Ледяной архив

– Только у него, – сказала она.

– Ринат, тепловизор, – сказала Лидия.

Ринат включил прибор. Экранчик засветился зелёным, отбросил на его лицо мертвенный отблеск. Он поднял тепловизор к стене, повёл.

– Ну? – не выдержала Лидия.

– Минус двадцать четыре, – сказал Ринат. – Минус двадцать четыре. Минус двадцать три. Минус двадцать четыре. – Он вёл прибор вдоль стены, от середины к краю. – Минус двадцать два. Минус девятнадцать...

Он замолчал. Опустил тепловизор.

– Что? – спросила Дарина.

– Минус два, – сказал Ринат. – Он минус два. Внутри льда. Двадцать градусов теплее, чем всё вокруг.

– Лёд при минус двух – уже почти вода, – сказала Дарина. – Он должен был подтаять вокруг него.

– Он и подтаял, – сказала Лидия. – Смотрите. Включите свет.

Включили. Лидия показала лупой на лёд вокруг фигуры молодого мужчины. Там, совсем близко к телу, на сантиметр-два, лёд был другой – не идеально прозрачный, а чуть мутный, с мелкими пузырьками, как будто его недавно растопили и он замёрз снова. Тонкая оболочка, кокон.

– Костюм греет, – сказала Лидия. – Едва-едва. Ровно настолько, чтобы не замёрзнуть совсем. Это... я читала про такое. Не про костюмы. Про лягушек.

– Про лягушек?

– Есть лягушки, которые зимуют замёрзшими. Сердце останавливается, дыхание останавливается, в теле лёд. А весной они оттаивают – и прыгают. Потому что у них в крови вещество, которое не даёт льду рвать клетки. И они замерзают не до конца. На грани. – Она обернулась к Дарине, и глаза у неё в свете фонаря были огромные. – Он на грани. Его держат на грани девять тысяч лет. Его не заморозили. Его законсервировали.

– Он живой? – спросил Ринат шёпотом.

– Я не знаю, – сказала Лидия. – Я не знаю, что такое «живой», когда речь о девяти тысячах лет. Но он не мёртвый. Это точно.

Дарина стояла и смотрела на молодое лицо за стеной. На сведённые брови. На руку, упёртую в лёд изнутри.

Он хотел выйти, подумала она. Он знал, что его будут искать. Он ждал.

– А остальные? – спросила она.

– Остальные – нет, – сказала Лидия, и голос её дрогнул впервые. – У остальных жилы погасли. Не знаю, когда. Может, сто лет назад. Может, тысячу. Может, сразу. Они мёртвые. Они просто очень хорошо сохранились.

Ринат прошёл с тепловизором вдоль всего ряда, медленно, туда и обратно. У всех остальных – минус двадцать четыре. Ровно как лёд.

Потом они фотографировали. Ринат мерил. Дарина описывала – вслух, в рацию, Арсению наверх, а тот записывал. Каждую фигуру по очереди. Рост, примерный возраст, положение тела, одежда, что видно на нашивках. На нашивках было видно разное: у одних, кроме знака станции и надписей «Перекат» и «2068», была ещё строчка – фамилия, мелкими буквами. Дарина прочитала три: «Сагитов Д.», «Чекмарёва О.», «Ильин Н.» У молодого – не прочитать, слишком близко к краю, слишком мутный кокон. У седой женщины нашивка была развёрнута боком, и надпись на ней уходила в тень.

Табличку они снова осмотрели в самом конце, когда уже собирались подниматься. Ринат догадался направить на неё тепло от своей горелки – не близко, издали, чтобы только чуть подтопить мутную корку у края. Лёд потёк, стал прозрачнее. Нижняя строчка, мелкая, проступила.

Это была подпись. Всего три буквы, с точками, выбитые так же глубоко, как и всё остальное:

«Д. А. В.»

Дарина стояла и смотрела на них. Ринат что-то говорил – она не слышала. Лидия тронула её за локоть – она не почувствовала.

Д. А. В.

Дарина Андреевна Вербицкая.

Или кто угодно. Дмитрий Алексеевич Воронов. Дина Аркадьевна Волкова. Мало ли. Тысячи людей. Миллионы.

– Дарина, – сказала Лидия громко, прямо ей в ухо. – Пошли. Хватит.

Она пошла.

В люльке, на подъёме, Лидия держала её за руку. Просто держала, молча, сухой холодной ладонью в перчатке. Ринат смотрел в стену трещины и шевелил губами, как будто считал слои.

На двухстах метрах Лидия вдруг сказала:

– Он не продержится.

– Кто?

– Молодой. Жилы слабые. Свет мигает неровно. Я не знаю, сколько им осталось, но если бы это был мой пациент на мониторе, я бы сказала – часы. Может, дни. Не недели.

– И что?

– Его надо вынимать, – сказала Лидия. – Сейчас. Пока ещё есть кого вынимать.

– Комиссия... – начал Ринат.

– Комиссия, – сказала Лидия, – это люди, которые приедут через неделю и будут три дня спорить, как оформить протокол. А он умрёт через три дня. Я врач. Мне плевать на протокол. Мне не плевать, когда человек умирает у меня на глазах, а я стою и смотрю.

– Девять тысяч лет он как-то продержался, – сказал Ринат.

– Девять тысяч лет он ждал, – сказала Лидия. – А теперь дождался. И силы кончаются. Так бывает с людьми, Ринат. Дотянут до вертолёта – и умирают на носилках. Потому что уже можно.

Люлька вышла на свет.

Наверху их ждали все – даже Мартын приехал, на снегоходе Прохора, с термосом. Арсений бросился к краю, помогать. Кныш стоял у лебёдки, как всегда. Прохор – чуть в стороне.

– Ну? – спросил он.

Лидия вылезла из люльки, сделала два шага, сняла маску. Лицо у неё было белое, с красными пятнами от мороза.

– Прохор Ильич, – сказала она. – Там живой. Один. С краю. Если мы его не вытащим в ближайшие сутки-двое, он умрёт. Я отвечаю.

Прохор смотрел на неё долго.

– Вытащить – это бурить, – сказал Кныш от лебёдки. Голос у него был хриплый. – Это резать лёд. Это нарушение предписания.

– Это спасение человека, – сказала Лидия.

– Человека? – Кныш шагнул вперёд. – Ты уверена, что это человек?

– Да, – сказала Лидия. – Абсолютно.

– А я – нет.

– Тогда иди и посмотри сам.

Кныш не ответил. Отвернулся. Пошёл к лебёдке, начал сматывать страховочный трос – резко, быстро, рывками.

Прохор посмотрел на Дарину.

– Подпись на табличке прочитали, – сказала Дарина. Голос её был ровный, чужой. – Три буквы. «Д. А. В.»

Прохор молчал.

Мартын подошёл, налил из термоса чаю, сунул кружку Дарине в руки. Она взяла. Чай был горячий, сладкий, с чабрецом. Руки у неё дрожали так, что половина пролилась на снег и прожгла в нём тёмные дырочки.

– Подпись нашлась, – сказал Мартын тихо, только ей. – Я же говорил.

– Говорили.

– Теперь ответ ищи.

Прохор стоял над трещиной и смотрел в неё. Ветер шевелил его седой ёжик. Солнце висело низко, красное, и тень Прохора, длинная, синяя, падала прямо в трещину и уходила туда, вниз, в темноту.

– Завтра, – сказал он наконец. – Всё решим завтра. Едем вниз.

Никто не двинулся.

– Едем вниз, – повторил он громче.

И они поехали.

Ночью Дарина опять не спала. Около двух она вышла в коридор налить воды и увидела, что дверь в ангар приоткрыта и оттуда тянет холодом. В ангаре кто-то был. Она слышала голос – низкий, приглушённый, с долгими паузами, как бывает, когда человек говорит по телефону и слушает ответ.

Она подошла ближе, ступая по линолеуму в шерстяных носках, бесшумно. Заглянула в щель.

В глубине ангара, у вездехода, в тусклом свете переноски стоял Кныш. Спиной к ней. В руке у него была толстая чёрная трубка спутникового телефона с короткой антенной – не станционного, станционный висел у Рината в закутке и был жёлтый. Этот был другой. Свой.

– ...нет, – говорил Кныш тихо. – Нет. Один. С краю. Врач говорит, живой... Не знаю. Завтра решат. Начальник пока не решил... Да. Понял. Да.

Пауза.

– А дочь? – сказал Кныш совсем другим голосом, глухим, будто через силу. – Вы обещали... Да. Понял. Я понял.

Он опустил трубку. Постоял. Потом медленно сложил антенну и сунул телефон во внутренний карман комбинезона, висевшего на крюке у вездехода.

Дарина отступила от двери. Вернулась к себе тем же бесшумным шагом, легла и уставилась в потолок.

Может, он звонил дочери, подумала она. Может, в Мурманск, бывшей жене, или кредиторам, или кому угодно. У каждого здесь своя жизнь, свои долги, свои ночные звонки. Это не её дело.

«Врач говорит, живой». Кому, в Мурманске, нужно знать, что говорит врач?

За стеной ровно гудел генератор. В окне, за двойным стеклом, стояли серые весенние сумерки – ночи здесь уже почти не было, только долгий полусвет, в котором всё казалось ненастоящим, как на старой выцветшей фотографии. Она пролежала до утра, глядя в потолок, и решила пока никому не говорить. Ни Прохору, ни Лидии. Сначала надо было понять. Сначала надо было вытащить живого.

Она ещё не знала, что эта ночь будет стоить им трёх дней.

Глава 6. Вырезать

– Голосовать не будем, – сказал Прохор утром. – Это не собрание жильцов. Решаю я.

Он стоял у торца стола, опершись на него обеими руками, и все сидели перед ним, как школьники. Даже Мартын вышел из-за стойки и сел на край лавки, сложив на коленях огромные синие руки.

– Но сначала хочу услышать. Каждого. Коротко. Лидия.

– Вынимать, – сказала Лидия. – Сегодня. Я всё сказала вчера.

– Ринат.

– Вынимать. – Ринат пожал плечами. – Я не врач, но я видел, как эти жилы мигают. Это как аккумулятор на морозе. Сначала мигает, потом гаснет. Я бы вынимал.

– Арсений.

– Вынимать! – Арсений почти подпрыгнул. – Конечно, вынимать! Это же...

– Коротко.

– Вынимать.

– Мартын.

Мартын помолчал.

– Живого во льду не оставляют, – сказал он. – Мёртвых – можно. Живого – грех.

– Аким.

Кныш сидел, глядя в стол. Под глазами у него были тёмные круги – Дарина знала почему, но промолчала.

– Нет, – сказал он.

– Почему?

– Потому что приказ. Потому что мы не знаем, что это. Потому что если мы его вынем и он умрёт у нас на руках – отвечать будем мы. А если вынем и он не умрёт – тоже отвечать будем мы. Потому что комиссия приедет и спросит, кто разрешил. И вы скажете – я. А я, Прохор Ильич, человек маленький, у меня дочь, мне в тюрьму нельзя.

– Тебе никто не говорит – в тюрьму.

– Это сейчас никто не говорит.

Прохор посмотрел на него долго.

– Дарина.

Дарина подняла голову.

– Вынимать, – сказала она. – И ещё. Если кто-то будет отвечать – это буду я. Я нашла нитку. Я настояла на спуске. Я напишу, что это было моё решение. Мне не жалко.

– Это не твоё решение, – сказал Прохор. – Это моё. Вынимаем.

Он выпрямился.

– Аким. Можешь отказаться. Я пойму. Тогда за лебёдку встанет Ринат.

– Ринат с лебёдкой не справится, – сказал Кныш. – Это не снегоход. Там с грузом на четырёхстах метрах надо чувствовать. Угробите и его, и себя.

– Тогда что?

Кныш долго молчал. Потом поднял глаза – светлые, почти белые, усталые.

– Я встану, – сказал он. – Только пусть будет записано, что я был против.

– Будет записано.

– И ещё. Лёд резать надо горячей водой. Пилой там не возьмёшь, долго, и трясёт. А горячая вода – мягко. У меня есть термобур, для оттайки скважин. Шланг на шестьсот метров. Котёл на санях. Это часов пять поставить. И часов десять резать. Если повезёт.

– Пятнадцать часов, – сказала Лидия. – Он продержится пятнадцать часов?

– Не знаю, – сказал Кныш. – Это у тебя спрашивать надо.

– Продержится, – сказала Лидия. Но по лицу её было видно, что она не знает.

Поднимались на купол караваном – все три снегохода и вездеход, который Ринат с утра прогрел и завёл, ругаясь на солярку. На санях за вездеходом ехал котёл термобура – большой, ржавый, похожий на паровозную топку, – с баками воды, с горелкой, с насосом. Бухта шланга, толстого, красного, в оплётке, лежала отдельно, на вторых санях, и весила, по словам Кныша, как хорошая корова.

Мартын остался на станции – у связи. Это был первый раз, когда он садился за рацию, и Ринат перед отъездом минут двадцать показывал ему, какую кнопку нажимать, а какую не трогать ни за что на свете.

– Если придёт что-нибудь с материка, – сказал Прохор Мартыну, – не отвечай. Скажи – начальник на объекте, будет вечером.

– А если спросят, на каком объекте?

– Скажи – на метеоплощадке. Ветер мерит.

– Врать, значит.

– Не врать. Ветер я тоже мерю.

Мартын хмыкнул, но кивнул.

На куполе было ясно и морозно, минус двадцать девять. Солнце висело выше, чем вчера, и снег сиял так, что без очков нельзя было открыть глаз. Трещина за ночь не изменилась – те же острые голубые края, та же чернота внизу, тот же тихий гул из глубины, который теперь, казалось, слышали все, даже Кныш, хотя он и не признавался.

Котёл поставили в десяти метрах от края. Ринат с Кнышем возились с ним два часа: разжигали горелку, проверяли насос, грели воду. Вода в баках была с вечера, но за ночь покрылась ледяной коркой, её пришлось колоть ломом и топить. Потом Кныш долго, придирчиво разматывал шланг, проверяя каждое соединение, каждую муфту. На конце шланга был наконечник – длинная латунная трубка с соплом, похожая на копьё.

– Вода пойдёт под давлением, – объяснял он Дарине. – Девяносто градусов на выходе. Пока дойдёт до низа – остынет до семидесяти. Этого хватит. Ведёшь копьём вдоль, как ножом, и лёд тает. Медленно. Сантиметр за минуту, если хорошо. Чем ближе к нему – тем медленнее. Близко к телу горячим нельзя, сваришь.

– Как близко?

– Это Лидия скажет.

– Пятнадцать сантиметров, – сказала Лидия. – Не ближе. Кокон вокруг него – сантиметра два. Потом ещё десять льда для запаса. Дальше – ничего. Ничего горячего.

– Тогда у нас блок будет... – Кныш прикинул, шевеля губами, – метр восемьдесят пять на восемьдесят на шестьдесят. Почти тонна. Лебёдка тонну возьмёт, но впритык. И трос. Если трос лопнет на четырёхстах метрах – там ничего не останется, ни его, ни того, кто внизу.

– Внизу никого не будет, когда поднимаем, – сказал Прохор.

– Кто-то должен будет крепить.

– Кто крепит – поднимается первым. Потом поднимаем блок.

– Тогда долго.

– Тогда долго, – согласился Прохор.

Вниз спустились Дарина и Кныш. Это решилось само собой: Кныш – потому что копьё должен вести тот, кто умеет, а Дарина – потому что она знала лёд, видела его слои и могла сказать, где он крепкий, а где нет. Лидия хотела спуститься с ними, но Прохор не пустил: «Ты нам наверху нужна, когда поднимем. Если там тебя завалит – кто его будет лечить?» Арсений хотел спуститься – его тоже не пустили. Он остался у радара, следить, не идут ли во льду новые трещины.

Люлька пошла вниз, за ней – красный шланг, медленно сползая с бухты, как бесконечная змея.

Внизу было всё так же – холод, гул, чернота. Кныш выбрался из люльки, огляделся, посветил фонарём по стенам, по своду. Долго молчал. Потом сказал:

– Ну.

И больше ничего.

Они подошли к стене. Кныш встал перед молодым мужчиной – прямо перед ним, лицом к лицу, через два метра льда – и смотрел на него долго, минуты две. Дарина ждала. Она видела, как ходят желваки у Кныша на щеках.

– Совсем пацан, – сказал он наконец. – Моложе моей Алёнки ненамного.

– Ей сколько?

– Двадцать два.

– Этому – лет двадцать семь.

– Всё равно пацан.

Он отошёл, взял копьё, проверил наконечник. Сказал в рацию:

– Давай воду.

Наверху Ринат открыл кран. Шланг дрогнул, напрягся, зашипел. Из сопла сначала пошёл пар, потом струя – тонкая, злая, курящаяся. Там, где она касалась пола, лёд шипел, проседал, исходил белым облаком.

Кныш начал резать.

Он работал медленно, без суеты, как будто это была обычная скважина, обычный день. Вёл копьё по льду, на расстоянии ладони от поверхности, и лёд таял перед ним, расступался узкой щелью. Пар валил клубами, оседал инеем на их одежде, на ресницах, на стенах. Вода стекала вниз, к полу, и там, в выемке, собиралась в лужу, которая тут же начинала замерзать по краям. Дарина отводила её – выдалбливала ледорубом канавку, по которой вода уходила к южной стене зала.

Через час щель ушла в стену на метр. Через два – на полтора. Через три Кныш сказал:

– Стоп. Тут другой лёд.

Дарина посветила. Щель упёрлась в стену прозрачного льда – той самой, идеально чистой, без единого пузырька, – и здесь вода таяла его медленнее, гораздо медленнее, как будто это был не лёд, а стекло.

– Плотный, – сказал Кныш. – Как камень.

– Это не природный лёд, – сказала Дарина. – Природный так не замерзает. Его сделали.

– Кто?

– Те, кто это строил.

Кныш посмотрел на неё через пар, но ничего не сказал. Только сильнее прибавил воды.

Шли часы. Дарина потеряла им счёт. Она отводила воду, светила, держала шланг, когда Кныш уставал и менял руку, подавала ему чай из термоса, который им спустили отдельно в мешке. Каждые двадцать минут докладывала наверх: глубина реза, расстояние до тела, состояние жил.

Жилы светились. Дарина выключала фонарь каждые полчаса и смотрела на них. Голубые нити на костюме, пульсирующие, тонкие. Они светились – но с каждым разом, ей казалось, всё тусклее. Или ей казалось? Она не могла сказать наверняка. Она сказала Лидии, и Лидия ответила сухо:

– Быстрее нельзя?

– Нельзя, – сказал Кныш в рацию сам, не дожидаясь Дарины. – Быстрее – сварю.

К вечеру – по часам, потому что здесь, внизу, не было никакого вечера, – они вырезали в стене нишу. Она шла сверху, сбоку и снизу, три стороны, и только сзади блок ещё держался, сросшийся со стеной. В нише стоял он – молодой мужчина с вытянутой рукой, в коконе мутного льда, в толще ещё десяти-пятнадцати сантиметров прозрачного.

– Задник, – сказал Кныш, вытирая лицо рукавом. Лицо у него было багровое от пара и мокрое. – Задник самый трудный. Сзади не подлезешь. Надо снизу и сверху, навстречу, и чтобы сошлось.

– А если не сойдётся?

– Тогда он упадёт. Вперёд. На нас.

– Тонна?

– Тонна.

Дарина отошла от ниши и посмотрела вверх, туда, где в своде черной щелью темнела трещина. Наверху сейчас были люди, которые ждали. Наверху было солнце. А здесь – лёд, пар, гул и двое смертельно уставших людей перед тонной льда, внутри которой, может быть, ещё жил человек.

Двенадцать лет назад она уже так стояла – перед стеной льда, за которой был человек. Только тогда она не могла ничего сделать.

– Давай я, – сказала она.

– Что?

– Давай я буду держать копьё. Ты устал. У тебя руки трясутся.

Кныш посмотрел на свои руки. Они правда тряслись – мелко, от усталости и от холода, от многих часов с тяжёлым дрожащим шлангом.

– Ты не умеешь.

– Ты мне скажешь.

Он долго молчал. Потом протянул ей копьё.

– Держи ровно. Не дави. Вода сама работает. Ты только веди. Как пером. Чувствуешь, где мягко, – туда. Где твёрдо – жди.

Она взяла. Копьё было тяжёлое, горячее даже сквозь перчатку, и билось в руках, как живое. Струя шипела. Пар бил в лицо.

Она вела копьё снизу, от пола, по задней стороне блока, а Кныш стоял рядом, положив руку ей на плечо, и говорил: «Ровнее. Ещё. Стой. Жди. Теперь веди». Его голос был спокойный, тихий, почти ласковый, как у отца, который учит дочь кататься на велосипеде. Дарина не ожидала от него такого голоса.

Через час он забрал копьё и повёл сверху, навстречу. Ещё через сорок минут вода прорвалась насквозь – струя ударила из щели внизу, там, где резала Дарина.

– Сошлось, – сказал Кныш. И сел на лёд.

Блок стоял в нише. Свободный. Держался только на собственном весе и на тонком ледяном ребре у основания, которое Кныш оставил специально, чтобы блок не завалился раньше времени.

– Теперь крепить, – сказал Кныш, не вставая. – Стропы. Под низ, крест-накрест, и через верх. И распорки, чтоб не раздавить. Я покажу.

Крепили ещё два часа. Наверху Ринат и Прохор подали вниз стропы, деревянные щиты, войлок – чтобы обернуть блок, чтобы трос не резал лёд. Кныш руководил, Дарина делала. Когда всё было готово, блок стоял в нише, укутанный, как огромная кукла, в сетке строп, и верхняя петля была зацеплена за крюк основного троса.

– Теперь – наверх, – сказал Кныш. – Ты первая.

– А ты?

– А я внизу. Если ребро не отломится само – надо будет подрубить. Без меня не отломится.

– Аким, это опасно.

– Это всё опасно. – Он махнул рукой. – Иди, говорю.

Дарина поднялась в люльке одна. Это было долго – двадцать пять минут вверх, одна, в темноте, мимо перемешанных слоёв, и всю дорогу она думала о Кныше внизу, о ночном звонке, о его словах «вы обещали», о его руке на её плече.

Наверху была ночь – бледная, серая весенняя ночь, когда солнце уходило за горизонт ненадолго и неглубоко. Лидия обняла её и тут же, не отпуская, спросила:

– Жилы?

– Светятся. Слабо.

– Насколько слабо?

– Не знаю, Лидия Марковна. Слабо.

Люльку опустили обратно, за Кнышем. Потом – долгие минуты тишины. Рация трещала. Кныш внизу что-то делал, дышал тяжело, ругался. Потом раздался треск – звонкий, громкий, слышный даже здесь, наверху, через четыреста метров льда, – и голос Кныша:

– Отломилось. Пошёл. Тяните. Медленно, Ринат, медленно, родной. Как ребёнка.

Ринат включил лебёдку. Трос дрогнул, напрягся, загудел. Лебёдка взвыла – не так, как с керном, а тяжело, натужно, на пределе. Цифры на табло поползли вниз, очень медленно.

– Четыреста двадцать... четыреста девятнадцать...

– Висит, – сказал Кныш снизу. – Висит, не крутится. Пошёл в трещину. Всё, я его больше не вижу.

– Поднимайся сам, – сказал Прохор.

– Нельзя. Люлька и блок на одном тросе не пойдут. Сначала его. Потом меня.

– Аким...

– Тяните, говорю.

Блок поднимали два часа. Два часа никто не сказал ни слова, кроме Рината, который называл цифры. Все стояли у края трещины и смотрели вниз, в темноту, откуда медленно, сантиметр за сантиметром, поднималось что-то, чего никто не мог видеть. Лебёдка ревела. Трос звенел. Один раз блок задел стену – трещина отозвалась гулом, и сверху посыпалась ледяная пыль. Ринат остановил лебёдку. Прохор сказал: «Дальше». Ринат включил снова.

Дарина стояла и думала: если трос сейчас лопнет, внизу Кныш. Тонна льда упадёт прямо на него.

Трос не лопнул.

Блок вышел из трещины в пять утра – огромный, укутанный в войлок, в паутине строп, с которого стекала и тут же замерзала вода. Его вытянули на край, опустили на сани, подложив щиты. Лидия бросилась к нему, рванула войлок, прижалась лицом ко льду.

– Свет! – крикнула она. – Выключите все фонари! И фары!

Выключили. Серый рассвет. Белый лёд. И внутри льда, в глубине, едва-едва различимые в полусвете, бледно-голубые нити на тёмном костюме. Мигающие. Раз. Пауза. Раз. Длинная пауза. Раз.

– Живой, – сказала Лидия. – Ещё живой. Быстрее. Вниз. В медблок.

– А Аким? – спросила Дарина.

Все обернулись к трещине.

Люльку подняли через полчаса. Кныш сидел в ней, привалившись к раме, мокрый, обледеневший, с белым от инея лицом, и спал. Просто спал. Его пришлось будить, вынимать, как ребёнка, и он ничего не понимал, только бормотал что-то про Алёнку и про ребро.

Прохор сам снял с него обледеневшую куртку, надел свою, сухую, и долго держал руку у него на плече.

– Спасибо, Аким, – сказал он.

Кныш открыл глаза, посмотрел на него мутно.

– Записали? – спросил он. – Что я был против?

– Записали, – сказал Прохор.

– Хорошо, – сказал Кныш и снова закрыл глаза.

Вниз ехали медленно, как похоронная процессия. Вездеход тянул сани с блоком на самой малой скорости, Ринат вёл его, не отрывая глаз от застругов, объезжая каждый бугор. Лидия сидела на санях рядом с блоком, обхватив его рукой поверх войлока, и каждые пять минут приподнимала край, заглядывала внутрь, в синеву, и шевелила губами – считала. Дарина ехала на снегоходе сзади и видела её спину, сгорбленную, маленькую, в огромной куртке.

Мартын встретил их у ангара. Он не спал всю ночь – это было видно по лицу, – и в руках у него было ведро с горячей водой, от которого шёл пар.

– Это зачем? – спросил Арсений.

– Не знаю, – сказал Мартын. – Подумал – пригодится.

В медблоке Лидия уже распорядилась ещё с вечера, по рации: койку отодвинули к стене, на её место поставили большую жестяную ванну, в которой Мартын обычно солил рыбу, когда рыба была, – вымытую, выскобленную, застеленную простынёй. Батареи выкрутили на минимум. Окно открыли настежь.

Блок вносили вшестером, на щитах, на руках, через двери ангара, по переходу, и в самом узком месте, у раздевалки, он застрял, и пришлось снимать дверь с петель. Арсений придерживал угол и шептал: «Осторожно, осторожно», – так, будто внутри был не человек во льду, а хрустальная ваза.

Наконец блок встал в ванну. Лидия сорвала с него войлок.

В утреннем свете, в маленькой белой комнате с открытым окном, лёд был совсем другим, чем внизу. Он был прозрачный и светлый, и человек внутри казался ближе, совсем близко, почти на поверхности. Вытянутая рука. Сведённые брови. Светлые волосы.

– Все вон, – сказала Лидия. – Кроме Дарины. Мне нужен один помощник, а не толпа.

Они вышли. Последним, задержавшись в дверях, вышел Прохор. Он долго смотрел на лицо во льду, и на его собственном лице было что-то странное, чего Дарина раньше не видела. Как будто он пытался что-то вспомнить и не мог.