Пекарня на краю зимы

– Помню, – сказал он.

– Ульяна тогда пекарню на три дня закрыла. Первый раз за всю свою жизнь, мне мать говорила. А на четвёртый день открыла и испекла столько летнего хлеба, что раздала его даром всему берегу. И сказала: кто его утопил, тот пусть и ест, а кто живой, тот пусть греется. – Агния покачала головой. – Я не поняла тогда. Я и сейчас не очень понимаю.

– Она про реку, – сказал Лука. – Она думала, что река тоже голодная. Она всегда так говорила: что всё на свете голодное, только не все умеют просить.

Агния посмотрела на него долгим взглядом, но ничего не сказала. Допила воду, отряхнула колени и снова полезла наверх. Работала она до сумерек. Лука за это время успел сделать вторую закладку, накормить Матушку, замесить тесто на завтра и вскипятить самовар. Когда Агния спустилась в последний раз, уже совсем стемнело, и в пекарне горела лампа, а на столе стоял самовар, две чашки и тарелка с последней маленькой буханкой с косичкой, которую Лука опять не съел сам.

– Ого, – сказала Агния. – Это ты мне?

– Тебе. Ты же работала.

– Это входит в плату?

– Это не плата. Плату я отдельно.

– Я с тебя денег не возьму.

– Возьмёшь.

– Не возьму, Сеянов, не спорь со мной, я с крыши устала. – Она села к столу, не снимая тулупа, обхватила горячую чашку чёрными руками. – Ульяна мне печь давала изразцами обкладывать, когда мне было пятнадцать. Первую в жизни. Все говорили: девка, испортит. А она сказала: пусть портит, я посмотрю. И я не испортила. Вот это и есть плата. Я ей тогда должна осталась.

Она отломила от буханки, понюхала, закрыла глаза. Потом положила кусок в рот, и Лука увидел, как это происходит с ней, – так же, как с мальчишками, и всё-таки по-другому. У неё не поднялись плечи, не покраснели уши. Она просто сидела, жевала и слушала что-то внутри себя. А потом сказала тихо:

– Июль. Покос. Мы с отцом на Полуденном холме, я маленькая, у меня грабли в два раза длиннее меня. И стрижи над полем. – Она открыла глаза. – Хорошо, Сеянов. Очень хорошо.

– До утра не хватит, – сказал Лука. Он не хотел этого говорить, оно само сказалось.

Агния посмотрела на него внимательно.

– А при Ульяне хватало?

– Хватало.

– И ты думаешь, это ты виноват.

– Кто же ещё. Мука та же. Вода та же. Матушка та же. Печь та же. – Он кивнул на полку. – Была. Руки другие.

Агния поставила чашку.

– Дай руки.

– Зачем?

– Дай, говорю.

Он протянул руки над столом. Она взяла их в свои, чёрные от сажи, повернула ладонями вверх, потом вниз, разглядывая ожоги, как разглядывала кирпичи.

– Руки у тебя хорошие, – сказала она. – Обожжённые, как у дурака, но хорошие. Я руки вижу. По рукам я печь кладу. По рукам можно понять, сколько человек вложит. Ты вкладываешь всё.

– Значит, не руки, – сказал он. – Тогда я не знаю что.

– А может, тебе просто нечем греть.

– Как это?

– Ну. – Агния отпустила его руки, отвела взгляд. – Печь греет, потому что в ней горит. Если дров мало, тепла мало. Ты всё отдаёшь хлебу, а в тебе самом что горит? Ты один. С апреля один. Сидишь здесь, как сыч, мне Никодим сказал, он тоже за тебя волнуется. Ни к кому не ходишь. Ни с кем не говоришь. Хлеб же не из муки греет, Сеянов. Мука – это просто мука.

– А из чего?

– Не знаю. Я печница, а не пекарь. Но я знаю, что печь, которую клал злой мастер, тянет хуже. Это все печники знают. Сычёвы, например. Хорошие печи, а дымят, потому что сами они вечно злые.

Лука хотел возразить и не смог. Он смотрел на Агнию и думал, что она первый человек с апреля, который сидит у него за столом и не говорит ему «держись» и не смотрит на него с жалостью.

– Ты печь починила, – сказал он вместо всего этого. – А хозяина?

– Печь у тебя здоровая, – сказала Агния. – А хозяин – нет. Хозяина я чинить не умею. Это ты сам.

Она встала, допила взвар одним глотком, взяла мешок.

– Деньги, – сказал Лука.

– Иди ты со своими деньгами. – Она остановилась у двери. – Хочешь платить – давай так. Раз в неделю я к тебе захожу. Поглядеть на печь. Она старая, ей присмотр нужен. А ты мне хлеб. Обычный. Летнего не надо.

– Почему не надо?

– Потому что мне хватает. – Она усмехнулась. – Я тебе не скажу, до скольких мне хватило, Сеянов. Не надейся. Вот ещё, учёт вести, как Матрёна.

Она вышла. Лука смотрел в окно, как она идёт по Калачной, большая в своём тулупе, с мешком за плечом, и как фонарщик на углу останавливается и что-то ей говорит, а она смеётся, запрокинув голову.

Он вернулся к печи. Растопил её на ночь, чтобы проверить. Печь задышала ровно, глубоко, без единого всхлипа, и дым ушёл в трубу прямым столбом, и Лука, выйдя на крыльцо, долго смотрел, как этот столб поднимается в чёрное небо, к звёздам, мелким и колючим, как соль.

На полке, рядом с корчагой, стоял кирпич с колоском. Помни. Лука взял его, подержал в руках. Кирпич всё ещё был тёплым.

– Что помнить? – спросил он вслух. – Ты бы хоть сказал.

Кирпич не сказал. Но где-то в углу, за мешками с мукой, тихо, как сверчок, скрипнула половица, и Лука, сам не зная почему, вдруг подумал о бабушке так ясно, как не думал с апреля. Не о похоронах, не о последних днях, когда она лежала маленькая и жёлтая и уже не узнавала его, а о том, как она стояла у этой печи, вот здесь, с лопатой в руках, и смеялась, потому что он, десятилетний, уронил каравай в ведро с водой.

– Помни, – повторил он. – Ладно. Помню.

Тесто под полотном тихо дышало. Матушка в корчаге пустила пузырь, и он лопнул с еле слышным звуком, будто кто-то в темноте коротко вздохнул.

В ту ночь Лука спал без снов. А утром, в половине шестого, когда он вынул хлеб и поставил на решётки, ему показалось, что запах стал немного другим. Чуть теплее. Совсем чуть-чуть. Так бывает в конце мая, когда липы ещё не цветут, но уже собираются.

Матрёна Ивановна вечером постучала в окно и сказала:

– До трёх.

И ушла, не дожидаясь ответа.

Глава 3. Девочка с севера

Калач пропал в среду, восьмого ноября, около полудня, в тот единственный миг, когда Лука отвернулся от прилавка, чтобы снять с решётки следующий.

Он не видел, как это случилось. Он только услышал, как звякнул колокольчик над дверью, хотя никто не входил, и, обернувшись, увидел, что на прилавке, где только что лежали в ряд пять калачей, лежит четыре. А за окном, по Калачной, мелькнуло что-то маленькое, серое, на тонких ногах, с длинной ношей на плече.

Лука был не из тех, кто бегает за ворами. Бабушка за ворами не бегала никогда: говорила, что если человек ворует хлеб, значит, ему этот хлеб нужнее, чем ей. Но в этот раз Лука выскочил на крыльцо, сам не зная зачем, может быть, потому, что в фигурке за окном было что-то неправильное, что-то, от чего у него ёкнуло под ложечкой.

Фигурка бежала неловко. Ноша на плече мешала ей, цеплялась за заборы. Это были лыжи. Обыкновенные охотничьи лыжи, широкие, подбитые мехом, какие делают на севере. Посреди ноября, когда в Медунице не было ни снежинки, а лужи на Калачной лишь схватывались по утрам тонким ледком, кто-то бежал по улице с лыжами на плече.

На углу у скобяной лавки фигурка поскользнулась на замёрзшей луже и упала. Лыжи загремели по мостовой. Из мешка за спиной, который Лука сначала не заметил, раздался возмущённый, почти человеческий вопль. Лука подбежал. На мостовой, растянувшись во весь рост, лежала девочка. Лет десяти, а может, одиннадцати. В тулупчике, перешитом из взрослого, с рукавами, подвёрнутыми трижды. В валенках, разбитых до дыр. В платке, из-под которого торчали светлые, почти белые волосы, спутанные, как кудель. Калач она прижимала к груди обеими руками, и даже падая, не выпустила.

– Не трогай! – сказала она, увидев его. – Не трогай, я верну!

– Я и не трогаю, – сказал Лука.

– Я верну! Я завтра верну! Мне только сейчас надо, а завтра я отработаю! Я дрова колоть умею! И воду носить! И корову доить, только у вас тут коров нет, наверно, у вас тут всё городское!

Мешок за её спиной снова заорал и начал биться.

– Кто там у тебя? – спросил Лука.

– Уголёк. Кот. Он злой, он тебя покусает.

– Я не буду его трогать.

– Ты меня трогать будешь. Ты меня к голове поведёшь. Или к попу. Или в участок. – Она села, не выпуская калача, и посмотрела на него снизу вверх. Глаза у неё были светлые, очень светлые, серо-голубые, как вода в проруби. – Мне нельзя в участок. Мне надо к голове. Но не в участок.

Лука присел перед ней на корточки, так, чтобы быть не выше.

– Тебя как зовут?

– Нюта.

– Нюта, а дальше?

– Ветлугина. Из Ольхов.

– Ольхи – это где?

Она посмотрела на него как на дурачка.

– На севере. За Ржавым бором, за Сухой балкой, на Студёном ручье. Восемь дворов. Ты что, не знаешь?

– Не знаю, – честно сказал Лука. – Я за Полуденный холм ни разу не ходил.

– Вот видишь, – сказала Нюта с горьким торжеством. – Никто ничего не знает. Мамка так и говорила: в городе никто ничего не знает, в городе думают, что за рекой ничего нет.

Она вдруг откусила от калача, сразу половину, и стала жевать, торопливо, не разжёвывая, давясь, будто боялась, что отнимут. И Лука увидел, какое у неё лицо. Не просто худое. Обветренное до красноты, с потрескавшимися губами, с белыми пятнами на скулах и на кончике носа – такие пятна бывают, когда человек долго идёт по морозу и не может согреться. Он видел такие у мужиков, которые зимой возили лес. Он никогда не видел их у ребёнка. И никогда – в начале ноября, в Медунице, где не было ещё и снега.

– Пойдём, – сказал он.

– В участок?

– В пекарню. У меня печь.

Она подумала. Кот в мешке выл.

– А потом в участок?

– Потом поглядим.

Он подобрал лыжи. Они были тяжёлые и мокрые, мех на них свалялся и обледенел. Нюта встала сама, не дав ему помочь, и пошла рядом, хромая. Мешок с котом бил её по спине. Прохожие оглядывались. Из окна скобяной лавки высунулся приказчик и что-то крикнул, Лука не расслышал.

В пекарне он посадил её на табурет у печи, на свой табурет, и только тогда она отпустила остаток калача, положила его на колени и сняла мешок. Из мешка выбрался кот, чёрный, худой, со свалявшейся шерстью и с одним белым ухом. Он сел на пол, оглядел пекарню, оглядел Луку, оглядел печь, решил, что всё это ему подходит, и полез греться к самому устью, туда, где на шестке лежали угли.

– Обожжётся, – сказал Лука.

– Не обожжётся. Он умный. Он через Ржавый бор шёл и не обжёгся.

– Через Ржавый бор огня нет.

– Это у вас нет. – Нюта сняла платок. – А у нас мы костры жгли. По ночам. Всю дорогу. Чтоб не замёрзнуть.

Лука налил ей молока, подогрел, отрезал хлеба, обычного, и намазал маслом. Подумал и отрезал ещё – летнего. Последний ломоть от утренней буханки, которая не ушла к обеду. Нюта взяла обычный хлеб, а летний отодвинула.

– Это какой?

– Летний.

– Тот самый?

– Тот самый.

Она смотрела на ломоть долго, будто это был не хлеб, а что-то живое и опасное. Потом сказала:

– Мамка говорила: «Дойдёшь до Медуницы, найдёшь пекарню, где пекут летний хлеб. Попроси у них. Скажи, что на севере лето кончилось. Они поймут».

– Что значит – кончилось?

– Значит, кончилось. – Нюта сжала кулаки на коленях. – Ты не веришь. Никто не верит. Я уже двоим сказала, пока шла. Один дядька на санях на Сухой балке, он сказал, что я дурная, и не подвёз. И одна тётка на хуторе у Кривого брода. Она дала молока, но тоже сказала, что я дурная.

– Я ещё ничего не сказал, – напомнил Лука.

Нюта подняла на него свои прозрачные глаза.

– Шестнадцатого августа, – сказала она. – Ночью. Мы вечером спать легли, было тепло, мамка окна открытые оставила, у нас в августе всегда душно. Брат мой, Стёпка, спал на сеновале, потому что жарко. А я проснулась, потому что холодно. Как будто кто-то одеяло стянул. Я встала, а на полу иней. На полу, у кровати. И окно всё белое, в узорах, как в январе. Я вышла. А там всё. Всё белое. Огород, яблони, рожь на поле, у нас поле маленькое, за ручьём. Всё в инее, и снег идёт. В августе. Мелкий-мелкий, как мука. И тихо. Совсем тихо. Даже собаки не лаяли.

Она замолчала. Кот у печи повернул к ней голову.

– А дальше? – тихо спросил Лука.

– Дальше утром мамка пошла смотреть корову, а корова стоит в хлеву вся в инее и не мычит. Живая, но не мычит, просто стоит. И куры. И всё. Дядька Фрол с соседнего двора сказал, что это заморозок, сейчас солнце встанет, всё растает. А солнце встало, и ничего не растаяло. И на второй день не растаяло. И на третий. Рожь так и стояла белая, мы её не сжали. Яблоки на яблонях замёрзли, стали как стекляшки. А снег шёл и шёл. К сентябрю было по колено, к октябрю по пояс. Ручей встал. Дядька Фрол с семьёй ушёл в город, на юг, ещё в сентябре, говорил, что доберётся до Вышеграда, у него там брат. И ещё двое ушли. А мамка не ушла, потому что Стёпка заболел. У него… – она запнулась. – Он стал сонный. Всё время сонный. Сидит, смотрит в окно и не хочет есть. Ему не холодно, понимаешь? Ему совсем не холодно. Он босиком на снег выходит и не мёрзнет. И на ресницах у него иней. Мамка сказала: это хворь такая, её только тёплым лечат, только летним. И сказала, что в Медунице есть пекарня. И я пошла.

– Одна?

– С Угольком.

– Сколько ты шла?

– Двенадцать дней. – Она подумала. – Тринадцать. Я на Сухой балке день пережидала, там пурга была. А потом снег кончился. Я вышла из бора, а там нет снега. Совсем. Трава жухлая, листья. Я думала, я с ума сошла. Я лыжи сняла и несла. Вот.

Лука посмотрел на лыжи, прислонённые к стене у двери. С меха на них натекла лужица.

– Ты не врёшь, – сказал он. Это был не вопрос.

– Я не вру, – сказала Нюта. – Я ворую. А вру я плохо, мамка говорит, у меня уши краснеют.

Уши у неё не покраснели.

Лука встал, взял летний ломоть и вложил ей в руку.

– Ешь.

– А Стёпке?

– Стёпке потом. Сейчас ты ешь. Ты до него не дойдёшь, если сама замёрзнешь.

Она подумала и съела. Не так, как калач, а медленно, по крошке, отщипывая. Лука смотрел. Он думал, что с ней будет то же, что с мальчишками, – уши, плечи, смех. Но Нюта не засмеялась. Она съела последнюю крошку, сложила руки на коленях и долго сидела неподвижно. А потом заплакала. Тихо, без звука, только слёзы текли по обветренным щекам и капали на руки, и белые пятна на скулах медленно, на глазах, становились розовыми.

– Пахнет, – сказала она наконец, шмыгнув носом. – Ты чуешь? Земляникой пахнет. У нас за ручьём земляника в июле. Мы со Стёпкой собирали в кружку, и он всё съедал, а мне ничего не оставлял. Я его колотила.

– Чую, – сказал Лука, хотя чуял только печь и тесто.

Кот у печи вдруг встал, потянулся, подошёл к Нюте и, впервые за всё время, начал мурлыкать, громко, как маленький самовар.

Они посидели так. Потом Лука спросил:

– Мамку как зовут?

– Прасковья. Прасковья Ветлугина.

– А отца?

– Отца нет. Отец в лесу пропал, когда Стёпка родился. Мы втроём.

Втроём, подумал Лука. Бабушка, мать и я. Потом бабушка и я. Потом я.

– Мне надо к голове, – сказала Нюта, вытирая лицо рукавом. – Мамка сказала: в пекарне попросишь хлеба, а потом к голове пойдёшь, скажешь, чтоб людей прислал. Чтоб с санями. Нас забрать. Там ведь ещё бабка Феня осталась, она старая, она не дойдёт. И тётка Мавра с детьми. Всего нас там девять человек осталось. И корова.

– Корову на санях не увезёшь, – сказал Лука.

– Тогда пусть корову не берут. Но людей надо.

Лука посмотрел в окно. Был час дня. Хлеб на сегодня он продал, обычный ещё оставался, но его могли взять и без него, у Матрёны Ивановны был ключ. Тесто на завтра можно было завести и вечером. Матушку покормить – тоже вечером.

– Ладно, – сказал он. – Пойдём к голове.

– Сейчас?

– А когда?

Нюта посмотрела на него, на печь, на кота. Потом медленно кивнула.

– А кот?

– Кот останется. Ему тут хорошо.

– А если ты его выгонишь?

– Не выгоню. У нас в пекарне кошка жила восемнадцать лет. Мыши без кошки наглеют.

– Он не кошка, он кот.

– Тем более.

Она надела платок, завязала его под подбородком, как взрослая. Лука нашёл в сундуке бабушкины старые шерстяные носки, толстые, деревенской вязки, и заставил её надеть их поверх её собственных, рваных, прежде чем снова влезть в разбитые валенки. Она поворчала, но надела.

У двери она обернулась.

– А тебя как зовут? Я не спросила.

– Лука.

– Лука Сеянов?

– Откуда знаешь?

– Мамка сказала. Сказала: в пекарне пекут Сеяновы, они хлеб для зимы пекут. Сто лет пекут. И бабушка у них – Ульяна, она добрая, она поможет. – Нюта помолчала. – А где бабушка Ульяна?

Лука застегнул тулуп. Пуговица не лезла в петлю, он долго возился с ней.

– Умерла, – сказал он. – В апреле.

Нюта ничего не ответила. Она только взяла его за руку. Просто так, как берут за руку старшего брата, когда переходят дорогу. Рука у неё была маленькая, жёсткая и ещё холодная, но уже не ледяная.

Они вышли на Калачную. Небо над городом было низким, серым, ветер дул с севера, и в нём впервые за эту осень Лука почувствовал то, о чём раньше только читал в бабушкиных приметах: запах снега, сухой, колючий, бесцветный, как запах чистого белья на морозе. Нюта тоже его почувствовала. Она остановилась, подняла голову и посмотрела на север, туда, где за крышами, за рекой, за Полуденным холмом лежали Пустоши.

– Он идёт, – сказала она.

– Кто?

– Снег. За мной идёт. Я от него ушла, а он идёт.

Лука хотел сказать, что снег не может ходить за людьми. Но не сказал. Он сжал её руку покрепче, и они пошли вниз по Калачной, через Торговую площадь, к ратуше, на крыше которой медный петух скрипел, поворачиваясь клювом на север, и больше уже не поворачивался обратно.

Но до ратуши они дошли не сразу, потому что ноги у Нюты заплетались, а площадь была большая и продутая ветром насквозь. На площади, у церковной ограды, им встретился отец Никодим. Он стоял на стремянке у ворот и прибивал отошедшую доску, держа гвозди в зубах, и, увидев Луку, так удивился, что чуть не проглотил один.

– Лука? – Он выплюнул гвозди в ладонь и слез. – Ты среди бела дня на улице? Что стряслось? А это кто?

– Нюта, – сказал Лука. – С севера. Из Ольхов.

Нюта посмотрела на рясу, на бороду со стружками, на молоток и, видимо, решила, что этому можно. Она рассказала всё снова, только короче: про шестнадцатое августа, про иней на полу, про корову, которая не мычит, про Стёпку, который ходит босиком по снегу. Отец Никодим слушал, не перебивая. Его большое лицо становилось всё серьёзнее, а когда она дошла до брата, он опустился перед ней на одно колено, прямо на мёрзлую землю, чтобы глядеть ей в глаза.

– Иней на ресницах, говоришь?

– На ресницах. И на бровях. И не тает.

– Я такое видел, – медленно сказал отец Никодим. – Один раз. Давно, мальчишкой. У нас в деревне, в Заболотье, зима была долгая, до самого мая, и старик-сосед вот так же сел у окна и перестал мёрзнуть. Его бабки отпаивали малиной и не отходили от него ни на шаг, разговаривали с ним день и ночь, чтоб не уснул. Отпоили. – Он перекрестил Нюту, широко, по-деревенски. – И брата твоего отпоят. Ты молодец, что пришла. Ты очень храбрая девка, знаешь это?

– Знаю, – сказала Нюта.

Отец Никодим рассмеялся и встал, отряхивая колено.

– Идите к Аристарху. Я бы с вами пошёл, да у меня через час отпевание, старика Горшенина. Лука, если он вас развернёт, приходи ко мне. Вместе пойдём. Он меня боится немножко, я ему в позапрошлом году крыльцо в управе чинил и сказал, что если он ещё раз будет при мне на сторожа кричать, я ему это крыльцо обратно разберу.

– Он не развернёт, – сказал Лука, сам не очень в это веря.

– Развернёт, – спокойно сказал отец Никодим. – Аристарх Пальчиков хороший человек, только напуганный. А напуганные люди всего нового боятся вдвойне. Ты с ним не спорь. Ты его просто не отпускай.

Он вернулся к своей доске. Нюта оглянулась на него несколько раз, пока они шли через площадь.

– Он добрый, – сказала она. – Он поверил.

– Он всем верит, – сказал Лука. – Это у него работа такая. Он и мне верит, когда я говорю, что у меня всё хорошо.

– Нет, – сказала Нюта, подумав. – Это у него лицо такое. У мамки такое лицо было, когда Стёпка родился.

Матрёна Ивановна видела их из окна своей чайной и потом всем рассказывала, что в тот день Лука Сеянов впервые с апреля вышел из пекарни не по делу. Она ошибалась, это было как раз по делу. Но Лука не стал её поправлять.

Глава 4. Городской голова

Ратуша в Медунице была единственным в городе зданием в три этажа, и Аристарх Филимонович Пальчиков занимал весь второй. На первом сидели писари, сторож и почтовая контора. На третьем хранились архивы, старые знамёна, сломанная пожарная помпа и, по слухам, чучело медведя, которое прежний голова получил в подарок от губернатора и не знал, куда деть. А второй этаж был царством Пальчикова: три комнаты с высокими окнами, ковёр, портрет губернатора над столом, шкафы с папками до потолка и запах сургуча, табака и мятных леденцов, которые голова сосал от нервов.

Сторож внизу, старый солдат Игнатьич, долго не хотел их пускать.

– Приёмный день в понедельник, – сказал он, не поднимаясь со скамьи. – Сегодня среда.

– У нас дело, – сказал Лука.

– У всех дело. В понедельник.

– Дело с севера, – сказала Нюта. – Там люди замерзают.

Игнатьич посмотрел на неё. Потом на лыжи, которые Лука, сам не зная зачем, прихватил с собой. Потом снова на неё. Он был старый солдат, он воевал на северной границе тридцать лет назад и знал, что такое обмороженное лицо.

– Посиди, – сказал он и пошёл наверх, кряхтя на каждой ступеньке.

Его не было долго. Нюта сидела на скамье, болтала ногами в бабушкиных носках и разглядывала потолок, расписанный когда-то какими-то херувимами, давно облупившимися. Лука стоял. Он чувствовал себя здесь, как всегда в казённых местах, огромным, неловким и лишним. Руки девать было некуда. Он сунул их в карманы тулупа и нащупал там бумажку. Достал. Это была записка Матрёны Ивановны, оставленная утром на прилавке: «Лукаша, не забудь, у Пелагеи именины, отнеси ей пряник». Пряник он забыл.

Наверху хлопнула дверь, и по лестнице скатился голос:

– Пусть поднимутся! Только быстро! У меня через полчаса смета!

Пальчиков встретил их стоя. Он был невысокий, плотный, с круглым розовым лицом, которое обрамляли густые рыжеватые бакенбарды, поседевшие к ушам. Сюртук на нём был хороший, но сидел так, будто его хозяин похудел за последний год и не успел перешить. На столе перед ним лежали стопки бумаг, ровные, как кирпичи, и среди них, в серебряной рамке, портрет молодой женщины в светлом платье.

– Сеянов, – сказал Пальчиков. – Вот уж кого не ждал. Что, с печью беда? Я же говорил, трубы чистить до Покрова, все в городе знают, был приказ номер четыре.

– С печью всё хорошо, – сказал Лука. – Мы по другому делу.

– По какому?

Лука посмотрел на Нюту. Нюта посмотрела на Пальчикова. Пальчиков посмотрел на часы.

– Ну? – сказал он.

И Нюта рассказала. В третий раз за этот день. Лука заметил, что с каждым разом она рассказывает всё короче и всё твёрже, как будто отполировывает свой рассказ, как камешек, чтобы его было легче бросить. Шестнадцатое августа. Иней на полу. Рожь белая. Корова не мычит. Снег по пояс. Девять человек. Стёпка босиком на снегу. Она не плакала. Она говорила ровно, глядя Пальчикову прямо в бакенбарды.

Пальчиков слушал, сначала стоя, потом сел. Сосал леденец. Один раз потянулся к перу, будто хотел записать, но передумал. Когда Нюта замолчала, он долго смотрел в окно, на площадь, где ветер гонял по булыжнику сухие листья.

– Девочка, – сказал он наконец мягко, почти ласково. – Ты очень устала. Ты долго шла. Я верю, что у вас там был ранний мороз. Северные хутора, они ведь у самой гряды, там всякое бывает. Бывает, в июне снег выпадает, бывает, в августе заморозок. Я в губернских отчётах читал, такое случается.

– Он не растаял, – сказала Нюта.

– Ну, может, не сразу растаял. А потом осень. Осенью и должно холодать.

– Он с августа не растаял.

– Девочка, – повторил Пальчиков, и голос у него стал ещё мягче, а лицо ещё розовее. – Посмотри в окно. Ноябрь. Снега нет. До Ольхов твоих, если я правильно помню карту, вёрст сто двадцать. Не может быть так, чтоб у вас с августа по пояс, а у нас и не выпал. Погода, она же не стенкой стоит. Она общая.

– Она стоит стенкой, – сказала Нюта. – Я шла. Я видела. Там, где Ржавый бор кончается, там как ножом. С одной стороны снег, с другой трава.

Пальчиков вздохнул. Посмотрел на Луку. Во взгляде было что-то просящее: ну хоть ты, взрослый человек, скажи ей.

– Она не врёт, – сказал Лука.

– Я не говорю, что врёт. Я говорю, что ей… показалось. Устала, испугалась, у детей фантазия.