Пекарня на краю зимы

– У неё лицо обморожено, – сказал Лука. – И у неё лыжи.

Он поставил лыжи у стола. С меха на ковёр снова натекла лужица. Пальчиков посмотрел на лужицу так, будто это была личная обида.

– Лыжи, – повторил он. – Сеянов, ты меня извини. Я голова. Я отвечаю за город. За две тысячи четыреста душ, если по последней переписи. Если я сейчас начну снаряжать сани на север, в начале зимы, по нехоженой дороге, на сто двадцать вёрст, за людьми, о которых я знаю только со слов девочки, которая, прости, у тебя калач украла…

– Откуда вы знаете? – удивилась Нюта.

– Мне из скобяной лавки уже доложили, – сказал Пальчиков устало. – Мне обо всём докладывают. Это город, девочка. Здесь на одном конце чихнёшь, на другом скажут «будь здоров» и донесут в управу. Так вот. Если я пошлю людей, а там – ранний заморозок, который давно растаял, и все сидят по домам и пьют чай, меня губернатор спросит: на каком основании? Кто будет платить возчикам? Кто будет отвечать, если сани провалятся в болото? Я не могу.

– А если не растаял? – спросил Лука.

– Тогда весной пошлём. Весной, как только дороги встанут. Я сам распоряжусь. Даю слово.

– Весной Стёпка помрёт, – сказала Нюта.

Пальчиков замолчал. Он снова взял леденец из вазочки, развернул обёртку, но так и не положил в рот, а держал в пальцах, и пальцы у него, Лука заметил, чуть-чуть дрожали.

– У тебя брат сколько лет? – спросил он вдруг.

– Шесть.

– Шесть, – повторил Пальчиков. – А у меня дочь. Девять. Ксенией зовут.

Он посмотрел на портрет в серебряной рамке.

– Я пошлю нарочного, – сказал он, помолчав. – Одного. Верхом. До Ржавого бора и обратно. Пусть посмотрит, какая там стенка. Если увидит снег – напишет. Если не увидит – не обессудь. Это всё, что я могу сделать сейчас. Это и так больше, чем я должен.

– А когда? – спросила Нюта.

– На следующей неделе. Когда найду, кого послать. Желающих, знаешь ли, немного.

– Это долго.

– Это не долго, девочка. Это быстро. Это для управы почти мгновенно.

Нюта открыла рот, чтобы возразить, но Лука положил ей руку на плечо, и она закрыла его.

– Спасибо, Аристарх Филимонович, – сказал Лука.

Пальчиков махнул рукой. Он уже снова смотрел в бумаги.

– А девочка где жить будет? – спросил он, не поднимая головы. – Её же надо куда-то. В приют, может. У нас при богадельне есть комната для сирот.

– Я не сирота, – сказала Нюта.

– Она будет у меня, – сказал Лука. Он не думал об этом раньше. Это сказалось само, как тогда, с Агнией, про хлеб, которого не хватит до утра. – До весны.

Пальчиков поднял глаза. Посмотрел на Луку с удивлением, а потом с каким-то странным выражением, которого Лука не понял. Будто Пальчиков хотел что-то сказать, но передумал.

– Ульяна бы так сделала, – произнёс он наконец. – Ладно. Запишем. Временная опека. Сеянов Лука, мещанин, пекарь. Ветлугина…

– Анна, – сказала Нюта. – Анна Степановна. Это по-настоящему. А Нюта – это так.

– Ветлугина Анна Степановна, крестьянка хутора Ольхи, одиннадцати лет. До весны. – Пальчиков записал, присыпал песком, сдул. – Всё. Идите. У меня смета.

Они пошли к двери. И тут из соседней комнаты, той, что была за портретом губернатора, раздался тоненький голос:

– Папа, а можно я её провожу?

Дверь приоткрылась. В щели стояла девочка, светловолосая, в синем платье с белым воротничком, с куклой под мышкой. Она была похожа на женщину на портрете так сильно, что Лука даже моргнул.

– Ксеня, – сказал Пальчиков, и голос у него изменился, стал совсем другим, мягким без всякой казённой мягкости. – Ты же уроки делаешь.

– Я всё сделала. Можно я её провожу? До низу. Только до низу.

Пальчиков посмотрел на дочь, на Нюту, на свои бумаги.

– До низу, – сказал он. – И сразу назад.

Ксеня выскочила, подбежала к Нюте и взяла её за руку, как будто они были знакомы всю жизнь. Нюта от неожиданности не отняла руки.

Они спустились по лестнице. Лука шёл позади и слышал, как девочки шепчутся.

– А правда, что ты пришла с севера одна?

– Правда.

– А не страшно было?

– Страшно. Ночью особенно. Там волки воют. Не близко, но воют.

– А ты на них не смотрела?

– Я их не видела. Я только слышала. И костёр жгла.

– А у тебя кот есть? Мне Игнатьич сказал, у тебя в мешке кот.

– Есть. Уголёк. Он сейчас у Луки в пекарне.

– А можно я его поглажу?

– Он злой.

– Я злых не боюсь. У нас кухарка злая, я её тоже не боюсь.

У нижней ступеньки Ксеня остановилась, оглянулась наверх, на закрытую дверь отцовского кабинета, и вдруг сказала совсем другим голосом, тихим и взрослым:

– Ты не обижайся на папу. Он хороший. Он просто всё время боится. С тех пор как мама умерла, он всего боится. Что я простужусь. Что я упаду. Что я в реку провалюсь. Он даже на ярмарку меня одну не пускает. Он не потому тебе не поверил, что ты врёшь. Он потому, что ему страшно, если это правда.

Нюта посмотрела на неё. Потом кивнула.

– Я приду к тебе в пекарню, – сказала Ксеня. – Гладить кота. Можно?

– Можно, – сказал Лука сверху, хотя спрашивали не его.

Ксеня улыбнулась, отпустила Нютину руку и взбежала по лестнице обратно, перепрыгивая через ступеньку. Игнатьич проводил её взглядом и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Вся в мать. Та тоже бегала, как коза.

Они вышли на площадь. Ветер стал сильнее. Небо на севере потемнело, стало сизым, тяжёлым, будто туда, за Полуденный холм, налили свинца.

– Он не пошлёт, – сказала Нюта.

– Пошлёт, – сказал Лука. – Он записал.

– Записал – это не послал.

Лука ничего не ответил, потому что она была права.

Они шли обратно на Калачную медленно. Нюта едва передвигала ноги, теперь, когда главное дело было сделано, она словно разом сдулась, как тесто, которое передержали. На полпути Лука молча забрал у неё лыжи, которые она снова взвалила на плечо, а ещё через квартал подхватил её саму и понёс, как носил когда-то бабушка его, усталого, с ярмарки. Нюта не сопротивлялась. Она обхватила его за шею и почти сразу уснула, тёплая, лёгкая, пахнущая дымом костров, которые жгла тринадцать ночей подряд.

Матрёна Ивановна выскочила им навстречу из «Самоварного двора», всплеснула руками, увидев спящую девочку, и сразу, ни о чём не спрашивая, побежала вперёд, открыла пекарню своим ключом, раздула печь, постелила на лавке у печи бабушкино лоскутное одеяло. Лука положил Нюту на лавку. Кот, Уголёк, сидевший на шестке, спрыгнул, обошёл лавку кругом, обнюхал хозяйку и улёгся у неё в ногах, свернувшись клубком.

– Это кто ж такая? – шёпотом спросила Матрёна Ивановна.

– Нюта. С севера.

– С какого севера?

– Из Ольхов. За Ржавым бором.

– Батюшки. – Матрёна Ивановна прижала руки к груди. – Это ж сто вёрст.

– Сто двадцать.

– И ты что, её себе оставил?

– До весны.

Матрёна Ивановна посмотрела на него так, будто видела впервые. Потом на девочку. Потом опять на него. И вдруг утёрла глаза краем платка.

– Ну и правильно, – сказала она. – Ну и молодец. Я ей завтра платье перешью, у меня от дочки осталось. И валенки надо. Эти – одни дыры. Я к Агнии схожу, у неё от племянника были. Ты её корми, Лукаша. Ты её хорошо корми, а то она прозрачная вся.

– Буду, – сказал Лука.

Матрёна Ивановна ушла, и в пекарне стало тихо. Лука сел на табурет. Посмотрел на спящую Нюту, на кота, на корчагу с Матушкой, на кирпич с колоском. Помни, подумал он. Кому я пеку.

За окном пошёл дождь. Холодный, мелкий, ноябрьский. Через час он стал крупой. А к ночи, когда Лука заводил тесто на завтра, крупа сменилась первыми редкими снежинками, которые падали на Калачную и сразу таяли.

Около полуночи Нюта проснулась. Лука услышал, как скрипнула лавка, и обернулся от дежи. Девочка сидела, закутавшись в одеяло по самый нос, и смотрела на него круглыми, совсем не сонными глазами.

– Ты что делаешь?

– Тесто ставлю. На завтра.

– Ночью?

– Хлеб ночью растёт. Как дети.

Нюта подумала над этим.

– А летний будет?

– Будет. Утром.

– А можно мне посмотреть, как ты его делаешь?

– Можно. Только тихо сиди. Тесто шума не любит.

Она слезла с лавки, волоча одеяло, как королевскую мантию, и села на табурет у стола. Лука замешивал. Он насыпал солнечную муку горкой, сделал в ней ямку, влил туда тёплой воды, положил ложку Матушки, ложку мёда, щепоть соли. Нюта смотрела, как золотые точки в муке поблёскивают при лампе.

– А что ты шепчешь? – спросила она.

– Я не шепчу.

– Шепчешь. Губами шевелишь.

Лука смутился. Он и правда шептал, сам того не замечая, бабушкину приговорку.

– «Расти, как рожь растёт, грей, как солнце греет», – сказал он вслух. – Так положено.

– А если не говорить?

– Не знаю. Никогда не пробовал.

– А можно мне сказать?

Он помедлил. Никто, кроме Сеяновых, никогда не говорил над этим тестом. Но бабушка бы не отказала, подумал он, бабушка вообще никогда никому ни в чём таком не отказывала.

– Скажи.

Нюта наклонилась над дежой так низко, что чуть не макнула нос в муку, и сказала шёпотом, очень серьёзно:

– Расти, как рожь растёт. Грей, как солнце греет. И Стёпку согрей. Пожалуйста.

Лука ничего не сказал. Он домесил, укрыл дежу полотном и поставил к печи. А потом, подумав, отщипнул от теста маленький кусок, скатал из него колобок и положил отдельно, на блюдце, под отдельную тряпицу.

– Это кому? – спросила Нюта.

– Стёпке. Испеку маленький, отдельно. Если голова пошлёт нарочного, пусть везёт.

– А если не пошлёт?

– Тогда сами придумаем.

Нюта посмотрела на блюдце, потом на Луку, потом снова на блюдце. Потом молча вернулась на лавку, легла, натянула одеяло на голову, и из-под одеяла Лука услышал тихий всхлип, а потом ровное сопение. Кот перебрался к ней на подушку.

Утром маленький колобок поднялся выше всех. Лука испёк его на рассвете вместе с остальными, завернул в чистую тряпицу и положил на полку, рядом с Матушкой и кирпичом. Он сам не знал, почему, но ему казалось, что там ему самое место.

Пальчиков в тот вечер, как потом узнал Лука, долго сидел у себя в кабинете один. Он достал из ящика стола карту губернии, старую, с обтрёпанными краями, расстелил её поверх бумаг и долго водил пальцем по северным землям, от Медуницы через Полуденный холм, через Пустоши, через Ржавый бор, до маленькой точки у Студёного ручья, которую кто-то когда-то подписал «Ольхи, 8 дв.». Потом убрал карту обратно. Достал из другого ящика пачку писем, перевязанных голубой лентой, и долго читал одно из них, верхнее, хотя знал его наизусть.

А потом написал на казённом бланке распоряжение: «Отправить нарочного верхами до Ржавого бора для осмотра дорог и сообщения о погоде. Срок – немедленно». Подумал. Зачеркнул «немедленно». Написал «в течение недели». Подумал ещё. Зачеркнул и это, и написал снова «немедленно», и подписал, и поставил печать, и только потом погасил лампу.

Ксеня спала в соседней комнате, обняв куклу, и ей снилось, что она гладит чёрного кота с белым ухом, а кот мурлычет так громко, что дрожат окна.

Глава 5. Мельница на Полуденном холме

Нарочного Пальчиков всё-таки отправил. Через два дня, в пятницу, в мутное утро, когда снежинки уже не таяли на крышах, а лежали тонкой сединой по краям черепицы, из ворот ратуши выехал молодой урядник Гаврила Сомкин на гнедой кобыле, в башлыке, с сумкой через плечо. В сумке, кроме казённого пакета, лежал маленький круглый хлеб в чистой тряпице. Лука сам принёс его к воротам на рассвете, ещё тёплый, и попросил отдать в Ольхах Прасковье Ветлугиной для её сына. Гаврила посмотрел на хлеб, на Луку, на Нюту, стоявшую рядом в новых валенках от Агнии, и сказал:

– Если доеду – отдам.

– А если не доедете? – спросила Нюта.

– Тогда сам съем, – сказал Гаврила и подмигнул ей. – Шучу. Довезу.

Нюта долго смотрела ему вслед, пока кобыла не скрылась за мостом Трёх Лип. Потом сказала:

– Он хороший. Но он не доедет.

– Почему?

– У него башлык тонкий.

Лука не стал спорить.

В тот же день, после обеда, они поехали на Полуденный холм за мукой. Это было последнее осеннее мельничное дело: каждый год в середине ноября Сеяновы забирали у деда Овсея остаток помола солнечной ржи, чтобы хватило до весны. Бабушка всегда ездила сама, на телеге соседа Гончарова, и всегда возвращалась поздно, усталая и странно задумчивая, и никогда не рассказывала, о чём они с мельником говорили так долго. Лука ездил с ней несколько раз мальчишкой, но его всякий раз отправляли гулять по полю или сидеть с лошадью, пока взрослые пили чай в мельничной избе.

Телегу Гончаров дал и в этот раз. Лошадь была та же, Сивка, старая, лохматая, с белой проточиной на морде. Она узнала Луку, ткнулась ему в плечо и долго дышала в ухо тёплым сенным духом.

– Она тебя любит, – сказала Нюта.

– Она хлеб любит. Я ей всегда горбушку давал.

– А сейчас дал?

– Сейчас дам.

Он дал горбушку, и Сивка съела её с таким видом, будто ничего лучше в жизни не пробовала. Нюта залезла на телегу, устроилась на мешках, пустых, сложенных стопкой, и Лука взял вожжи.

Дорога на Полуденный холм шла через мост Трёх Лип, потом через Заречье, где жили огородники и банщики, потом вверх, мимо кладбища, по старому тракту, обсаженному берёзами. Берёзы стояли голые, белые, и на их ветках уже лежал тонкий слой снега, отчего они казались нарисованными на сером небе серебряной краской. Холм поднимался впереди, пологий, широкий, и на самом его верху, как перст, торчала мельница: высокая, деревянная, почерневшая от ветров и дождей, с четырьмя огромными крыльями, обтянутыми выцветшей парусиной. Крылья стояли неподвижно. Ветер был, но мельница не крутилась.

– Почему она стоит? – спросила Нюта.

– Дед Овсей зимой не мелет. Помол кончен.

– А летом мелет?

– Летом мелет. И осенью, пока рожь есть.

– А почему рожь солнечная?

Лука подумал, как это объяснить.

– Она не такая, как другая рожь, – сказал он. – Её только здесь сеют. На этом поле. Больше нигде. Она желтее. И колос у неё тёплый, если в руку взять. Даже ночью. Бабушка говорила, что это потому, что поле на самом верху холма, и солнце на него светит раньше всех и дольше всех. А дед Овсей говорит, что это потому, что первое зерно принесла Агафья.

– Какая Агафья?

– Наша. Прапрапрабабка. Которая пекарню открыла.

– А она откуда его принесла?

– Не знаю. Никто не знает.

Нюта задумалась и молчала до самого поля.

Поле на вершине холма было большое, ровное, обнесённое по краю старой изгородью из жердей. Рожь давно сжали, и теперь там стояло жнивьё, короткое, жёлтое, присыпанное снегом. Но даже сейчас, под серым небом, оно казалось чуть светлее, чем земля вокруг, чуть теплее на вид, будто под снегом тлел невидимый огонь. Нюта спрыгнула с телеги, побежала к изгороди и сунула руку между жердей, потрогала стерню.

– Тёплая! – крикнула она. – Лука, она тёплая!

– Знаю.

– Нет, ты потрогай! Она правда тёплая! Снег на ней тает!

Лука привязал Сивку к столбу у мельничной избы и подошёл. Он потрогал. Стерня была тёплой. Но меньше, чем он помнил. Гораздо меньше. В детстве, когда он гулял здесь, пока бабушка говорила с мельником, поле в ноябре было тёплым, как печная лежанка, и он ложился на него животом и грелся, и даже снег на нём лежал только в ложбинках. А сейчас снег лежал везде, тонко, но лежал, и стерня под ним была едва тёплой, как рука человека, который долго стоял на ветру.

– Ты чего? – спросила Нюта, глядя на его лицо.

– Ничего, – сказал Лука. – Пойдём к деду.

Мельничная изба стояла под самой мельницей, приземистая, с одним окошком и с трубой, из которой шёл дым. Дверь была не заперта. Лука постучал, подождал, постучал громче. Изнутри донёсся голос, хриплый, ворчливый:

– Открыто! Не ломай, я не глухой!

Он был глухой, это знали все. Но он не любил, когда ему об этом напоминали.

Дед Овсей сидел у печи на низкой скамейке и чинил решето. Он был очень старый, такой старый, что Лука даже не мог представить его молодым. Маленький, сухой, с белой бородой до пояса, в валенках, в ватнике, в шапке-ушанке с одним опущенным ухом. Лицо его было коричневым и морщинистым, как печёное яблоко, а глаза – голубыми, выцветшими, но живыми и цепкими.

– А, Сеянов, – сказал он, подняв голову. – Младший. Ну, заходи. Я тебя с утра жду. Муку тебе отсыпал. Вон, в углу. – Он махнул рукой на мешки, сложенные у стены. – Шесть мешков. Больше нет.

– Шесть? – удивился Лука. – Бабушка всегда брала двенадцать.

– Бабушка брала двенадцать, когда рожь родилась. А нынче не родилась. – Дед Овсей отложил решето. – Это кто с тобой?

– Нюта. Она с севера. Живёт у меня.

– С севера, – повторил дед, глядя на Нюту. – С какого севера?

– Из Ольхов, – сказала Нюта громко.

– Не ори. Я слышу. – Дед помолчал. – Ольхи. Знаю Ольхи. Там Ветлугины живут. Петра Ветлугина знал. Он ко мне за мукой ходил, лет двадцать назад. Ты чья?

– Его внучка, – сказала Нюта удивлённо. – Деда Петра. Он умер, когда я маленькая была.

– Умер, – сказал дед Овсей, будто записал. – Все умерли. Один я, как пень. Садитесь. Чаю налью.

Они сели. Изба внутри была тесная, тёмная, тёплая. На стенах висели пучки сухих трав, связки лука, старые серпы, какие-то деревянные лопатки. На полке стояли жернова, маленькие, ручные, а на подоконнике – глиняная крынка с засушенными колосьями. Колосья были золотые и, казалось, слабо светились в полумраке. Дед налил им чаю из закопчённого чайника в глиняные кружки, крепкого, с какими-то травами, и сам сел обратно на скамейку.

– Почему не родилась? – спросил Лука.

– Потому что холодно, – сказал дед. – С июля холодно. Ты что, не заметил? Ты у печи сидишь, тебе всегда жарко. А я на поле. Я замечаю. В июле утром на поле роса была, как в сентябре. В августе раз заморозок ударил, ночью, шестнадцатого числа.

Нюта подняла голову.

– Шестнадцатого? – переспросила она.

– Шестнадцатого, – сказал дед. – Я помню, потому что Спас на следующий день был, я на Спас всегда первый сноп святить ношу. А в ту ночь ветер с севера пришёл, холодный, как из погреба. Я встал, вышел – рожь вся седая. Утром отошла. Не вся. Половина колосьев так и не налилась. Пустые. Я такого за семьдесят лет на этом поле не видел.

– У нас в ту ночь всё замёрзло, – сказала Нюта. – И не отошло.

Дед Овсей долго смотрел на неё. Потом кивнул, медленно, будто она подтвердила что-то, о чём он давно догадывался.

– Значит, оттуда шло, – сказал он. – Мимо вас, сюда. До нас дошло только краем. Хвостом. А вас накрыло.

– Что шло? – спросил Лука.

Дед не ответил. Он взял с подоконника крынку с колосьями, повертел её в руках.

– Ты про Агафью знаешь? – спросил он вдруг.

– Знаю, что она пекарню открыла.

– А про рожь?

– Что она первое зерно принесла. Больше ничего.

– Ничего, – повторил дед. – Ульяна тебе ничего не рассказала?

– Нет.

– Хм. – Дед поставил крынку обратно. – Значит, не успела. Или не хотела. Она тебя берегла. Говорила: пусть сначала руки научатся, а голова потом. Я ей говорил: Ульяна, не тяни. Мы с тобой старые. Помрём – кто ему скажет? А она смеялась. Говорила: я ещё сто лет проживу, Овсей, назло тебе.

Он помолчал. В печи треснуло полено.

– Не прожила, – сказал Лука.

– Не прожила, – согласился дед. – Ладно. Я тебе расскажу, что знаю. Немного. Остальное у неё в тетради. Она всё писала, ты знаешь.

– Какой тетради?

– Ну какой. Рецептурной. Клеёнчатой. Она с ней всю жизнь ходила. Она тебе не отдала?

Лука покачал головой. Он видел у бабушки много тетрадей, но клеёнчатой не помнил. Или помнил? Что-то шевельнулось в памяти: бабушка у стола поздно вечером, лампа, толстая тетрадь в зелёной обложке, блестящей, как мокрый лист. Бабушка закрывала её всякий раз, когда он подходил.

– Найдёшь, – сказал дед. – Она у тебя где-то дома. Ульяна ничего не выбрасывала. А теперь слушай.

Он отхлебнул чаю, пожевал губами, глядя в огонь.

– Агафья пришла сюда сто сорок лет назад. Говорят, с юга. Говорят, она была вдова, и у неё было трое детей, и у неё ничего не было, кроме корчаги с закваской и мешочка зерна. Здесь тогда не было города. Было село, маленькое, у реки. И зимы тогда были страшные. Шесть месяцев, семь. Люди мёрли. Каждую зиму кого-нибудь хоронили. А Агафья посеяла своё зерно здесь, на холме, и оно взошло. И она стала печь из него хлеб, и люди, которые этот хлеб ели, не мёрзли. Это все знают. Это в каждой избе рассказывают. А дальше знают немногие.

– Что дальше? – тихо спросила Нюта.

– А дальше, – сказал дед, – в первую же зиму, в самую длинную ночь, Агафья пекла хлеб и испекла не такой, как обычно. Большой. Каравай. Круглый, как солнце. И понесла его не в село, а на край Пустошей. К Сторожевому камню. Знаешь, где это?

– Нет, – сказал Лука.

– Узнаешь. И отдала его там. А кому отдала – этого я не знаю. Ульяна знала. Её мать знала. Её бабка знала. Сеяновы каждый год, в самую длинную ночь, пекли этот каравай и несли туда. И каждый год приходили ко мне за последним снопом. Я его для них оставлял. Особый. Самый тёплый. С самого верха поля, с того угла, где солнце первым светит. Ульяна приходила за ним всегда на Николу, в декабре, в одно и то же утро. Сорок лет подряд. А мать её – ещё сорок до неё.

– Для каравая? – спросил Лука.

– Для каравая. Каравай для гостьи, она говорила. Гостья, мол, придёт, а у нас и угостить нечем. Я думал, шутит. Я её спрашивал: какая гостья? А она смеялась и говорила: белая.

Лука почувствовал, как по спине у него пробежал холодок, будто кто-то открыл дверь на мороз.

– Белая, – повторил он.

– Белая, – сказал дед. – Больше ничего не знаю. Ульяна не говорила. Сноп в этом году я тоже оставил. Он у меня в риге. Плохой сноп, полупустой, но какой есть. Хочешь – бери.

– А зачем он мне, если я не знаю, что с ним делать?

– Вот и я про то, – сказал дед Овсей. – Вот и я про то, Сеянов. Ищи тетрадь.

Они погрузили мешки на телегу. Шесть мешков солнечной муки вместо двенадцати. Сноп Лука брать не стал. Он подержал его в руках, в холодной темноте риги, жёлтый, лёгкий, с колосьями, которые и вправду были наполовину пустыми, и положил обратно на полку. Сноп был тёплым, теплее, чем поле. Но и он остывал, Лука чувствовал это, как чувствуют руку больного.

– Пусть лежит, – сказал он деду. – Я приду за ним. Когда пойму.

– Только не опоздай, – сказал дед Овсей. – Самая длинная ночь через месяц.

– А если опоздаю?

Дед посмотрел на него своими выцветшими голубыми глазами и ничего не ответил.

Когда они выехали с поля, уже темнело. Нюта сидела на мешках, закутавшись в тулуп, и молчала. Сивка шла медленно, осторожно ставя копыта на скользкую дорогу. Внизу, за рекой, в Медунице зажигались огни, жёлтые, тёплые, маленькие, как зёрна в горсти.

– Лука, – сказала вдруг Нюта.

– Что?

– Белая гостья. Это кто?

– Не знаю.

– А ты как думаешь?

Он не ответил. Он думал о бабушке, о её смехе, о клеёнчатой тетради, которую она закрывала, когда он подходил. О кирпиче с колоском. Помни. О словах Матрёны Ивановны: «Я поняла, кому я пеку».

– Я думаю, – медленно сказал он, – что бабушка очень многого мне не сказала.

– Почему?

– Хотела, чтоб я сам научился. А потом не успела.

Нюта подумала.

– Моя мамка тоже так, – сказала она. – Она мне про отца ничего не говорит. Говорит: вырастешь – скажу. А я спрашиваю: а если ты раньше помрёшь? А она смеётся. Как твоя бабушка.

– Все они смеются, – сказал Лука.

Они переехали мост Трёх Лип уже в темноте. Липы скрипели. Река внизу почти вся покрылась льдом, только посередине оставалась узкая чёрная полоса, где вода ещё бежала, дымясь на морозе. Нюта, свесившись с телеги, долго смотрела на эту полосу.

– У нас ручей так же вставал, – сказала она. – Сначала по краям. Потом посерёдке. А потом весь.

Лука ничего не ответил.

Дома, в пекарне, было тепло. Печь, растопленная ещё утром, держала жар, как держала всегда после того, как её починила Агния. Они разгрузили мешки и сложили их в кладовой. Шесть мешков заняли так мало места, что Лука долго стоял в дверях и смотрел на пустые полки рядом.

– Хватит до весны? – спросила Нюта.

– Если печь, как всегда, – нет. До февраля хватит.

– А если меньше?

– Если меньше, людям не хватит.

– А если весна рано придёт?

– Тогда хватит.

Нюта кивнула, будто это всё решало.

Вечером, когда она уснула, а тесто на завтра стояло под полотном, Лука начал искать. Он перебрал бабушкин сундук, где лежали её платья, платки, нитки и пуговицы в жестянке. Перебрал комод, полку над кроватью в её маленькой комнате за пекарней, куда он с апреля почти не заходил. Нашёл старые счета, письма от двоюродной сестры из Вышеграда, вышитый рушник, связку сухой мяты, очки, которые она давно не носила. Нашёл свою детскую распашонку и деревянную лошадку, которую сам вырезал в восемь лет. Нашёл даже засохший букетик полевых цветов, перевязанный ниткой, с запиской: «Ульяне от Ф., в Полдень года». Кто такой Ф., он не знал. Клеёнчатой тетради не было нигде. Только на верхней полке над кроватью, за коробкой с нитками, в слое пыли, которую Лука с апреля ни разу не вытирал, он заметил чистый прямоугольник. Ровный, большой, как раз такой, какой остаётся, если долго держать на одном месте толстую книгу, а потом её взять. Пыль вокруг лежала густо, а внутри прямоугольника её почти не было. Значит, тетрадь стояла здесь долго, годами. И кто-то забрал её незадолго до того, как бабушка слегла, когда пыль ещё не успела лечь заново. Бабушка сама её переложила. Куда-то, где он не найдёт её сразу. Лука провёл пальцем по краю прямоугольника и вдруг улыбнулся в темноте, впервые за этот день. Это было так на неё похоже. Она всю жизнь прятала от него варенье, подарки к именинам и старые фотографические карточки, и всякий раз прятала так, чтобы найти было трудно, но можно.