвержу.

Она убежала обратно в чайную, где уже набилось народу больше, чем стульев, и Лука слышал из своего окна, как она там распоряжается, громко и весело, разливая чай из огромного самовара, и как народ смеётся над её шутками. Он вдруг понял, что Матрёна Ивановна делает то же, что и он: печёт. Только не хлеб, а что-то другое, без чего людям тоже холодно.

После обеда пришла Агния. Она пришла не одна: за ней, на санках, привязанных верёвкой к её поясу, ехали валенки. Большие, маленькие, серые, чёрные, новые и старые, целая гора.

– Это что? – спросил Лука.

– Это Нюте. – Агния стряхнула с тулупа снег, вошла, по-хозяйски поставила санки у печи. – Я не знала, какой размер, взяла все. У меня полгорода в должниках, мне печники валенками платят, когда денег нет. Пусть меряет.

Нюта, сидевшая у стола и чистившая картошку, уставилась на валенки так, будто это был сундук с золотом.

– Это всё мне?

– Нет, одну пару. Остальное верну. Меряй давай.

Нюта мерила долго. Она надевала пару, ходила по пекарне, топала, приседала, подпрыгивала, снимала, надевала другую. Агния сидела на лавке, вытянув ноги, и смотрела на неё с таким выражением, которого Лука у неё раньше не видел. Мягким.

– Эти, – сказала наконец Нюта. Она стояла в серых валенках с красной вышивкой по голенищу, маленьких, аккуратных, явно девичьих. – Можно эти?

– Это моей сестры были, – сказала Агния. – Она из них выросла давно. Бери.

– А сестра не обидится?

– Сестра в Вышеграде замужем, у неё своих детей трое. Не обидится.

– Спасибо, – сказала Нюта, и это было первое «спасибо», которое Лука от неё услышал. Не «я верну» и не «я отработаю», а просто «спасибо».

Агния кивнула, будто это было само собой разумеющимся, и повернулась к Луке.

– А ты чего такой?

– Какой?

– Как будто тебе гвоздь в сапог попал. Что случилось?

Он рассказал. Про шесть мешков, про деда Овсея, про пустые колосья, про сноп в риге. Про Агафью, которая шла к Сторожевому камню с караваем в самую длинную ночь. Про белую гостью. Про тетрадь, которую он не может найти. Он говорил долго, сбивчиво, перескакивая, а Агния слушала, не перебивая, и только один раз, когда он дошёл до кирпича с колоском, тихо сказала: «Ага». Нюта слушала тоже, сидя на полу в новых валенках и обнимая кота.

– Белая гостья, – сказала Агния, когда он замолчал. – Мне бабка что-то такое рассказывала. Сказку. Про то, что зима – это женщина, и что она приходит из-за гряды, и что если её не накормить, она не уйдёт. Я думала, это просто сказка. Детей пугать. Чтоб зимой из дома не выходили.

– А может, не сказка, – сказала Нюта из угла.

Агния посмотрела на неё.

– Может, и не сказка, – согласилась она. – Только мы-то что можем?

– Не знаю, – сказал Лука. – Мне надо найти тетрадь.

– Найдём. Я помогу. Я у вас в доме все щели знаю, я печь вашу два раза перекладывала. – Агния встала. – Но не сегодня. Сегодня я к Горшениным, у них после поминок печь дымит, вдова плачет. А завтра приду.

Она ушла, и вместе с ней, показалось Луке, ушло что-то тёплое, будто из печи вынули одно полено.

Не прошло и часа, как дверь распахнулась без стука, и в пекарню ввалились Митька и Сенька. Вернее, ввалился Митька, волоча за шиворот Сеньку, а Сенька был мокрый с головы до пят, и с его тулупа на пол текла вода, а штаны на морозе уже встали колом и звенели при каждом шаге. Губы у него были синие. Он не плакал, только стучал зубами так, что было слышно на всю пекарню.

– Провалился, – сказал Митька очень быстро, будто боялся, что его перебьют. – У самого берега, дядя Лука, у самого, там мелко, я его за руку вытащил. Вы сказали сюда. Мы сюда.

– Молодцы, – сказал Лука. Он уже стаскивал с Сеньки тулуп. – Нюта, одеяло. И воды в чайник.

Нюта метнулась так быстро, будто всю жизнь только и делала, что вытаскивала мальчишек из полыньи. Через минуту Сенька, раздетый до рубахи, сидел у самого устья печи, закутанный в бабушкино лоскутное одеяло, а Нюта растирала ему ноги шерстяным носком, ругаясь вполголоса словами, которых Лука от одиннадцатилетней девочки никак не ожидал.

– Ты дурак, – говорила она. – Ты дурак, ты знаешь, что лёд в первую неделю какой? Он как бумага. Под ним вода живая, она его снизу ест. У нас на ручье парень так провалился, его до весны искали.

– Я не знал, – стучал зубами Сенька.

– Теперь знаешь.

Лука отрезал от последнего утреннего каравая ломоть, сунул Сеньке в руку. Сенька съел его в два укуса, и через несколько минут синева сошла у него с губ, щёки покраснели, и он перестал трястись. От мокрой рубахи, висевшей у печи, пошёл пар, и в пару, Лука мог поклясться, запахло тёплой речной водой в июльский полдень.

– Ух, – сказал Сенька, как говорил всегда. А потом вдруг посмотрел на Луку очень серьёзно и спросил: – Дядя Лука, а под льдом кто живёт?

– Рыба.

– Нет. Не рыба. Я когда провалился, я глаза открыл. Там подо льдом светло было. Белое всё. И кто-то на меня смотрел.

Нюта перестала растирать ему ноги.

– Тебе показалось, – сказал Лука. – В холодной воде всегда кажется.

– Может, – сказал Сенька и зевнул. – Только она красивая была.

– Кто – она?

Но Сенька уже засыпал у печи, привалившись к тёплым кирпичам, и не ответил. Через час за ним прибежала мать, перепуганная, растрёпанная, и унесла его домой на руках, рассыпаясь в благодарностях. Митька ушёл следом, гордый, как герой. А Нюта долго сидела на полу у печи, глядя на мокрое пятно, оставшееся от Сенькиной одежды.

– Он видел, – сказала она наконец тихо.

– Что видел?

Она не ответила. Только плотнее обхватила колени руками.

Вечер пришёл рано. В ноябре темнело в четыре, а со снегом и того раньше: небо было низким, серым, и снег падал из него без остановки, мягко, тихо, монотонно. Лука закрыл лавку, поставил тесто на завтра, покормил Матушку. Нюта помогала. Она уже знала, где лежит соль, где мёд, где какая ложка. Она уже знала, что тесто нельзя трогать ладонью, а только тыльной стороной пальцев. Она запоминала всё с одного раза, как запоминают дети, которым никто раньше ничего не показывал и которые от этого жадны до каждого слова.

– Дай я помешу, – сказала она, когда Лука начал замес обычного хлеба на утро.

– Тяжело.

– Я корову доила. Это тяжелее.

– Ну попробуй.

Он отошёл. Нюта встала на табурет, чтобы доставать до дежи, засучила рукава платья Матрёниной дочери, которое было ей велико, и запустила руки в тесто. Сначала у неё ничего не получалось. Тесто липло к пальцам, тянулось, не хотело собираться. Она злилась, пыхтела, сдувала со лба волосы. Лука смотрел и не вмешивался. Бабушка тоже не вмешивалась, когда он учился, – стояла и смотрела, и только иногда говорила: «Не дави. Уговаривай».

– Не дави, – сказал он. – Уговаривай.

– Как это – уговаривай?

– Ну. Как Уголька уговариваешь, чтоб в мешок полез.

Нюта подумала. Потом её руки стали двигаться по-другому, медленнее, мягче. Она подворачивала тесто к себе, прижимала, поворачивала. И вдруг тесто послушалось. Собралось в ком, гладкий, упругий, отстало от стенок дежи. Нюта ахнула.

– Получилось!

– Получилось, – сказал Лука.

– Оно меня послушалось!

– Послушалось.

Она смотрела на тесто так, как смотрят на первого в жизни пойманного зверька: с восторгом и опаской. И Лука, глядя на неё, вдруг вспомнил себя в двенадцать лет, у этой самой дежи, на этом самом табурете, и бабушку рядом, и её руку на его плече, и её голос: «Ну вот. Теперь ты пекарь. Немножко».

– Ну вот, – сказал он. – Теперь ты пекарь. Немножко.

Нюта посмотрела на него с подозрением.

– Ты смеёшься?

– Нет.

– Смеёшься. У тебя глаза смеются.

– Это они от печи.

Она фыркнула, но было видно, что ей приятно.

В семь часов пришла Агния. Сказала, что у Горшениных печь починила быстро, там просто заслонку заело, и что идти домой через весь город по сугробам ей лень, а у Луки, мол, всё равно самовар. Самовара у Луки не было, был чайник. Но Агния принесла с собой связку баранок и кусок сала от вдовы Горшениной, и они сели ужинать втроём. Стол у окна, лампа, чайник, баранки, сало, картошка, которую почистила Нюта, и на тарелке посредине – последняя маленькая буханка летнего хлеба с косичкой.

Лука хотел отдать её Нюте. Нюта отказалась.

– Я вчера ела. Ты сам ешь. Ты не ешь никогда.

– Я не хочу.

– Хочешь. Ты на неё смотришь.

– Не смотрю.

– Смотришь, – сказала Агния. – Я тоже видела. Ешь, Сеянов. Как Матрёна говорит? Пекарь, который не ест своего хлеба…

– Это как поп, который не молится, – закончила Нюта. Она уже успела выучить все Матрёнины поговорки.

Лука посмотрел на них. Потом взял буханку, разломил на три части.

– Тогда все, – сказал он.

Они ели молча. Лука съел свой кусок и ждал. Он давно, с апреля, не ел своего летнего хлеба. Он боялся. Он думал, что будет, как с Матрёной Ивановной: тепло до полудня, а потом – как отрезало. Только сейчас был вечер, и он не знал, сколько отпустит ему его собственный хлеб, и не хотел знать.

Но тепло пришло. Не сразу. Сначала просто разошлось в груди, как от горячего чая. Потом добралось до рук, и обожжённые пальцы перестали ныть. Потом – до головы, и в голове стало ясно и спокойно, будто кто-то открыл окно в душной комнате. И запахло. Не хлебом и не печью. Запахло июлем: скошенной травой, сохнущей на солнце, речной водой, нагретой у берега, и чуть-чуть – дымом от костра, на котором варят уху. Лука закрыл глаза. Он увидел берег Яси летом, мостки, отца, который учит его плавать, держа широкой ладонью под живот, и мать на берегу, смеющуюся, в синем платке. Он не вспоминал их так давно, что почти забыл их лица. А сейчас увидел ясно, каждую морщинку у глаз отца, каждую прядь, выбившуюся из-под материнского платка.

Он открыл глаза. Агния смотрела на него через стол.

– Ну? – тихо спросила она.

– Река, – сказал он. – Отец.

Она кивнула и ничего не сказала. Нюта сидела, подперев щёку кулаком, и улыбалась чему-то своему, и на щеках у неё был румянец.

Они сидели так долго. Снег за окном падал и падал. Лампа горела ровно. Уголёк спал у печи, раскинув лапы, и иногда во сне подёргивал белым ухом. Агния рассказывала про Горшениных, про вдову, которая плакала над заслонкой, и про то, как в трубе у них нашлась старая серебряная ложка, которую потеряли тридцать лет назад. Нюта рассказывала про Ольхи, про корову Зорьку, про то, как Стёпка упал в колодец, когда ему было три года, и как она его оттуда вытаскивала на ведре. Лука почти не говорил. Он слушал. Ему было тепло. Не от хлеба, а от того, что в пекарне, впервые с апреля, было людно, и пахло баранками, и кто-то смеялся.

Около десяти Нюта уснула прямо за столом, положив голову на руки. Лука отнёс её на лавку. Агния помогла укрыть одеялом.

– Тебе домой, – сказал Лука.

– Мне домой, – согласилась Агния. Но не ушла. Стояла у печи, грея руки. – Сеянов.

– Что?

– Ты сегодня улыбался. Три раза. Я считала.

– Ты как Матрёна.

– Я хуже. – Она помолчала. – Тебе идёт. Улыбаться.

Он не нашёл, что сказать. Агния натянула тулуп, взяла свои санки с оставшимися валенками и пошла к двери.

– Завтра приду, – сказала она с порога. – Искать тетрадь.

– Приходи.

Она ушла. Лука стоял у окна, глядя, как она идёт по сугробам, проваливаясь по колено, таща за собой санки. Фонарь на углу освещал её тулуп, её платок, её косу, выбившуюся из-под платка, и снег, падавший на неё мягко и густо.

Утром Матрёна Ивановна постучала в окно.

– До шести вечера, Лукаша, – сказала она взволнованно. – Вчерашний хлеб. До шести! Я весь день в чайной ходила как в июне!

Лука удивился. Вчерашний хлеб он пёк как всегда. Ничего не менял. Разве что Нюта сказала над ним свою приговорку: «И Стёпку согрей». Разве что вечером в пекарне было трое, а не один.

Он записал это в тетрадку. «Пятнадцатое ноября. Летний хлеб до шести вечера. Ничего не менял. Вечером были Агния и Нюта». И долго смотрел на эту запись, пытаясь понять, есть ли тут связь, или это просто совпадение, просто снег, просто случайность.

Снег падал весь день. И весь следующий. И ещё один.

Глава 7. Ярмарка Солнцеворота

Гаврила Сомкин вернулся на восемнадцатый день, первого декабря, в сумерках, пешком, ведя в поводу хромающую гнедую кобылу.

Его увидели мальчишки, катавшиеся с берега у моста Трёх Лип, и прибежали в город с криком, и к тому времени, как урядник дошёл до Торговой площади, за ним шла уже целая толпа. Лука в это время стоял у окна пекарни и видел, как толпа течёт мимо, вниз по Калачной, к ратуше, и как Нюта, сидевшая у стола с ножом и картошкой, вдруг роняет нож, вскакивает, хватает платок и выбегает на улицу в одних валенках, без тулупа. Он схватил её тулуп и выбежал следом.

Гаврила был страшен. Башлык, тот самый, тонкий, про который говорила Нюта, обмёрз на нём коркой, и из-под корки торчал почерневший нос. Брови и усы были белыми от инея. Он шёл медленно, переставляя ноги так, будто они были деревянные, и не отвечал ни на какие вопросы. Кобыла шла за ним, опустив голову до самой земли.

У ратуши его ждал Пальчиков. Без шапки, в одном сюртуке, с бакенбардами, которые растрепал ветер. Он сам сбежал по ступеням, сам взял Гаврилу под руку.

– Ну? – спросил он. – Ну, Сомкин?

Гаврила посмотрел на него так, будто не узнавал. Потом разлепил губы.

– Не прошёл, ваше благородие.

– Куда не прошёл?

– Никуда. До Ржавого бора дошёл. Там снег, ваше благородие. Как она говорила. – Он кивнул на Нюту, которая протиснулась вперёд. – Как стена. По одну сторону жухлая трава, ну, тогда ещё была, а по другую – снег. Я въехал. До Сухой балки кое-как. За балкой коню по грудь. Дальше по пояс самому. Я три дня шёл. Шёл бы ещё, да ночью ударило так, что у меня фляга лопнула. Я понял, что не дойду. Повернул.

– Людей видел? – спросил Пальчиков.

– Никого. Ни следа. Ни дыма. Только вот… – Гаврила замолчал.

– Что?

– Ночью. На второй день. Я у костра сидел. А на опушке кто-то стоял. Высокий. Белый. Я думал – берёза. А утром там берёзы не было.

Толпа зашепталась. Пальчиков побледнел.

– Устал ты, Сомкин, – сказал он, но голос его дрогнул. – Пойдём. Пойдём, тебе надо в тепло.

Гаврила не двинулся. Он нашёл глазами Луку в толпе.

– Сеянов, – сказал он. – Твой хлеб. Тот, что для мальчонки. Я его съел.

Нюта рядом с Лукой окаменела.

– Прости, девка, – сказал Гаврила, уже ей. – Я не хотел. На третью ночь у меня огонь погас, а дров не было, всё под снегом. Я думал, конец. Сидел, а руки уже не чуял. И вспомнил про хлеб. Отломил кусочек. Только кусочек хотел. А потом весь съел. И тепло стало. До утра. Я до утра дотянул, а утром повернул. Если б не хлеб, меня бы там и нашли весной.

Нюта молчала. Лука видел, как у неё дрожит подбородок. Потом она сказала очень тихо:

– Ничего. Значит, так надо было.

Гаврилу увели. Толпа ещё долго не расходилась, гудела, переговаривалась, и Лука слышал в этом гудении слова, которые потом будут повторять по всему городу: «стена», «белый», «по пояс», «за Сухой балкой». Пальчиков в тот же вечер заперся в кабинете и не выходил до утра. А назавтра на дверях ратуши появилось объявление, написанное его аккуратным почерком: «Жителям города Медуницы. В связи с суровыми погодными условиями на севере губернии всем домохозяевам рекомендуется запастись дровами и провизией сверх обычного. Голова А. Ф. Пальчиков». Больше в нём не было ни слова. Но Матрёна Ивановна, прочитав его, сказала, что Аристарх наконец испугался по-настоящему, а это значит, что дело серьёзное.

Все эти недели, с середины ноября, Лука и Агния искали тетрадь. Агния приходила по вечерам, после работы, и они перебирали дом по доске. Она простукивала стены, лазила под половицы, проверяла каждую печную нишу и каждый продух. Они нашли за печью дохлую мышь, в подполе – бочонок мочёных яблок, забытый бабушкой лет пять назад, на чердаке – старые санки Луки и мешок с бабушкиными письмами от сестры. Агния нашла в стене тайник, маленький, за отходящим кирпичом, и они оба ахнули, а в тайнике оказались только серебряные серьги, бабушкино приданое, завёрнутые в бумажку с надписью: «Луке на свадьбу». Лука долго держал эту бумажку в руках, а Агния отвернулась к окну.

Тетради не было.

Сторожевой камень тоже не находился. Лука спрашивал всех, кого мог. Отец Никодим вспомнил, что в старых церковных книгах есть запись о межевых камнях на северной границе прихода, но книги сгорели в том самом пожаре тридцать лет назад. Матрёна Ивановна слышала, что на краю Пустошей есть «Бабий камень», куда в старину ходили гадать на женихов, но где он, не знала. Дед Овсей, когда Лука снова приехал к нему, сказал, что Ульяна всегда ходила одна, через северный выгон, через ельник, и что возвращалась к утру, а куда именно – не говорила, а он не спрашивал.

– Север большой, Сеянов, – сказал дед. – Камней на краю Пустошей сотня. Иди наугад – может, и попадёшь.

– А если не попаду?

– А если не пойдёшь – точно не попадёшь.

Девятнадцатого декабря, на Николу, Лука поехал на Полуденный холм за снопом. Ехал один, на Сивке, по дороге, которую кое-как пробили сани. Поле стояло под снегом, белое, плоское, и ничем уже не отличалось от земли вокруг. Ни проталинки. Ни пара над стернёй. Дед Овсей вынес сноп из риги молча и отдал ему в руки. Сноп был лёгкий, сухой, и только в самой середине, если прижать его к щеке, чувствовалось слабое, едва заметное тепло, как у засыпающей птицы.

– Как будешь печь? – спросил дед.

– Не знаю. Как обычный. Только большой.

– Ульяна пекла не как обычный.

– А как?

– Не знаю. Я не смотрел. Она меня близко не подпускала.

Лука обмолотил сноп сам, вечером, на чистой холстине, по старинке, цепом, который нашёл на чердаке. Зерна вышло немного, две горсти. Он смолол его на ручных жерновах, которые дал дед Овсей, медленно, вручную, почти всю ночь. Нюта сидела рядом и подсыпала зерно в горловину ложкой, по чуть-чуть. Мука вышла тёмная, крупная, с золотыми искрами. Её едва хватало на один каравай, если подмешать обычной солнечной.

– А что ты в него положишь? – спросила Нюта.

– То же, что всегда. Муку. Воду. Матушку. Мёд. Соль.

– А если надо другое?

– Если надо другое, я не знаю, что.

Нюта подумала.

– А ты положи туда что-нибудь от себя. Ну, как я Стёпку тогда сказала.

Лука посмотрел на неё. Потом кивнул.

– Положу.

Но он не знал, что положить. Он месил каравай двадцатого числа, вечером, и шептал бабушкину приговорку, и думал о бабушке, и о родителях, и о Нюте, и о Стёпке, которого никогда не видел, и о чём-то ещё, неясном и большом, чему он не мог найти имени. Каравай поднялся хорошо. Он посадил его в печь ночью и вынул на рассвете двадцать первого, и каравай вышел огромным, круглым, тёмно-золотым, с трещиной по боку, похожей на улыбку.

– Красивый, – сказала Нюта.

– Красивый, – сказал Лука.

Он не знал, тот ли это хлеб. Он не знал, кому его нести и куда. Он знал только, что завтра – самая длинная ночь, и что надо идти.

А днём двадцать первого была ярмарка.

Ярмарку Солнцеворота в Медунице проводили всегда, сколько стоял город. Зимой, в самые короткие дни, когда солнце едва поднималось над крышами и через несколько часов снова падало за Полуденный холм, люди выходили на Торговую площадь и праздновали то, что, как говорили старики, с завтрашнего дня день начнёт прибывать. На площади ставили балаганы и лотки, торговали пряниками, медовыми и мятными, сбитнем, калёными орехами, деревянными игрушками, глиняными свистульками в виде птиц. Посреди площади строили большую снежную гору, с которой катались на санках, и ставили соломенного медведя в рост человека, которого в полночь поджигали, и пока он горел, все пели. Зачем медведь и почему его жгут, никто не помнил. Бабушка говорила, что это для того, чтобы было светло. Больше она ничего не говорила.

В этом году ярмарку чуть не отменили. Пальчиков ходил в сомнениях два дня, советовался с отцом Никодимом и с писарями, но в конце концов махнул рукой: люди напуганы, им нужен праздник. И праздник был. Площадь с утра заполнилась народом. Мороз стоял крепкий, щипал щёки, но никто не жаловался, а балаганщики кричали так весело, что даже Лука, стоявший за своим лотком у края площади, иногда улыбался.

Лоток ему поставила Агния, сама сколотила из досок за одно утро. Лука продавал летний хлеб. Только маленькие буханки, по одной в руки, как советовала Матрёна Ивановна. Очередь к его лотку стояла с самого утра и не кончалась. Люди брали хлеб бережно, прятали за пазуху, некоторые тут же отщипывали кусочек и ели прямо на морозе, и закрывали глаза, и стояли так немного, а потом уходили, и на лицах у них было то самое выражение, которое Лука видел у Сеньки в первый день: как будто они вспомнили, что лето бывает.

Нюта помогала ему, заворачивала хлеб в бумагу и считала деньги. Считала она быстро и никогда не ошибалась. Ксеня Пальчикова, которую отец всё-таки отпустил на ярмарку с кухаркой, весь день стояла рядом с Нютой и тоже помогала, хотя толку от неё было немного. Девочки шептались, смеялись, ели пряники и бегали кататься с горы, возвращаясь красные, обсыпанные снегом, счастливые.