Ледяной архив

– А если не будет? – Прохор повернулся к ним. – Если я и дальше не позвоню? Если Глеб не женится? Если всё пойдёт не так? Он же говорит – что-то случилось, они пришли что-то исправить. Значит, будущее можно менять. А если менять можно, то можно и сломать. И не будет никакого Елисея. Никакого мальчика с моим подбородком.

Мартын выбил трубку о перила.

– Прохор Ильич, – сказал он. – Ты сейчас про что думаешь? Про то, чтобы не сломать, – или про то, чтобы позвонить?

Прохор долго смотрел на него.

– Не знаю, – сказал он.

– Вот и думай, – сказал Мартын и ушёл в дом.

Днём Елисей проснулся ещё дважды. Первый раз – ненадолго: попил бульону, который Мартын сварил специально, на курице из последних запасов, сказал «спасибо» и снова уснул. Второй раз – около четырёх. Этот раз был дольше.

Он был слабый, но говорил уже связно. Лидия разрешила зайти всем, по одному, на пять минут, – «чтобы он видел лица, ему это нужно, он должен понять, что не один». Они заходили. Ринат – смущённо, улыбаясь во все свои белые зубы, с гитарой, которую не решился достать из чехла. Арсений – взволнованно, с сотней вопросов, которые Лидия запретила задавать, и поэтому он стоял и молчал, и только глаза у него горели. Мартын – с бульоном. Кныш не пришёл.

– А где буровой? – спросил Елисей. – Кныш. Аким Степанович. Он здесь?

– Здесь, – сказала Дарина. – Спит. Он вас вырезал. Шестнадцать часов во льду стоял.

Елисей помолчал.

– Он вырезал, – сказал он задумчиво. – Это хорошо. Это... не так было.

– Что не так?

– В архиве. В архиве было... – Он поморщился, закрыл глаза. – Не помню. Было что-то про него. Важное. Забыл.

– Ничего, вспомните.

– Нет. – Он открыл глаза. – Не вспомню. Это не так работает. – Он с усилием приподнялся на подушке. Лидия хотела его уложить, но он отвёл её руку. – Дарина Андреевна, послушайте. У меня мало времени. Не в том смысле, что я умираю. Хотя, может, и в том. Переход – он не только тело ломает. Он память ест. Мы знали, что так будет. Сагитов считал – недели три, может, месяц, и я забуду всё, что было после две тысячи двадцать девятого. Всё, что я знаю про будущее. Оно уходит. Оно уже уходит. Я вот сейчас помнил, что было с Кнышем, – и уже нет. Как сон. Проснулся – и тает.

– Почему?

– Потому что этого ещё не было. – Он посмотрел на неё в упор. – Память о том, чего ещё не было, – она здесь не держится. Время её слизывает. Как волна песок.

Дарина почувствовала, как по спине прошёл холод.

– Тогда рассказывайте, – сказала она. – Сейчас. Пока помните.

– Не могу. Не всё. Я – разведчик. Я не руководитель. Я знаю мало. Всё главное – в пластинах.

– В каких пластинах?

– В архиве. – Он поднял руку – правую, ту, что всё ещё не до конца разгибалась, – и показал на свою грудь, на то место, где под больничной рубашкой, которую на него надела Лидия, должна была быть пластина костюма. – У каждого из нас – пластина. Вшита в костюм. Металл. Буквы выбиты. Мы не могли взять ничего, что работает от тока, – переход убивает всё, что работает от тока. Только металл. Только выбитые буквы. Как на табличке. У каждого своя часть. Вместе – всё. Хроника. Даты. Имена. Что будет. Как остановить.

– Остановить что?

Елисей посмотрел на неё – и не ответил. Глаза его вдруг стали пустыми, растерянными, как у человека, который вошёл в комнату и забыл зачем.

– Я не помню, – сказал он тихо. – Только что помнил. Оно было вот тут. – Он коснулся лба. – А теперь нет.

Лидия решительно встала.

– Всё, – сказала она. – Хватит. Спать.

– Нет, ещё...

– Спать, я сказала. Ты три часа как с того света. Завтра поговорите.

Он не стал спорить. Откинулся на подушку. Закрыл глаза. Но перед тем как уснуть, сказал ещё – тихо, уже в полусне, так, что Дарина едва разобрала:

– Мою пластину... найдите мою пластину. В костюме. Там первая часть. Там – когда они прилетят.

Дарина вышла в коридор – налить себе воды, умыться, просто постоять минуту вне этой белой комнаты, где воздух был густой от лекарств и чужого дыхания. Дверь в комнату Кныша была приоткрыта. Он не спал. Он сидел на койке, в свитере, свесив ноги, и смотрел в пол.

– Живой? – спросил он, не поднимая головы.

– Живой.

– Говорит?

– Говорит.

Кныш помолчал.

– Про меня спрашивал?

Дарина остановилась.

– Спрашивал. Сказал – вы его вырезали, и это хорошо. Сказал, что в архиве про вас было что-то важное. И что он забыл, что именно.

Кныш медленно поднял на неё глаза. Светлые, почти белые. В них было что-то, чего Дарина не могла прочитать, – то ли страх, то ли облегчение.

– Забыл, – повторил он.

– Говорит, память уходит. Всё, что про будущее.

– А что он знает про будущее?

– Не знаю, Аким. Он сам не знает. Говорит, всё записано в пластинах.

Кныш кивнул, как будто она подтвердила что-то, о чём он давно догадывался. Отвернулся к стене.

– Иди, – сказал он. – Устал я.

Дарина постояла ещё секунду – ей хотелось спросить про чёрный телефон, про ночной звонок, про «вы обещали». Но она не спросила. Она ещё не знала, как об этом спрашивать. И кого она боится больше – Кныша или ответа.

Она вернулась в медблок.

Костюм лежал в углу, на полу, на расстеленной простыне, – Лидия срезала его ночью ножницами, по швам, которых не было, прямо по ткани, потому что иначе снять его было невозможно. Он лежал серо-синей грудой, мокрой, тяжёлой, с погасшими нитями. Дарина подошла к нему, опустилась на колени.

Пластина была на месте. Плоская, металлическая, вшитая в грудь костюма изнутри, между двумя слоями ткани. Снаружи – тот круглый выступ-пуговица, теперь тёмный, мёртвый. Изнутри – гладкий серый металл.

Она нашарила край. Ткань вокруг была плотной, но поддалась ножницам Лидии.

Через пять минут у неё в руках лежала пластина. Тонкая, гибкая, серая, размером с тетрадный лист. Обе стороны её были покрыты мелкими буквами, выбитыми плотно, строка к строке, без полей, без отступов.

Первая строка, крупнее остальных, была выбита у верхнего края:

«Хроника. Часть первая. Апрель – декабрь 2029 года».

Дарина прочитала вторую строку. Потом третью. Потом поднялась и, не говоря ни слова, пошла звать Прохора.

Глава 9. Хроника

Читали ночью, в столовой, при свете одной лампы над столом, вчетвером: Прохор, Дарина, Арсений и Лидия, которая каждые десять минут уходила в медблок проверить Елисея и возвращалась. Остальных не звали. Не потому, что не доверяли, – Прохор сказал коротко: «Сначала сами. Потом решим, что говорить». Дарина подумала о Кныше и промолчала.

Пластина лежала на столе, на чистом полотенце. Под лампой её металл казался не серым, а почти серебряным, и буквы на нём отбрасывали крошечные тени. Буквы были мелкие, но чёткие, ровные, словно напечатанные на машинке, – только вдавленные в металл. Дарина взяла у Лидии лупу. Арсений положил рядом ноутбук, чтобы набирать текст, – «чтоб не потерять, вдруг металл окислится». Прохор сидел, положив обе руки на стол, и молчал.

– Читай, – сказал он.

Дарина начала.

«Хроника. Часть первая. Апрель – декабрь 2029 года.

Составлено экспедицией "Перекат" по документам Управления особых изысканий, рассекреченным в 2058 году, по воспоминаниям выживших и по личному архиву Вербицкой Д. А.

Девятого апреля 2029 года станция "Ледораздел" (начальник Рындин П. И.) сообщает в Арктический институт о находке синтетического волокна в керне скважины два на глубине 410 метров. Через два часа сообщение передано в Управление особых изысканий по обязательной линии. Одновременно сведения о находке поступают в Управление по второй линии».

Дарина остановилась.

– По второй линии, – повторил Арсений. – Это что значит?

– Читай дальше, – сказал Прохор.

«Десятого апреля в результате подвижки льда на куполе Тишина вскрывается трещина, ведущая в полость на глубине 420 метров. Персонал станции обнаруживает "Ледяной архив". В тот же день Управление направляет предписание о прекращении работ».

– Это всё правда, – прошептал Арсений, печатая. – Это всё было. Это прямо мы.

«Одиннадцатого – восемнадцатого апреля персонал станции выполняет предписание. Архив не вскрывается. Разведчик Рындин Е. Г. погибает во льду в ночь на пятнадцатое апреля, не дождавшись помощи».

Дарина замолчала. Тишина в столовой стала такой плотной, что было слышно, как гудит лампа над столом.

– Погибает, – сказала Лидия. – Но он не погиб. Он там, в медблоке. Спит. Я его только что слушала. Сердце работает как часы.

– Значит, уже не так, – сказал Прохор тихо. – Уже изменилось.

– Потому что мы его вырезали, – сказал Арсений. – Потому что мы не выполнили предписание. В той хронике мы выполнили. А здесь – нет.

– В той хронике, – повторила Лидия. – Господи. Мы уже говорим «в той хронике».

– Читай, – сказал Прохор.

«Девятнадцатого апреля на станцию прибывает группа Управления под командованием полковника Корсака В. С. В составе группы – вооружённое подразделение (капитан Остапчук), физик Фрейман А. М., технический персонал. Станция закрывается. Связь с внешним миром прекращается».

– Корсак, – сказал Прохор. – Корсак Вадим Сергеевич. Я про него слышал.

– Что слышали?

– Ничего хорошего. И ничего плохого. Он из тех, про кого слышишь – и потом стараешься не вспоминать.

«Двадцать второго апреля персонал станции вывозится на материк. Все дают подписку о неразглашении. Рындин П. И. уволен по состоянию здоровья. Вербицкая Д. А. отстранена от полевой работы на десять лет. Луговой А. В. отчислен из аспирантуры. Шабалина Л. М., Ахмеджанов Р. Р., Мокроусов М. Е. – переведены на другие станции. Кныш А. С. – получает вознаграждение».

– Вознаграждение, – повторила Лидия. – Это за что?

Дарина посмотрела на Прохора. Прохор смотрел на пластину.

– Дальше, – сказал он. Голос был совсем ровный.

«С мая по декабрь 2029 года Управление проводит вскрытие архива. Тела экспедиции "Перекат" извлечены, пластины архива изъяты. Содержание пластин засекречено. Пластины изучаются группой полковника Корсака. На основании сведений из пластин – прежде всего о расположении и свойствах ядра складки – Управление начинает подготовку к проекту "Складка". Предупреждения, содержащиеся в пластинах, признаны дезинформацией».

– Дезинформацией, – сказал Арсений. – Они прочитали предупреждение – и сочли его враньём. И сделали ровно то, от чего их предупреждали.

– Да, – сказала Дарина.

– Но так же нельзя. Это же... это глупо.

– Это не глупо, – сказал Прохор. – Это по-человечески. Тебе приносят письмо: не делай вот этого. А в письме – как это сделать. Подробно. С цифрами. Кто устоит?

Арсений замолчал.

«В августе 2030 года начинается бурение к ядру. В декабре 2030 года ядро извлечено. Начало проекта "Складка". Подробности – в частях второй – седьмой.

Примечание руководителя экспедиции. Части распределены по пластинам так, чтобы потеря любой одной не погубила всё. Но потеря трёх – погубит. Если вы читаете это, значит, нашли хотя бы одного из нас. Найдите остальных. Найдите меня. Моя часть – последняя. Д. А. В.»

На этом сторона кончалась. Дарина перевернула пластину. Обратная сторона была заполнена так же плотно, но это была не хроника, а что-то другое – список. Имена, даты, места. Мелко, столбиками.

– Это что? – спросил Арсений.

Дарина вгляделась. Первая строка: «Список лиц, связанных с проектом "Складка" (2029–2051)». Дальше шли фамилии. Некоторые она не знала. Некоторые – знала. Два замминистра. Директор института. Корсак В. С. – полковник, затем генерал, затем руководитель проекта. Фрейман А. М. – физик, затем ведущий теоретик, «покинула проект в 2034 году, арестована». Остапчук – «начальник охраны объекта».

И в самом низу – отдельной строкой, крупнее:

«Рындин П. И. – умер в 2047 году в Архангельске. Похоронен рядом с женой. Последние годы прожил с сыном Глебом и внуком Елисеем».

Прохор протянул руку и взял у неё лупу. Наклонился над пластиной. Читал долго – эту строчку, одну, раз за разом. Потом положил лупу. Выпрямился.

– Сорок седьмой, – сказал он. – Восемьдесят. Хороший возраст.

– Прохор Ильич...

– С сыном и внуком, – сказал он, как будто не слышал. – Значит, помиримся. Значит, всё-таки. – Он встал. – Пойду. Мне надо.

Он ушёл. Они слышали, как его шаги удаляются по коридору – не к его комнате, а в сторону закутка связи.

– Звонить пошёл, – сказала Лидия.

– Ночью? – удивился Арсений.

– А когда ещё? Днём он не решится.

Но Прохор не позвонил. Это Дарина узнала утром от Рината: тот проснулся от того, что в закутке горел свет, и увидел Прохора, который сидел перед жёлтой трубкой спутникового телефона и не снимал её. Просто сидел и смотрел. Полчаса. Потом выключил свет и ушёл.

Когда шаги Прохора стихли, Лидия взяла пластину – осторожно, за края, как берут рентгеновский снимок, – и поднесла к лампе. Перечитала строчку про переводы. Потом строчку про Кныша.

– «Получает вознаграждение», – сказала она. – Всех разогнали, а одному – вознаграждение. За что, интересно, Управление даёт вознаграждение буровому мастеру?

– За то, что хорошо бурил, – сказал Арсений неуверенно.

– Ты сам-то веришь?

Арсений не ответил. Он смотрел в экран ноутбука, где курсор мигал после слова «вознаграждение», и уши у него, и без того вечно красные, стали малиновыми.

– Аким же нас вытащил, – сказал он наконец. – Вчера. Шестнадцать часов. Он же чуть не умер там.

– Вытащил, – согласилась Лидия. – А в той хронике, где никто никого не вытаскивал, – получил вознаграждение. Одно другому не мешает. Люди, Арсений, бывают разные одновременно. Я двадцать пять лет в медицине, я видела, как пьяница выносит детей из горящего дома, а потом на тех же руках бьёт жену.

Она положила пластину на полотенце и посмотрела на Дарину.

– Ты что-то знаешь, – сказала она. Не спросила – сказала.

Дарина помедлила.

– Может быть. Я не уверена.

– Когда будешь уверена – будет поздно. Это я тебе как врач говорю. Все диагнозы ставят поздно, потому что ждут уверенности.

– Утром, – сказала Дарина. – Утром скажу Прохору. Сначала ему.

Лидия посмотрела на неё долгим взглядом, потом кивнула и ушла в медблок, к Елисею. Арсений сохранил файл, сделал копию на флешку, вторую – на старый телефон, третью – распечатал, и всё это молча, сосредоточенно, с таким видом, будто от этих копий зависела жизнь. Может быть, так оно и было.

Елисей проснулся в два часа ночи – с криком.

Дарина ещё не ушла из столовой: она сидела над пластиной, переписывая список от руки в дневник, на случай если ноутбук Арсения подведёт. Крик был короткий, хриплый, страшный – так кричат во сне, когда падают. Она бросилась в медблок. Лидия была уже там – она дремала на табурете у койки и вскочила первой.

Елисей сидел на койке, вцепившись руками в одеяло, мокрый от пота, с огромными глазами, и смотрел в стену.

– Всё хорошо, – говорила Лидия. – Всё хорошо. Ты здесь. Ты в тепле. Это был сон.

– Это был не сон, – сказал Елисей. Он дышал тяжело, с присвистом. – Это была память. Последняя. Она уходила. Я её держал, а она уходила. Как вода сквозь пальцы.

– Какая память?

Он посмотрел на неё, потом на Дарину. Глаза его медленно возвращались из того места, где он был.

– Осыпь, – сказал он.

Дарина села на край койки. Лидия хотела возразить, но Дарина посмотрела на неё, и Лидия промолчала.

– Расскажите, – сказала Дарина. – Пока помните.

Елисей долго молчал. Потом начал говорить – медленно, с трудом подбирая слова, как будто переводил с другого языка.

– Мне было десять лет. Пятьдесят первый год. Мы жили в Архангельске. Папа, мама, я. Дед... дед уже умер. Мы жили на Набережной, в старом доме, на четвёртом этаже. У меня была своя комната. Окно на Двину. – Он закрыл глаза. – Это было в октябре. Вечером. Я делал уроки. Мама на кухне. Папа ещё на работе. И вдруг – звук. Как будто где-то очень далеко лопнула струна. Огромная струна. На весь мир. И потом – тишина. Такая, что уши заложило.

Он открыл глаза.

– Я подошёл к окну. Река... Река была не та. Она текла. А потом встала. Вода встала. Не замёрзла – встала. Как на фотографии. Волны застыли. Чайка над водой застыла в воздухе, с раскрытыми крыльями. Висела. И я смотрел на неё и не понимал, почему она не падает.

Лидия медленно опустилась на табурет.

– А потом чайка вдруг начала стареть, – сказал Елисей. – Прямо в воздухе. Перья стали седые, потом выпали. Потом от неё остался скелет. Потом скелет рассыпался. А река всё стояла. Это заняло секунд десять. Я считал. Я почему-то считал.

– Господи, – прошептала Лидия.

– Мама закричала на кухне. Я побежал к ней. Она стояла у плиты, у неё в руках была кастрюля, и она смотрела на свои руки. На руках была... кожа была старая. Как у бабушки. Морщины, пятна. А лицо – ещё молодое. Только руки. Она стояла у окна, и руки были ближе к окну. – Он сглотнул. – Время. Оно рвалось. Неровно. Кусками. В одном месте – минута за год. В другом – год за минуту. Его нельзя было увидеть. Можно было только попасть.

– А папа? – спросила Дарина тихо.

– Папа пришёл через три часа. Пешком. Он был на работе, в порту. Порт попал. Он сказал – в порту за три часа прошло двадцать лет. Половина людей... Он сказал – они просто превратились в стариков и упали. А он стоял на краю, на границе, и успел отскочить. Он сказал – граница была как стекло. Её было видно. Воздух на ней дрожал.

Он замолчал. Медленно разжал пальцы, отпустил одеяло.

– Это называлось Осыпь, – сказал он. – Потому что время осыпалось. Как старая штукатурка. Кусками. От Таймыра до Кольского. Тысячи километров. Сорок дней. Потом остановилось. Но не до конца. Остались места, где оно до сих пор... неправильное. Туда нельзя ходить. Там люди стареют за час. Или наоборот – заходят и выходят через десять лет, а для них прошла минута. Это называли «пятна».

– Сколько погибло? – спросила Дарина.

– Не знаю. Никто не знает точно. Говорили – четыре миллиона. Говорили – шесть. Говорили – больше. – Он посмотрел на неё. – Корсак погиб. В первый же час. Он был там, у ядра, в центре. Говорили – от него остался только костюм. Пустой. С пылью внутри.

Тишина.

– И вы решили вернуться, – сказала Дарина.

– Не я. Вы. – Он слабо улыбнулся. – Вы решили. Вы двадцать лет считали. Вы и Ильин. Вы нашли, что край складки ещё жив. Что через него можно пройти. Назад. Далеко назад. На девять тысяч лет. И что если пройти – можно оставить письмо. В лёд. Чтобы нашли сейчас. Чтобы успели.

– Почему на девять тысяч лет? Почему не прямо сюда?

– Потому что сюда нельзя. Складка так устроена. Она не выпускает в близкое время. Только в далёкое. Как... как камень, брошенный в колодец, – он не может остановиться на середине, он летит до дна. Дно – девять тысяч лет назад. Там мы встали. Там лёд вырос вокруг нас. И ждали. Это вы придумали, – добавил он тихо. – Лёд как бутылка для письма. Вы говорили – самая надёжная почта на свете.

Арсений, который стоял в дверях – Дарина не заметила, когда он пришёл, – тихо выдохнул.

– Бутылка, – сказал он. – Я же говорил.

– Почему вы выжили, а другие нет? – спросила Лидия.

Елисей посмотрел на неё долго.

– Потому что мне отдали свои батареи, – сказал он. – Все. Каждый. У костюма есть запас – на сто лет, на тысячу. На девять тысяч – не хватает. Мы знали, что не хватит. Мы решили, что выживет один. Самый молодой. Разведчик. Чтобы было кому рассказать. Остальные отдали мне свой запас. Через провода. Когда мы стояли там, в последнюю минуту, перед тем как лёд... – Он вытянул правую руку вперёд, ладонью, как во льду. – Я держал руку вот так, потому что мы стояли в цепи. Рука к руке. Батарея к батарее. Ковш держала меня за эту руку. А потом лёд встал между нами, и её рука ушла. А моя осталась. Вот так.

Он опустил руку.

Лидия встала. Отвернулась к окну. Дарина видела, как вздрагивают её плечи. За окном стоял тот же серый полусвет, и где-то у ангара хлопал на ветру незакреплённый край брезента.

– Вы знаете, что у нас мало времени? – спросил Елисей.

– Девятнадцатое, – сказала Дарина. – Хроника говорит – Корсак прилетит девятнадцатого. Сегодня – уже четырнадцатое. Пять дней.

Елисей покачал головой.

– Хроника говорит – девятнадцатого. Хроника говорит – я умер пятнадцатого. Хроника уже врёт.

– То есть?

– То есть если одно изменилось – может измениться и другое. – Он помолчал. – В той хронике вы ничего не делали. Сидели и ждали. А тут вы спустились, вырезали меня, оживили. Это шум. Это следы. Кто-то мог заметить.

– Кто?

Елисей посмотрел на неё. Потом на дверь. Потом обратно на неё.

– «По второй линии», – сказал он. – Вы ведь прочитали. Это значит – у Управления здесь свой человек. Я не помню кто. Это было в другой пластине. Но кто-то здесь, на станции, звонит им. И если он звонил... то они уже знают. И прилетят раньше.

Дарина вспомнила ангар, переноску, чёрную трубку с короткой антенной.

«Врач говорит – живой».

– Я знаю, кто, – сказала она.

Лидия обернулась от окна. Арсений замер в дверях.

– Кто? – спросил Елисей.

Дарина открыла рот – и в этот момент где-то в глубине станции, в закутке связи, громко и тревожно запищал зуммер. Входящее сообщение.

Через минуту в медблок вошёл Ринат – заспанный, в трусах и свитере, с листом распечатки в руке.

– Опять они, – сказал он. – С того же номера. «Станция Ледораздел. Комиссия прибудет шестнадцатого апреля, ориентировочно в десять утра. Обеспечить площадку. Подтвердить получение».

– Шестнадцатого, – сказал Арсений. – Это послезавтра.

– Не девятнадцатого, – сказала Лидия.

Елисей лёг на подушку и закрыл глаза.

– Вот и всё, – сказал он. – Время пошло.

Глава 10. Два дня

Прохор не спал. Это было видно сразу, как только Дарина постучала и он открыл дверь – одетый, выбритый, с холодной кружкой чая в руке. Комната у него была такая же, как у всех, два на три, но в ней было пусто, как в казарме: застеленная по линейке койка, стол, на столе – ничего, кроме рабочего журнала и карандаша. На стене – карта острова. На полу у койки – старый фибровый чемодан с металлическими уголками.

– Заходи, – сказал он.

Дарина вошла. Он закрыл дверь.

– Я знаю, кто вторая линия, – сказала она без предисловий.

Прохор сел на койку. Кивнул на табурет. Она не села.

– Кныш, – сказал Прохор.

Дарина замерла.

– Вы знали?

– Догадался. Ночью. Когда прочитал про вознаграждение. – Он поставил кружку на стол. – А ты откуда?

Она рассказала. Ангар, переноска, чёрный телефон с короткой антенной. «Врач говорит – живой». «А дочь? Вы обещали».

Прохор слушал не перебивая. Когда она закончила, он долго смотрел в стену, на карту.

– Одиннадцатого, – сказал он. – Почему не сказала сразу?

– Не была уверена.

– А теперь уверена?

– Теперь – да.

Прохор помолчал.

– Девять лет я его знаю, – сказал он. – Три сезона вместе. На Земле Франца-Иосифа, на Новой Земле, здесь. Он мне жизнь спас однажды – я в полынью провалился, он меня вытащил за капюшон. Я ему верю, как себе.

– Я знаю.

– Нет, не знаешь. – Прохор сказал это не резко, устало. – Ты не знаешь, что такое девять лет на станции с одним человеком. Это больше, чем жена. Жену видишь вечером. А его – всегда.