Пекарня на краю зимы

– Твой папа тебя одну отпустил? – спросила Нюта.

– С кухаркой. Только кухарка сбитень пьёт у балагана. – Ксеня хихикнула. – Она папе не скажет.

– А ты?

– И я не скажу.

Около полудня к лотку подошёл Пальчиков. Он подошёл не с той стороны, где стояла очередь, а сбоку, будто случайно, в шубе с бобровым воротником и в высокой шапке, и долго делал вид, что разглядывает соседний балаган с глиняными игрушками. Потом всё-таки повернулся к Луке.

– Сеянов.

– Аристарх Филимонович.

– Ксеня у тебя?

– У меня. Вон, с Нютой, на горе.

Пальчиков посмотрел на гору, на двух девочек, летевших вниз на одних санках с визгом, от которого шарахались вороны, и лицо у него на мгновение стало таким, каким, наверное, бывало только дома.

– Пусть, – сказал он. – Пусть катается. – Помолчал. – Сомкин отходит. Лекарь говорит, нос спасут, а два пальца на ноге – нет. Он всем рассказывает про твой хлеб. Весь лазарет знает.

– Пусть рассказывает.

– Пусть, – повторил Пальчиков. Он снова помолчал, потом сказал тихо, почти не шевеля губами, так, чтобы не слышала очередь: – Ты мне скажи, Сеянов. Только честно. Это что, правда? То, что девчонка говорит. Что там стенка. Что оно идёт сюда.

Лука посмотрел на него. Голова города стоял перед ним в бобровой шубе, с бакенбардами, побелевшими от инея, и в глазах у него был тот же страх, что у Сеньки, когда тот спрашивал: «А если вы помрёте?»

– Не знаю, – сказал Лука. – Знаю, что снег на две недели раньше. Знаю, что муки у меня в этом году вполовину. Знаю, что Сомкин видел то, что видел.

– Муки вполовину? – Пальчиков вздрогнул. – Почему мне не доложили?

– Я вам докладываю.

Пальчиков открыл рот, закрыл. Потом достал из кармана записную книжку в сафьяновом переплёте, что-то записал карандашом, послюнив его, и спрятал книжку обратно.

– Дай буханку, – сказал он. – Две. Одну Ксене, одну Сомкину в лазарет.

– По одной в руки.

Пальчиков посмотрел на него с изумлением, потом с обидой, потом, неожиданно, с чем-то похожим на уважение.

– По одной, – сказал он. – Правильно. Тогда одну. Сомкину. Ксеня твоя и так сыта.

Он взял буханку, расплатился серебром и не стал ждать сдачи. Отошёл, но через несколько шагов обернулся.

– Ульяна тоже так говорила, – сказал он. – «По одной в руки, Аристарх, хоть ты и голова». Мне тогда было лет двадцать. Отец меня к ней за хлебом посылал.

И ушёл в толпу, прежде чем Лука успел спросить, почему отец посылал за хлебом именно его.

Агния появилась после обеда, с огромным пряником в виде петуха, который она торжественно вручила Нюте. Она тоже весь день была на ярмарке: у неё здесь был свой лоток, где торговали печные изразцы её деда и её собственные свистульки, которые она лепила по вечерам из остатков глины. Свистульки были в виде птиц: снегирей, синиц, сов. Нюта получила сову.

– Свисти, – сказала Агния.

Нюта свистнула. Сова отозвалась таким пронзительным, чистым, переливчатым звуком, что вся очередь у Лукиного лотка обернулась, а какой-то мужик крякнул и сказал: «Как соловей в мае».

Вечером на площади зажгли фонари, а в полночь, как положено, подожгли соломенного медведя. Он вспыхнул сразу, весь, от лап до ушей, и пламя поднялось выше крыш, и вся площадь осветилась жёлтым, тёплым светом, и люди запели. Пели старую песню, которую в Медунице пели только раз в году, у горящего медведя, и которую Лука знал с детства, хотя никогда не задумывался над словами:

«Солнце, солнышко, вернись,

По снегам покатись,

Мы тебе хлеба дадим,

Мы тебя теплом сладим,

А гостье белой – каравай,

Чтоб ушла за дальний край».

Лука стоял у своего пустого лотка и слушал. И вдруг услышал по-настоящему. А гостье белой – каравай. Чтоб ушла за дальний край.

Он обернулся к Агнии. Агния стояла рядом и смотрела на него. Она тоже услышала.

– Сеянов, – сказала она.

– Слышу.

– Это же…

– Слышу.

Вся площадь пела. Пели старухи и дети, пели купцы и мастеровые, пели отец Никодим и Пальчиков на крыльце ратуши, пела Матрёна Ивановна у своей чайной. Пели про белую гостью и про каравай, и никто, ни один человек на этой площади не понимал, о чём поёт. Песня пережила своё значение, как пустая скорлупа переживает орех.

Медведь догорел. Люди начали расходиться. Лука и Нюта собрали лоток и пошли домой. Агния проводила их до пекарни и ушла к себе, сказав, что вернётся завтра к вечеру, что пойдёт с Лукой, куда бы он ни шёл, и что спорить с ней бесполезно.

Нюта уснула не сразу. Она лежала на лавке, сжимая в руке свистульку-сову, и смотрела в окно, на тёмную Калачную, на снег, на фонарь на углу. Лука сидел у печи и смотрел на каравай, который лежал на полке рядом с Матушкой и кирпичом, огромный, тёмный, завёрнутый в чистый рушник.

– Лука, – позвала Нюта шёпотом.

– Что?

– Иди сюда. Посмотри.

Он подошёл к окну. Нюта показывала рукой. Там, внизу, в конце Калачной, у самой реки, где улица обрывалась крутым спуском к мосту Трёх Лип, стояла фигура. Высокая. Очень высокая, выше любого человека. Белая. Она стояла неподвижно, и снег падал на неё и не ложился, а будто проходил сквозь. Фонарь на углу её не освещал, но её было видно, как видно в темноте берёзу или сугроб: она сама слабо светилась, холодным, голубоватым, лунным светом.

Она смотрела на пекарню.

Лука не мог бы сказать, откуда он это знал. У неё не было видно лица. Не было видно глаз. Но он знал, что она смотрит именно сюда, на это окно, на него и на Нюту, и, может быть, на полку, где лежал каравай.

Сердце у него стучало громко, медленно, как молот в кузне.

– Это она, – прошептала Нюта. – Это она. Я её видела. В Ольхах. Тогда.

Лука хотел спросить, когда «тогда». Но фигура шевельнулась. Медленно повернулась, как поворачивается метель, и пошла вниз, к реке, к мосту, и скрылась за склоном. Через мгновение там, где она стояла, был только снег и тёмный силуэт старой липы.

Лука долго стоял у окна. Потом повернулся к Нюте. Она смотрела на него круглыми, светлыми, совсем не испуганными глазами.

– Ты тоже видел?

Он хотел сказать, что ей показалось. Что это была метель, или липа, или фонарь. Что так бывает ночью, когда устанешь. Он открыл рот, чтобы это сказать.

– Видел, – сказал он.

Нюта кивнула и закрыла глаза.

– Завтра отнесём, – сказала она уже почти во сне. – Она ждёт.

Лука вернулся к печи. Сел на табурет. Посмотрел на каравай. До самой длинной ночи оставались одни сутки.

Глава 8. Ночь, когда никто не пришёл

Нюта не хотела оставаться. Она говорила об этом весь день, с утра, когда Лука сказал ей, что вечером они с Агнией уйдут, а она пойдёт ночевать к Матрёне Ивановне. Говорила, когда он продавал хлеб, говорила, когда он кормил Матушку, говорила, когда он укладывал каравай в заплечный короб, выстланный сеном и войлоком, чтобы хлеб не замёрз.

– Я её видела, – говорила она. – Я знаю, какая она. А вы не знаете.

– Ты её видела издалека.

– Я её видела близко. В Ольхах. Я тебе потом расскажу.

– Расскажи сейчас.

Нюта поджимала губы и отворачивалась. Что-то она не хотела говорить, что-то, что держала в себе с самого августа, и Лука не настаивал. Он знал, как это бывает: когда в тебе лежит что-то тяжёлое и ты носишь его, носишь, и не можешь выложить, потому что, если выложишь, оно станет правдой.

– Ты не пойдёшь, – сказал он. – Там мороз. Там ночь. Ты тринадцать дней шла по такому. Хватит.

– А если вы заблудитесь?

– Не заблудимся.

– Заблудитесь. Вы городские.

– Агния не городская. Агния на Полуденном холме выросла.

– Агния печница. Она в трубах не заблудится. А в лесу заблудится.

Агния, пришедшая к сумеркам с лыжами на плече и с котомкой за спиной, услышала последние слова и засмеялась.

– Права девка, – сказала она. – В трубе я как дома, а в лесу как в гостях. Но я с компасом. У меня дед с ним по северу ходил.

Она показала компас: медный, тяжёлый, со стрелкой, которая дрожала, как живая.

Нюта посмотрела на компас без всякого доверия.

– Она стрелки сбивает, – сказала она.

– Кто?

– Она. У нас дядька Фрол с компасом пошёл в августе в город, а вернулся через два дня. Говорил, стрелка крутилась, как бешеная.

Агния перестала смеяться. Посмотрела на компас, на Луку.

– Ну, – сказала она, – значит, по звёздам пойдём.

– Звёзд не будет, – сказала Нюта. – Метель будет. Вон, небо какое.

Небо и правда было какое-то не такое: низкое, желтоватое, тяжёлое, с бурыми подпалинами на севере, как подпаленная корка. Ветра ещё не было, но воздух стоял тугой, ждущий.

Лука присел перед Нютой на корточки.

– Послушай меня, – сказал он. – Ты пришла сюда, чтобы сказать: на севере лето кончилось. Ты сказала. Теперь моя очередь. Я пеку. Это мой хлеб. Бабушка его носила, её мать носила, теперь я понесу. А ты будешь здесь. Если мы утром не вернёмся, ты пойдёшь к отцу Никодиму и скажешь, куда мы ушли. Через северный выгон, через ельник. Поняла?

Нюта смотрела на него долго. Потом спросила:

– А Матушку кто покормит?

– Ты.

– Я?

– Ты. Горсть солнечной, кружка тёплой из ключа, ложка мёда. На закате. Сможешь?

У Нюты сделалось такое лицо, будто ей доверили ключи от царства.

– Смогу, – сказала она.

– Ну вот.

Они ушли, когда совсем стемнело, в шесть вечера. Матрёна Ивановна стояла на крыльце своей чайной, держа Нюту за плечи, и крестила их вслед, пока они не скрылись за поворотом. Нюта не махала. Она просто стояла и смотрела.

Северный выгон начинался за последними домами Заречья, за банями и огородами, и уходил вверх, широкий, пустой, белый. Летом здесь паслось городское стадо, и пастух Ерёма играл на рожке, а сейчас не было ни стада, ни пастуха, ни рожка, только снег, ровный, глубокий, нетронутый. Они встали на лыжи у последнего забора. Агния пошла первой, прокладывая лыжню, Лука за ней, с коробом за спиной. Короб был нетяжёлый, но неудобный, тёр плечи, бил по спине на каждом шагу. Каравай внутри был ещё тёплым, Лука чувствовал это даже сквозь войлок и тулуп.

Шли молча. Снег скрипел под лыжами. Дыхание вырывалось белыми клубами и оседало инеем на воротниках. Город позади становился всё меньше, огни сливались в одно жёлтое пятно, потом пятно скрылось за перегибом выгона, и они остались вдвоём в белой, бескрайней, тихой темноте.

– Ты знаешь, куда идём? – спросила Агния через час.

– На север.

– Это я знаю. А дальше?

– Дед сказал, бабушка ходила через ельник. За ельником – край Пустошей. Там камни.

– Много камней?

– Говорят, много.

– И какой нам нужен?

– Не знаю. Наверно, большой.

Агния остановилась, обернулась. Лицо у неё в темноте было бледным пятном, и только глаза блестели.

– Сеянов, – сказала она. – Ты понимаешь, что мы идём ночью, в метель, на край Пустошей, искать камень, которого никто не видел, чтобы отдать хлеб женщине, которой не бывает?

– Понимаю.

– И ты всё равно идёшь.

– Иду.

Она помолчала. Потом вдруг улыбнулась, Лука это почувствовал, хотя не увидел.

– Ну и хорошо, – сказала она. – Я тоже.

И пошла дальше.

Ельник начался ещё через полчаса. Он встал перед ними внезапно, чёрной стеной, и в нём было ещё темнее, чем на выгоне, и тише, так тихо, что Лука слышал, как стучит у него в висках. Ели стояли густо, огромные, старые, с ветвями, согнутыми до земли под тяжестью снега. Под ними было почти бесснежно, сухо, пахло смолой и прелой хвоей. Агния зажгла фонарь. Маленький круг жёлтого света побежал по стволам, по сугробам, по их следам.

Тут-то и началась метель.

Сначала зашумели верхушки елей. Высоко, далеко, глухо, как шумит река за поворотом. Потом шум стал ближе, громче, и вниз, сквозь ветви, посыпался снег, сначала понемногу, потом сплошной завесой. Потом ветер прорвался вниз, в самый ельник, и ударил им в лица так, что Лука задохнулся. Фонарь замигал. Агния прикрыла его полой тулупа.

– Держись за меня! – крикнула она.

Он держался. Они шли, согнувшись, почти вслепую, по компасу. Стрелка, как и говорила Нюта, дрожала и прыгала, но всё-таки, если подождать, успокаивалась и показывала на север, туда, куда они шли. Агния останавливалась каждые сто шагов, сверялась, шла дальше. Лука шёл за ней, держась за её пояс, и думал только о том, чтобы не отпустить.

Сколько они так шли, он не знал. Может быть, час. Может быть, три. Время в метели стало другим, тугим и вязким. Потом ельник кончился, так же внезапно, как начался, и они вывалились на открытое место. Здесь ветер был сильнее, но снега меньше: его сдувало, и под лыжами чувствовался наст, твёрдый, скользкий, гладкий, как стекло. А впереди, в разрывах метели, в слабом свете фонаря, Лука увидел камни.

Их было много. Серые, большие и маленькие, круглые и угловатые, торчащие из снега, как спины спящих зверей. Они тянулись вправо и влево, сколько хватало глаз, а за ними начиналась пустота, белая, ровная, без единого деревца. Пустоши.

– Ну, – сказала Агния, переводя дух. – Выбирай.

Лука смотрел на камни. Ни один из них не был похож на сторожевой. Ни на одном не было знака. Ни один не стоял отдельно, как стоят межевые столбы. Просто камни, валуны, которые оставил когда-то ледник, как говорил отец Никодим.

– Пойдём вдоль, – сказал он. – Поищем.

Они пошли вдоль. Агния светила фонарём на каждый камень. Лука смотрел. Он искал колосок. Если на кирпиче в печи был колосок, может быть, и на камне есть. Он искал хоть что-нибудь: зарубку, крест, следы. Ничего. Камни были немыми.

Через час они нашли один, который был больше других. Он стоял чуть в стороне от гряды, сам по себе, высотой Луке по плечо, плоский сверху, как стол. Снег на нём не держался, ветер сдувал его.

– Этот? – спросила Агния.

– Не знаю.

– Больше похожего нет.

– Не знаю, – повторил Лука.

Он снял короб, развязал войлок, достал каравай. Хлеб был ещё тёплым. Не горячим, но тёплым, и от него в ледяном воздухе пошёл лёгкий, почти невидимый пар. Лука положил каравай на плоскую вершину камня. Отступил. Агния стояла рядом с фонарём.

Они ждали.

Ветер выл. Снег нёсся мимо, белыми лентами, вокруг камня, вокруг них. Фонарь мигал. Мороз забирался под тулуп, кусал за щёки, за пальцы в рукавицах. Лука смотрел на каравай и ждал, что что-нибудь случится. Что выйдет из метели высокая белая фигура, как вчера ночью у реки. Что метель стихнет. Что камень потеплеет. Что хоть что-нибудь.

Ничего не случилось.

Через час Агния тронула его за плечо.

– Сеянов. Фонарь садится.

– Ещё немного.

– У меня ноги отнимаются.

Он посмотрел на неё. Она стояла, пританцовывая на месте, обхватив себя руками, и даже в темноте было видно, как у неё дрожат губы.

– Ещё немного, – повторил он.

Они ждали ещё. Каравай на камне остывал. Пар от него больше не шёл. Сверху на него налип снег, и тёмно-золотая корка стала белой.

Наконец Лука сказал:

– Пойдём.

– А хлеб?

– Оставим. Может, она потом придёт.

Агния ничего не ответила. Они повернулись и пошли назад, к ельнику. Лука ни разу не обернулся. Ему казалось, что если он обернётся, то увидит, что каравай так и лежит на камне, белый от снега, никому не нужный.

Обратную дорогу он не помнил. Помнил только, что Агния шла впереди, а потом вдруг стала идти позади, и он понял, что теперь она держится за него, а не он за неё. Помнил, что у ельника она упала и долго не могла подняться, и он поднял её и тащил, а она ругалась сквозь зубы. Помнил, что фонарь погас, и они шли без него, по звуку собственных шагов. Помнил, что метель кончилась под утро, разом, будто кто-то закрыл дверь, и над выгоном открылось небо, чёрное, огромное, полное мелких злых звёзд.

Город они увидели уже на рассвете.

А в это время, далеко на севере, на самом краю Пустошей, там, где каменная гряда поворачивает к востоку и где стоит один камень, отдельно от всех, высокий, тонкий, как палец, указывающий в небо, с выбитым на его северной стороне колоском, который давно стёрли ветра, – там стояла Она.

Она пришла сюда, как приходила всегда, в самую длинную ночь. Она пришла с гряды, с белых полей, где не было ничего, кроме снега, и ветра, и тишины. Она шла долго, потому что в этот раз она пришла не с гряды, а с юга, из земель, где искала свой хлеб с самого лета, и не нашла. Она стояла у камня и ждала.

Она помнила, как это бывает. Сначала издалека, из темноты, появляется маленький жёлтый огонёк. Потом слышатся шаги, тихие, человечьи, по снегу. Потом выходит она. Женщина. Всегда женщина, всегда из одного рода, всегда с тем же запахом – дыма, мёда, муки. Каждый раз другая, но всегда одна и та же. Сначала молодая, потом старая, потом снова молодая. Последняя приходила очень долго. Сорок зим. Она была старая, и смешливая, и всегда говорила с ней, как с соседкой: «Ну, здравствуй, голубушка. Замёрзла? На, поешь». И протягивала хлеб.

Хлеб был тёплый. Это было единственное тёплое, что Она знала. Единственное за всю свою долгую, пустую, белую жизнь. Она брала его, и ела, и тепло проходило сквозь неё, как солнечный луч проходит сквозь лёд, и Она видела. Она видела поля в июле, реку, детей у реки, стрижей над рожью, пчёл в липовом цвету. Чужие лета. Чужую жизнь. Она не знала, что это такое. Но после этого хлеба Она могла уйти. Повернуться и уйти за гряду, в свой белый дом, и спать там до следующей осени, и видеть во сне эти поля.

А в этот раз никто не пришёл.

Она ждала всю ночь. Метель, которую Она подняла, чтобы идти быстрее, металась вокруг, как собака, потерявшая хозяина. Огонька не было. Шагов не было. Женщины не было.

Под утро Она поняла, что никто не придёт. И Ей стало так холодно, как не было никогда. Холодно не снаружи, снаружи Ей никогда не бывало холодно. Холодно внутри, там, где раньше, после хлеба, оставалось на целый год маленькое тёплое зерно. Теперь его не было.

Она не могла уйти. Без хлеба Она не помнила дороги. Она повернулась и посмотрела на юг, туда, где за ельником, за выгоном, за рекой лежал маленький город с жёлтыми огнями. Город, откуда всегда приходил хлеб.

Она пошла туда.

Солнце в Медунице в то утро встало как обычно: поздно, низко, красное, огромное, над Полуденным холмом. Оно поднялось, повисело над крышами, осветило снег розовым и золотым. Город проснулся. Люди вышли на улицы, посмотрели на небо и почувствовали, что что-то не так. Солнце светило. Но не грело. Совсем. Ни капли. Его свет был холодным, как свет луны, как свет, отражённый от льда. Матрёна Ивановна, выйдя на крыльцо, подставила ему лицо и долго стояла так, а потом сказала: «Батюшки», и больше ничего.

Лука и Агния пришли в пекарню в девятом часу. Нюта спала на лавке у печи, свернувшись клубком, рядом с котом. Матушка в корчаге была накормлена, Лука увидел свежую муку на краю. Нюта проснулась от скрипа двери, вскочила и посмотрела на них. На их лица. На пустой короб за спиной Луки.

– Не пришла? – спросила она.

– Не знаю, – сказал Лука. – Мы оставили. На камне.

– На каком камне?

– На большом. Плоском.

Нюта смотрела на него. Потом спросила очень тихо:

– А на нём был колосок?

Лука не ответил.

Агния села на лавку, не снимая тулупа, и стала стаскивать валенки. Ноги у неё были белые, с синевой. Нюта, ни слова не говоря, принесла таз с холодной водой и начала растирать ей ступни, как растирала Сеньке. Агния шипела от боли и смотрела в потолок.

– Я ночью сюда пришла, – сказала Нюта, не поднимая головы от Агниных ног. – От Матрёны. Она уснула, а я пришла. Матушку покормить. Ты сказал – на закате, а я на закате забыла, мы с Матрёной пряники пекли. Я в полночь вспомнила и побежала.

– Одна? По улице?

– Тут два дома. – Нюта пожала плечами. – Я покормила. И осталась. А потом…

Она замолчала. Агния перестала шипеть.

– Что потом? – спросил Лука.

– Потом кто-то в окно смотрел.

Нюта кивнула на окно над столом, то самое, у которого они вчера стояли. Лука подошёл. Стекло, как всегда зимой, было покрыто морозными узорами: перья, листья, папоротники, тонкие белые ветки. Но посредине, на уровне его лица, узоры расступались, и в этом месте, на чистом стекле, был отпечаток. Ладонь. Длинная, узкая, с тонкими пальцами, гораздо больше человеческой. Отпечаток был не снаружи и не изнутри, а будто в самом стекле, белый, как изморозь, и от него во все стороны расходились тонкие, острые лучи.

– Я не испугалась, – сказала Нюта. – Ну, испугалась. Немножко. Я под одеяло залезла. А она стояла и смотрела. Долго. Не на меня. На полку. На Матушку.

– Она что-нибудь говорила?

– Нет. Она только дышала. Я слышала. Как ветер в трубе. А потом ушла. Туда, к реке.

Лука провёл пальцами по отпечатку. Стекло было не просто холодным. Оно обжигало, как обжигает железо на морозе, и он отдёрнул руку.

– Во сколько это было? – спросила Агния.

– Не знаю. Часы у вас тикают, а я по ним не умею. Под утро. Темно ещё было.

Под утро, подумал Лука. Когда мы стояли у плоского камня и ждали. Когда метель кончилась, разом, будто кто-то закрыл дверь.

Она не пошла к камню, где лежал наш хлеб, подумал он. Она пошла сюда. Туда, где он пахнет.

Он посмотрел на полку. Корчага с Матушкой стояла на месте. Кирпич с колоском тоже. Но на крышке корчаги, на льняной тесёмке, лежал тонкий налёт инея, которого никогда не бывало в жаркой пекарне, и тесёмка хрустнула, когда он её коснулся.

В это время на площади ударил колокол. Отец Никодим звонил к ранней обедне, как всегда, в одиночку, на колокольне, раскачивая тяжёлый язык. Первый удар прозвучал гулко и чисто. Второй – тоже. А на третьем что-то хрустнуло, громко, страшно, будто сломалась огромная кость. Звук оборвался. Потом был ещё удар, но уже не звон, а глухое, дребезжащее бряканье, как если бы ударили по пустому ведру.

Колокол треснул. От мороза, сказал потом отец Никодим. Металл не выдержал. Такого не было никогда.

Лука стоял у окна и смотрел на площадь, где люди останавливались и поднимали головы к колокольне. Солнце висело над крышами, красное и холодное. Снег блестел. День начал прибывать, как и положено после самой длинной ночи. Но прибывать начал не свет, а холод.

Зима повернула не к весне. Она повернула к себе самой.

Глава 9. Март без капели

Январь в Медунице прошёл тихо, как проходит долгая болезнь, о которой ещё не знают, что она долгая.

Морозы стояли крепкие, но таких морозов город видел немало. Солнце светило холодно, но и это поначалу списывали на зиму: мол, в январе оно всегда такое, бледное, далёкое, словно нарисованное на небе мелом. Люди топили печи, кутались, ходили друг к другу греться, пили сбитень и чай у Матрёны Ивановны, катались с горы на площади, которую так никто и не разобрал после ярмарки. Агния пролежала неделю с обмороженными ногами, ругая всех, кто к ней приходил, а потом встала и снова полезла по трубам, хромая и ругаясь пуще прежнего. Гаврила Сомкин вышел из лазарета без двух пальцев на левой ноге и с новым, розовым, кривоватым носом, и стал знаменитостью: его звали во все дома рассказывать про стену снега и про белую фигуру на опушке, и он рассказывал, каждый раз прибавляя что-нибудь новое.

В феврале стало хуже. Морозы не отпускали ни на день. Птицы, которые обычно зимовали в городе, синицы, снегири, воробьи, начали падать с веток замёрзшими комочками, и дети приносили их в дома, отогревать, и некоторые отогревались, а некоторые нет. Колодцы замерзали до дна, и за водой ходили на реку, к проруби, которую каждое утро прорубали заново. Дрова кончались. Пальчиков издал приказ номер пять, о вырубке Ближней рощи за кладбищем, и рощу вырубили за две недели. Потом приказ номер шесть, о том, чтобы в каждом доме топили только одну печь, а жили все в одной комнате. Люди ворчали, но слушались.

А в марте снег стоял по окна.

Первого марта Лука проснулся, как всегда, в три часа ночи и сразу понял, что дверь не откроется. Он толкнул её плечом, раз, другой. Дверь подалась на ладонь и упёрлась. Снаружи за ночь намело сугроб в человеческий рост. Пришлось вылезать через окно в сенях, с лопатой, и откапывать крыльцо в темноте, при свете фонаря, пока Нюта, проснувшись от стука, сидела на подоконнике в одеяле и давала советы.

– Левее копай. Там вход.

– Я знаю, где вход.

– А копаешь правее.

Он откопал крыльцо к пяти часам. Хлеб в тот день вынули позже, чем надо, уже при солнце, и Лука весь день ходил хмурый, потому что знал: летний хлеб, вынутый не на рассвете, слабее. Но никто не пожаловался. Люди пришли и забрали всё, и ушли, и Лука видел в окно, как они бредут по Калачной, по узким траншеям, прокопанным в сугробах, прижимая к груди свёртки с хлебом, как прижимают младенцев.

Весны не было.

В марте в Медунице всегда начиналась капель. Это знали все, это было вернее любого календаря. Сначала, где-то в первых числах, на солнечной стороне крыш появлялись сосульки, маленькие, тонкие, а через неделю они уже звенели, роняя капли, и по утрам с крыш сползали тяжёлые пласты снега, ухая в сугробы, как пушечные выстрелы. Потом почернели бы дороги, и над рекой встал бы туман, и в одну ночь, всегда неожиданно, всегда в темноте, вскрылся бы лёд на Яси, с грохотом, со стоном, так, что просыпался весь город. А потом прилетели бы скворцы.