Пекарня на краю зимы

В этот март ничего этого не было. Сосульки не появлялись. Крыши стояли под снегом, белые, тяжёлые, и не роняли ни капли. Солнце поднималось всё выше, дни становились всё длиннее, но свет был холодный, ледяной, будто кто-то повесил над городом огромное зеркало, отражающее не солнце, а луну. В полдень, в самые солнечные часы, термометр на крыльце ратуши, который каждое утро проверял Игнатьич, показывал двадцать градусов мороза. По ночам – тридцать.

Сенька каждое утро бегал смотреть на скворечник, который они с отцом повесили ещё прошлой весной на старой берёзе у Гончарного проулка. Скворечник стоял пустой, занесённый снегом. Сенька прибегал в пекарню за горбушкой и говорил, не глядя на Луку:

– Не прилетели.

– Рано ещё, – говорил Лука.

– В прошлом году седьмого прилетели. Я записал.

– Значит, через неделю.

Через неделю Сенька пришёл снова.

– Не прилетели.

На этот раз Лука ничего не сказал.

Люди стали приходить за летним хлебом по-другому. Раньше, в декабре, в январе, они приходили за ним, как приходят за лакомством: чтобы порадоваться, вспомнить лето, согреть детей. Теперь они приходили за ним, как приходят в аптеку. Молча. Быстро. С тем серым, напряжённым выражением лица, какое бывает у людей, когда дома кто-то болен. И правда: в домах начали болеть. Не простудой и не горячкой, к которым город привык. Другим.

Первой заболела старуха Пелагея, та самая, которой отец Никодим носил хлеб. Ей было за девяносто, и она уже два года не вставала, и когда она перестала просить есть и стала целыми днями смотреть в окно, никто не удивился: старость. Но отец Никодим, придя к ней однажды утром, увидел, что на её ресницах лежит иней. В тёплой комнате, у протопленной печи. Иней на ресницах и на седых бровях, и на пушке над верхней губой, и он не таял. А сама Пелагея лежала, улыбаясь, и сказала ему, что ей хорошо, что ей совсем не холодно, что она скоро уснёт и чтобы он не беспокоился.

Отец Никодим прибежал в пекарню. Лука никогда не видел его таким: большой, бородатый, задыхающийся, с безумными глазами.

– Это то, – сказал он. – То, что девчонка говорила. Про брата.

– Инейная хворь, – сказала Нюта от печи.

– Как?

– Мамка так называла. Инейная хворь. От неё тёплым лечат.

Лука отдал отцу Никодиму буханку летнего, последнюю за день, отложенную для себя. Отец Никодим унёс её, как святые дары. Вечером он вернулся.

– Отпустило, – сказал он устало. – Съела ломоть, иней сошёл. Попросила киселя. Рассказывала мне про свою молодость, про то, как она в девках на покос ходила, полтора часа рассказывала, я и не знал, что она так говорить умеет. А потом уснула. Нормально уснула, по-живому. – Он помолчал. – До утра хватит?

– Не знаю, – сказал Лука.

Утром у Пелагеи на ресницах снова был иней.

За ней заболели другие. Сначала старики, потом дети. Не все. Но с каждым днём всё больше. Хворь приходила тихо. Человек становился сонным, медленным, переставал мёрзнуть. Выходил на мороз без шапки и не замечал. Садился у окна и смотрел, смотрел, будто видел за стеклом что-то, чего не видели другие. А потом на ресницах появлялся иней. Лекарь Фёдоров, единственный в городе, разводил руками и прописывал горячее питьё, растирания и покой. Горячее питьё помогало на час. Растирания – на полчаса. Летний хлеб помогал на день.

Лука пёк теперь в две смены. Первую – ночью, как всегда, к рассвету. Вторую – днём, к закату, тоже из солнечной муки, хотя бабушка никогда так не делала. Хлеб, вынутый на закате, был слабее рассветного, но всё-таки был. Он спал по три часа в сутки, иногда по два. Нюта помогала ему всё больше. Она уже умела сама формовать маленькие буханки, умела сажать их в печь деревянной лопатой, которая была длиннее её самой, умела по звуку постукивания определить, готов хлеб или нет. Она не жаловалась. Она вставала вместе с ним в три ночи, а когда он говорил ей, чтобы спала, только мотала головой.

– Стёпка тоже так, – говорила она. – Там. Если я не буду печь, кто им испечёт?

Он не спорил.

Однажды, в середине марта, он заметил странное. Маленькие буханки, которые формовала Нюта, действовали на детей дольше, чем его собственные. Это сказала, конечно, Матрёна Ивановна, которая продолжала вести свой учёт, хотя теперь уже не для любопытства, а для дела: она записывала в толстую амбарную книгу, кому, когда и сколько, и до какого часа хватило.

– Митьке Гончарову твоя буханка до четырёх, – сказала она, листая книгу. – А Нютина до семи. Сеньке твоя до трёх, Нютина до шести. Вчера и позавчера так же. Это не случайно, Лукаша. Это три дня подряд.

Лука посмотрел на Нюту. Нюта покраснела до ушей.

– Я ничего такого не делаю, – сказала она. – Я просто приговорку говорю. Твою. И потом ещё говорю, кому.

– Кому?

– Ну. Митьке. Или Сеньке. Или Ксене. Я когда формую, я думаю, кому эта буханка достанется. И говорю: «Это тебе, Митька. Грейся». А что, нельзя?

Лука долго смотрел на неё. Потом на свою тетрадку, лежавшую на полке. «И думай, кому», – было написано там на полях бабушкиной рукой красными чернилами.

– Можно, – сказал он. – Нужно.

С того дня он тоже стал говорить. Не вслух, он стеснялся вслух, а про себя. Формуя каждую буханку, он думал: это Пелагее. Это Гончаровым. Это учительнице, у неё мать хворает. Это Сомкину, у него нога ноет. Это вдове Горшениной. Это отцу Никодиму, он сам не ест, всё раздаёт. Сначала это было трудно: он знал в лицо почти весь город, но не знал, кто что возьмёт. Потом он понял, что это и не важно. Важно было думать о ком-то. О живом человеке, а не о хлебе вообще.

Матрёна Ивановна через неделю сказала, что его хлеб теперь держит до пяти, до шести вечера. Почти как Нютин.

Но мука кончалась.

Шесть мешков, которые Лука привёз от деда Овсея в ноябре, превратились в два. Он сам пересчитал их в кладовой, когда Нюта спала, и долго стоял, держась за косяк. Два мешка. Если печь в две смены, как сейчас, хватит на три недели. Если в одну – на шесть. Если вполовину меньше – на два месяца. Больше солнечной муки не было нигде. Дед Овсей, к которому Лука в феврале сам пробился на лыжах по сугробам, сказал, что всё отдал, что у него в амбаре только обычная рожь, а солнечной не осталось ни зёрнышка, кроме того, что он держит для себя и для посева.

– Если посеять будет где, – добавил он мрачно. – Поле моё под снегом в два аршина. Не сойдёт к маю – сеять не буду. Не сеять – не будет ржи. Не будет ржи, Сеянов, не будет и твоего хлеба. Никакого. Ни летнего, ни зимнего. Вот так.

Лука никому про это не сказал. Ни Матрёне, ни Агнии, ни Нюте. Он просто стал печь меньше. Чуть-чуть. Каждый день по одной буханке. Так, чтобы никто не заметил.

Конечно, все заметили.

Первой заметила Агния. Она зашла через два дня, в обед, как обычно, будто бы проверить печь, сунула руку в устье, постучала по своду, послушала. Потом, не оборачиваясь, сказала:

– Сорок одна.

– Что?

– Буханок на решётках сорок одна. Вчера было сорок две. Позавчера сорок три. А в понедельник сорок четыре. Я по пути считаю. Ты думаешь, я хожу мимо твоего окна просто так?

Лука промолчал. Агния обернулась. На щеке у неё была сажа, как всегда, а глаза были злые.

– Сколько осталось?

– Чего?

– Сеянов. Не надо. Я тебя полгода знаю близко, а двадцать лет издалека. Ты врать не умеешь, у тебя руки начинают тесто мять, даже когда теста нет. Вот как сейчас.

Он посмотрел на свои руки. Они и правда сжимались и разжимались на краю стола, будто подворачивали невидимый ком. Он убрал их за спину.

– Два мешка, – сказал он.

Агния выдохнула сквозь зубы.

– До какого?

– До конца апреля. Если так, как сейчас.

– А потом?

– А потом ничего.

Она подошла к столу, села на край, прямо на мучную пыль, в своих мужских штанах, и долго молчала, глядя в окно на пустую Калачную.

– Почему ты мне не сказал?

– Зачем?

– Затем! – Она стукнула кулаком по столу так, что подпрыгнула миска. – Затем, что я не чужая! Затем, что я тебе печь чиню и ноги ради тебя отморозила на твоих Пустошах, и ты мне хоть это должен – не врать! Ты думаешь, ты один это всё тащишь? Ты один должен? Кто тебе сказал?

– Никто не сказал.

– Вот именно, что никто! Ты сам себе сказал! Ты сидишь тут со своей мукой, как сыч на яйцах, и думаешь, что если ты никому не скажешь, то никто и не испугается. А люди не дураки, Сеянов. Люди видят. Матрёна видит. Никодим видит. Нюта твоя видит, она вчера мне сказала, что ты по ночам в кладовой стоишь и считаешь, а потом ложишься и не спишь. Ты думаешь, ей не страшно?

Лука не ответил. Ему нечего было ответить.

Агния слезла со стола, отряхнула штаны. Злость с неё сошла так же быстро, как пришла.

– Ладно, – сказала она уже тише. – Ладно. Не будем. Только больше не ври. Договорились?

– Договорились.

– И скажи Нюте. Сам скажи. Она тебе не чужая тоже.

Он сказал Нюте в тот же вечер. Нюта выслушала и пожала плечами.

– Я знаю, – сказала она. – Я мешки тоже умею считать. Я не умею по часам, а по мешкам умею. У нас в Ольхах мамка всегда мешки считала, и я с ней. Когда мало, она не говорила. Она просто ела меньше. А я видела.

Через несколько дней, вечером, когда за окном опять мела позёмка, а в пекарне было жарко от печи и тесно от людей, Нюта и Ксеня Пальчикова сидели в пекарне за столом и мастерили скворечник. Ксеня приходила почти каждый день после уроков, гладила Уголька, помогала Нюте и делала вид, что учит уроки, хотя на самом деле больше болтала. Скворечник они делали из старой коробки из-под пряников, которую дала Матрёна Ивановна, клея и толстой бумаги. Агния, зашедшая на огонёк, вырезала им ножом круглое окошко.

– Это для Сеньки, – объяснила Нюта. – У него скворечник старый, скворцы его, может, не узнают. А этот новый. Яркий. Они издалека увидят.

– Они прилетят, – сказала Ксеня уверенно. – Папа говорит, весна всегда приходит. Даже если поздно. Папа говорит, так в губернских отчётах пишут.

– А если не придёт? – спросила Нюта.

Ксеня задумалась. Она была очень похожа на мать с портрета, и сейчас, задумавшись, стала похожа ещё больше.

– Тогда мы её позовём, – сказала она.

– Как?

– Не знаю. Свистульками. Вон у тебя сова. Свистнем – они услышат.

Нюта засмеялась. Агния улыбнулась. Лука, стоявший у печи, смотрел на них и думал о том, что эти две девочки, одна с севера, другая из ратуши, разговаривают о весне так, будто она – подружка, которая просто опаздывает к чаю.

Скворечник они закончили к восьми часам. Он вышел кривой, пёстрый, раскрашенный Нютиными красками в красный, жёлтый и зелёный, с крышей из кусочка бересты и с надписью над окошком, выведенной Ксениной рукой: «Скворцам. Добро пожаловать». Нюта сама отнесла его Сеньке на следующее утро. Сенька с отцом повесили его рядом со старым.

Скворцы не прилетели.

А в ночь на двадцатое марта, в самую глухую пору, Лука проснулся не в три часа, а в два, от холода. Печь была растоплена. Он проверял её перед сном. Но в пекарне было холодно, так, будто кто-то открыл дверь на улицу. Он встал. Дверь была закрыта. Окно тоже. А на стекле, поверх утренних узоров, поверх старого отпечатка ладони, который так и не сошёл с декабря, появился новый. Рядом. Такой же длинный, узкий, с тонкими пальцами. Только теперь пальцы были чуть согнуты, будто тот, кто стоял за окном, хотел постучать и не решился.

Лука подошёл к окну. За стеклом была ночь, снег, пустая Калачная. Никого.

Он стоял так долго. Потом вернулся к печи, подбросил полено, сел на табурет. Уснуть больше не смог.

Утром он сказал об этом только Нюте. Нюта выслушала, кивнула и сказала то, что он и сам уже знал:

– Она приходит каждую ночь. Я слышу. Я просто тебе не говорила.

– Почему?

– Потому что ты и так не спишь.

Он посмотрел на неё. На её светлые глаза, на руки, обсыпанные мукой, на кота, спавшего у неё на коленях.

– Что она хочет? – спросил он.

Нюта долго молчала. Потом сказала:

– Есть. Она хочет есть.

Глава 10. Очередь

Очередь появилась в ночь на двадцать пятое марта и с тех пор больше не уходила.

Лука увидел её в три часа, когда вылез, как обычно, через окно в сенях откапывать крыльцо. Снега за ночь намело немного, по колено, и он откопал дверь быстро. А когда выпрямился и поднял фонарь, то увидел на Калачной людей. Человек двадцать. Они стояли вдоль забора Матрёны Ивановны, в темноте, в тулупах и платках, переминаясь с ноги на ногу, и молчали. Пар от дыхания поднимался над ними одним облаком.

– Вы чего? – спросил Лука.

– За хлебом, – ответил кто-то из темноты. Голос был женский, усталый.

– Так ещё не испечён. Только в шесть будет.

– Мы знаем. Мы подождём.

– На морозе?

– А вчера не хватило, – сказал другой голос, мужской. – Я к восьми пришёл – а уже нету. У меня мать с инеем лежит. Мне надо.

– И мне, – сказал третий. – У меня дочка.

– И мне.

– И мне.

Лука стоял с лопатой в руках и смотрел на них. Он узнавал лица. Учительница, Анна Петровна, в пуховом платке. Кузнец Ерохин, огромный, с бородой, покрытой инеем. Вдова Горшенина. Двое мужиков с лесопилки, которые всегда брали один каравай на двоих. Мать Сеньки. Ещё кто-то. Ещё. Они стояли и смотрели на него так, как смотрят на икону, на которую больше не надеются, но всё равно молятся.

– Идите домой, – сказал он. – Замёрзнете. Я на каждого отложу.

– Ты в прошлый раз тоже говорил, – сказал кузнец, без злобы, просто. – А потом приказчик Сазонова пришёл с корзиной и взял пять. Ты не дал бы – он бы скандал поднял. Ты дал.

Это было правдой. Три дня назад приказчик купца Сазонова, самого богатого человека в Медунице, хозяина двух лавок и лесопилки, пришёл в пекарню в восемь утра, когда хлеба оставалось ещё на десяток человек, и потребовал пять буханок. Лука сказал, что по одной в руки. Приказчик сказал, что у Сазонова пятеро в доме и все с инеем, и что он заплатит втрое. Лука сказал, что дело не в деньгах. Приказчик сказал, что Сазонов поставляет управе дрова и что голова будет недоволен, если в доме у Сазонова кто-нибудь помрёт из-за упрямого пекаря. Лука отдал пять. Не из-за головы. Из-за того, что у Сазонова и вправду было пятеро, и младшему было три года. Но пятеро других в тот день ушли ни с чем.

– Идите в чайную, – сказал Лука. – К Матрёне Ивановне. Там тепло. Я ей скажу.

– Она закрыта, – сказала учительница.

– Откроет.

Он постучал к Матрёне Ивановне. Она открыла сразу, будто не спала, в ночной рубахе, в платке, с лампой в руке, и, увидев на улице людей, всё поняла без слов. Через полчаса в «Самоварном дворе» горели все лампы, гудели два самовара и печь, и двадцать человек сидели за столами, грея руки о кружки с кипятком, а Матрёна Ивановна бегала между ними, наливала, подсыпала сахару, всем, кому надо и кому не надо, и говорила, говорила без умолку, рассказывала новости и сплетни, и кто-то даже засмеялся. Лука вернулся к печи.

К шести утра очередь выросла до шестидесяти человек. Чайная не вмещала всех, и люди стояли на улице, вдоль забора, вдоль всей Калачной, до самого угла. Лука вынул хлеб и посмотрел на решётки. Сорок буханок. Сорок. На шестьдесят человек. И это только те, кто пришёл первыми.

Он открыл дверь. Первой вошла учительница. Он дал ей буханку. Она ушла. Вторым – кузнец. Третьей – вдова Горшенина. Четвёртой – мать Сеньки. Люди входили по одному, брали хлеб и уходили, и Лука видел в окно, как растёт и не уменьшается хвост очереди на улице. На двадцатом человеке он понял, что не хватит. На тридцатом понял, что на улице ещё человек сорок. На тридцать пятом в дверь протиснулся приказчик Сазонова.

Это был невысокий, юркий, остроносый человек лет сорока в хорошей шубе. Его звали Порфирий, и в городе его не любили, потому что он был из тех, кто всегда знает, кому поклониться, а на кого прикрикнуть. Он протолкался вперёд, мимо женщины с ребёнком, которая стояла следующей, и положил на прилавок серебряный рубль.

– Пять, – сказал он. – Хозяин велел.

– По одной в руки, – сказал Лука.

– В прошлый раз дал пять.

– В прошлый раз было больше. Сейчас по одной.

– Так у хозяина пятеро.

– У всех кто-то.

Порфирий наклонился над прилавком, понизил голос.

– Сеянов, ты не понимаешь. Хозяин мой может сделать так, что у тебя дров не будет. Ни полена. Вся лесопилка его. Ты чем печь топить станешь? Своими портками?

За его спиной кто-то охнул. Женщина с ребёнком, которую он оттолкнул, смотрела на Луку большими испуганными глазами.

Лука молчал. Он смотрел на рубль на прилавке. Он думал о том, что Порфирий прав: дрова у него от Сазонова, и если Сазонов перестанет их возить, через неделю печь погаснет. Он думал о младшем сыне Сазонова, которому три года и у которого на ресницах иней. Он думал о женщине с ребёнком за спиной Порфирия.

– Одну, – сказал он.

– Пять.

– Одну.

– Я тебе сказал…

Он не успел договорить. Сзади, из очереди, раздался рёв. Кузнец Ерохин, который давно уже взял свою буханку, но не ушёл, а стоял у двери, наблюдая, шагнул вперёд и взял Порфирия за воротник шубы одной рукой. Просто взял и поднял, как поднимают кота за шкирку.

– Ты, – сказал кузнец, – сейчас пойдёшь в конец. Понял?

Порфирий забился в его руке, как рыба.

– Пусти! Ты знаешь, чей я? Ты знаешь, кто мой хозяин? Я голове пожалуюсь!

– Жалуйся, – сказал кузнец. – Хоть губернатору.

И тут началось. Кто-то из очереди на улице, услышав крик, рванулся вперёд. Кто-то другой закричал, что лезут без очереди. Кто-то толкнул кого-то, кто-то упал в сугроб. Женщина с ребёнком прижалась к стене, закрывая сына руками. Мужики с лесопилки, которые всегда брали один каравай на двоих, сцепились с кем-то у крыльца. Кто-то кричал: «Хлеба! Хлеба давай!», кто-то: «Порфирия бей!», кто-то просто кричал, без слов. Решётку с буханками у окна задели, она качнулась, и три буханки упали на пол, в мучную пыль, под ноги.

Нюта, стоявшая у печи, закричала. Лука никогда не слышал, чтобы она кричала. Это был не крик даже, а визг, пронзительный, высокий, такой, что все в пекарне на мгновение замерли.

И в эту тишину Лука сказал:

– Стойте.

Он сказал это негромко. Но все услышали.

Он взял со стола хлебный нож. Большой, широкий, бабушкин, с костяной ручкой. Поднял с пола одну из упавших буханок, обтёр её о фартук. Положил на стол. И начал резать.

Он резал тонко. Тоньше, чем когда-либо резал хлеб. Так тонко, что сквозь ломоть можно было увидеть свет лампы. Из одной буханки вышло двадцать ломтей. Он отложил их в сторону, на чистое полотенце, и взял следующую. Люди смотрели на него молча. Кузнец всё ещё держал Порфирия за воротник, но уже не поднимал, а просто держал.

Когда он нарезал пять буханок, на полотенце лежала гора тонких, почти прозрачных ломтей.

– Каждому, – сказал Лука. – Каждому по одному. Всем. Кто в очереди. Кто на улице. Кто ещё придёт. Не по буханке. По ломтю.

– Так это ж на час, – сказал кто-то из очереди. – Ломтя-то.

– Может, на час, – сказал Лука. – А может, на больше. Не знаю. Но всем. Не так, чтоб одним до вечера, а другим ничего. А так, чтоб всем немножко. – Он положил нож. – Я больше не знаю как. У меня мало муки. Если я буду по буханке, через месяц ничего не будет. Ни у кого. А по ломтю – будет дольше. Может, весна придёт.

Он ждал, что люди закричат. Что скажут: мне надо, у меня мать, у меня дочь. Он ждал этого, и был готов, и не знал, что тогда будет делать.

Никто не закричал.

Учительница, Анна Петровна, которая ещё стояла у двери со своей буханкой, подошла к прилавку и положила свою буханку на полотенце.

– Режь и её, – сказала она.

Лука посмотрел на неё.

– У вас мать.

– У всех кто-то, – сказала она его же словами. – Ломоть ей, ломоть мне. Остальное другим.

За ней подошла вдова Горшенина. Положила свою. За ней мать Сеньки. За ней кузнец Ерохин, отпустивший наконец Порфирия, положил свою, большую, и сказал: «Режь». Мужики с лесопилки переглянулись и положили свою, одну на двоих.

Лука резал. Нюта, утерев слёзы, встала рядом с ним и раскладывала ломти по полотенцам. Матрёна Ивановна, прибежавшая на шум из чайной, взяла полотенце с ломтями и пошла с ним по очереди на улице, раздавая каждому в руки, и приговаривала: «Ешь сразу, не неси, сразу, тогда лучше греет», хотя Лука ей такого никогда не говорил. Люди брали ломти. Ели тут же, на морозе. Закрывали глаза.

Порфирий стоял в углу, одёргивая помятую шубу. Лука подошёл к нему, отрезал от последней буханки пять тонких ломтей, завернул в бумагу и протянул.

– Хозяину, – сказал он. – Пятеро – пять ломтей. Скажи ему, что так теперь всем. Если он мне дров не даст – скажи ему, что тогда не будет и ломтей. Никому. И его детям тоже.

Порфирий взял свёрток. Посмотрел на Луку долгим взглядом, в котором была злость, и стыд, и ещё что-то, может быть, страх. Потом молча вышел.

К девяти утра ломти получили все. Сто сорок два человека, сосчитала Матрёна Ивановна в своей амбарной книге. Из двадцати буханок. Остальные двадцать Лука, по общему согласию, отправил с Нютой и Ксеней, которая прибежала к тому времени, в лазарет к лекарю Фёдорову, для тех, кто лежал с инеем и не мог прийти сам. Там их тоже резали. Тонко.

Вечером Матрёна Ивановна постучала в окно. Она была бледная, усталая, но глаза горели.

– Лукаша. До двух. Ломтя хватает до двух. У всех. Я обошла, кого могла. До двух, а у кого и до трёх. Это не до вечера, конечно. Но до двух. От ломтя, сквозь который свет видно.

Лука смотрел на неё и не понимал.

– Как? – спросил он. – Это же меньше в двадцать раз.

– А вот так. – Матрёна Ивановна пожала плечами. – Сама не знаю как. Может, оттого, что все вместе. Анна Петровна сказала, что, когда ела, думала не о себе, а о том, что вся очередь сейчас ест то же самое. И ей теплее стало. Так и сказала.

Она ушла. Лука долго сидел у печи.

На следующий день Матрёна Ивановна открыла чайную в три часа ночи и больше её не закрывала. «Самоварный двор» стал обогревальней. Туда шли все, кто стоял в очереди, и все, кому дома было холодно, и все, у кого кончились дрова. Самоваров стало пять: соседи принесли свои. На столах стояли миски с горячей кашей, которую варили по очереди женщины с Калачной. Матрёна Ивановна распоряжалась всем этим, как генерал, и ни разу за весь день не присела. Отец Никодим приходил по вечерам и читал вслух старую книгу про путешествия в жаркие страны, и люди слушали, затаив дыхание, про пальмы, верблюдов и песок, который обжигает ноги.