Ледяной архив

Егор Ралович

Ледяной архив

Глава 1. Нитка

Керн пошёл тяжело, и Дарина Вербицкая поняла это раньше, чем Аким Кныш выругался.

Лебёдка в буровом шатре не взвыла, не дёрнулась – она просто сбавила голос на полтона, как человек, которому на плечи положили лишний мешок. Трос пополз вверх медленнее. Дарина стояла у пульта в двух шагах от скважины, в пуховке поверх двух свитеров, в шапке, натянутой до бровей, и смотрела на цифры глубины. Четыреста двенадцать метров. Четыреста одиннадцать и восемь. Четыреста одиннадцать и шесть.

– Прихватило? – спросила она.

– Не прихватило, – Кныш не повернул головы. Он держал руку на рычаге так, будто слушал через ладонь. – Идёт. Только тяжёлый, зараза.

– Лёд везде одинаковый.

– Это у тебя в книжках он одинаковый. А у меня он каждый метр разный.

Она не стала спорить. За четыре месяца на станции «Ледораздел» Дарина выучила одно правило: с Кнышем не спорят у скважины. Спорят за ужином, в курилке, в бане, если повезёт с баней, – но не тогда, когда снизу на тросе идёт снаряд с тремя метрами льда, которому несколько тысяч лет.

В шатре было тихо, если не считать лебёдки и гудения обогревателя. Ветер снаружи трепал брезент, и тот хлопал редко и глухо, как парус в штиль. Шатёр стоял на куполе Тишина, в двух километрах выше станции, на ровном белом плече ледника. Отсюда в ясный день было видно море – серо-белое, в торосах, с чёрными трещинами разводий. Сегодня ясного дня не было. Было девятое апреля, солнце уже выползало над горизонтом на несколько часов, но висело низко, мутное, как желток в разбавленном молоке.

– Арсений, – сказала Дарина, не оборачиваясь. – Лоток.

– Есть лоток, – отозвался голос из угла.

Арсений Луговой, аспирант-геофизик, двадцати пяти лет от роду, который на станции занимался радаром, а в свободное время – всем подряд, вытащил из-под стола длинный алюминиевый жёлоб, обмотанный изолентой по краям, и поставил его на козлы. Сам он был длинный, нескладный, с вечно красными от мороза ушами, которые никакая шапка не прикрывала до конца. Он подышал на пальцы и встал рядом.

– Четыреста двенадцать – это у нас что по возрасту? – спросил он шёпотом, как в церкви.

– По модели – девять тысяч лет с хвостиком, – сказала Дарина. – Плюс-минус триста.

– Голоцен.

– Голоцен.

– Красота, – сказал Арсений с таким чувством, будто речь шла о девушке.

Кныш хмыкнул.

Снаряд вышел из скважины, весь в инее, блестящий, как мокрая рыба. Кныш перехватил его, развернул, уложил на стойку. Дальше пошла работа, которую Дарина делала сотни раз и которую любила больше всего на свете, – если не считать, может быть, крепкого чая после смены. Отвинтить головку. Осторожно, без рывков, выдавить керн в лоток. Посмотреть, цел ли. Отметить верх и низ. Записать глубину.

Керн вышел целым – три метра двенадцать сантиметров прозрачного, чуть голубоватого льда, круглого в сечении, толщиной с хорошее полено. Лёд на такой глубине был плотный, без пузырей почти, тяжёлый, как стекло. Дарина провела ладонью в перчатке вдоль бока, чувствуя знакомые слабые бороздки от коронки.

– Ну? – сказал Кныш.

– Хороший, – ответила она. – Целый.

– А почему тяжёлый?

– Сейчас посмотрим.

Она достала фонарь, сняла перчатку с правой руки, чтобы удобнее было держать, и повела луч сквозь лёд, сбоку, под углом. Так всегда было видно лучше: слои, пыль, вулканический пепел, если повезёт, мельчайшие пузырьки старого воздуха, которые потом в лаборатории на материке будут вскрывать и нюхать приборами, выясняя, чем дышала Земля девять тысяч лет назад.

Слои были на месте. Тонкие, ровные, годовые – зима светлее, лето чуть мутнее. Дарина шла лучом сверху вниз, привычно считая про себя, и вдруг остановилась.

На глубине примерно двух метров от верха керна, в самой толще, наискосок через несколько слоёв, тянулась тонкая синяя черта.

Сначала она подумала, что это трещина. Потом – что это отражение фонаря. Она сдвинула луч. Черта не сдвинулась. Она была синяя, ярко-синяя, неестественно ровного цвета, какого не бывает ни в минералах, ни в водорослях, ни в пепле. Длиной сантиметров семь. Толщиной – с волос, может, чуть толще. И на конце она расслаивалась, распушалась тонкими волоконцами, как растрёпанная нитка.

– Арсений, – сказала Дарина очень спокойно. – Подойди.

Он подошёл, наклонился. Дышал он часто, и от дыхания по льду побежала мутная плёнка инея. Дарина отодвинула его голову локтем.

– Не дыши на керн.

– Извините. Это что?

– Не знаю.

– Похоже на нитку.

– Похоже.

Кныш тоже подошёл, вытирая руки ветошью. Посмотрел, прищурился.

– С коронки, – сказал он уверенно. – Или с троса оплётка. Бывает.

– Внутри керна? – Дарина подняла на него глаза. – На двух метрах от торца? Аким, она в слоях. Она вморожена. Вот, смотри, слой идёт над ней, ровно, не нарушен. Она туда не попала сейчас. Она там была.

Кныш посмотрел ещё раз, дольше. Лицо у него было широкое, обветренное, с белыми морщинами у глаз, какие бывают у людей, которые много лет щурятся на снег. Ничего на этом лице не изменилось.

– Тогда птица принесла, – сказал он. – Девять тысяч лет назад. Синяя птица.

– Синих синтетических птиц девять тысяч лет назад не было.

– Почём ты знаешь, что синтетическая?

Дарина не ответила, потому что не знала. Она только чувствовала. Двенадцать лет она смотрела на лёд – в Антарктиде, на Памире, на Шпицбергене, на Полярном Урале, – и за двенадцать лет видела в нём всё, что угодно: пыльцу, вулканическое стекло, споры, крошечных рачков, однажды – перо, настоящее птичье перо, серое, на глубине сорока метров. Но никогда не видела ничего такого синего. В природе этот цвет живёт в небе, в воде и в глазах, а в веществе его почти нет. Так красят люди.

– Режем, – сказала она. – Этот кусок отдельно. Аким, ножовку.

– Сначала сфотографируй, – сказал Арсений. – Вдруг рассыплется.

Она сфотографировала. Девять раз, с разных сторон, с линейкой и без. Потом они с Арсением вдвоём, затаив дыхание, отпилили от керна кусок длиной сантиметров сорок, тот, в котором была черта, и уложили его в отдельный пенал, в двойной пакет, надписали маркером: «Ледораздел. Купол Тишина. Скважина два. Четыреста девять и восемь – четыреста десять и две». Дарина подумала и дописала: «Не вскрывать без меня».

– Ты прямо как в кино, – сказал Кныш.

– Я прямо как гляциолог, – сказала Дарина.

Остальной керн разрезали обычным порядком, по метру, и упаковали в длинные трубы. Кныш опустил снаряд обратно, но через полчаса сказал, что на сегодня хватит: ветер усиливался, по прогнозу к вечеру должно было задуть с северо-востока, а ехать обратно в мглу он не любил. Дарина спорить не стала. Ей и самой не терпелось вниз.

Они погрузили трубы с керном на сани, прицепили сани к снегоходу и поехали. Кныш вёл первый снегоход, Дарина с Арсением – второй. Пенал с ниткой Дарина везла на коленях, обхватив обеими руками, как ребёнка.

Купол Тишина спускался к морю широкими пологими уступами. Снег на нём к весне стал жёстким, как наждак, ветер вылизал его до блеска, и снегоходы шли по насту, подпрыгивая на застругах. Справа, в серой дымке, угадывались чёрные скалы у берега, за ними – старая метеорологическая изба, построенная ещё при советской власти и брошенная лет тридцать назад, когда поставили новую станцию. Слева был только лёд, бесконечный, до горизонта, который сливался с небом так, что непонятно было, где одно, где другое.

Арсений сзади кричал ей в ухо сквозь рёв мотора:

– А если это не нитка?

– А что?

– Не знаю! Может, минерал какой-нибудь! Может, бактерии! Синие бактерии бывают!

– Бывают! – крикнула Дарина. – Только не прямые, как леска!

– Тогда что?!

Она не ответила. Ветер забивал рот.

Станция «Ледораздел» появилась внизу, как всегда, неожиданно: из белого вдруг выступили яркие оранжевые коробки модулей, мачта связи с красными огнями, ангар, жёлтая бочка у вертолётной площадки. Над жилым модулем шёл пар из вытяжки, и Дарина вдруг почувствовала запах – жареный лук, тушёнка, свежий хлеб. Мартын Мокроусов пёк хлеб по вторникам и пятницам. Сегодня был вторник.

Её всегда удивляло, как быстро тело привыкает к месту. Четыре месяца назад, в декабре, когда вертолёт высадил их здесь в полной темноте при минус сорока, она думала, что не выдержит и недели. Станция казалась ей железной банкой посреди ничего. А теперь, подъезжая, она чувствовала что-то вроде домашнего тепла. Здесь у неё была своя комната – два метра на три, койка, стол, полка, окно в двойном стекле. Здесь был Мартынов хлеб. Здесь были люди, которых она, кажется, уже не могла представить себе по отдельности, только всех вместе.

Их было семеро на станции. Семеро на весь остров Безмолвный, на весь этот кусок льда и камня посреди Карского моря, на сотни километров вокруг.

Прохор Ильич Рындин, начальник, встретил их у ангара. Он стоял в одной меховой безрукавке поверх свитера, без шапки, и седой ёжик у него на голове серебрился инеем. Шестьдесят один год, из них тридцать на Севере. Бывший военный метеоролог, майор в отставке, человек, который за четыре месяца произнёс при Дарине, наверное, меньше слов, чем Арсений произносил за одно утро. Он не любил, когда его называли «товарищ начальник», не любил, когда опаздывали на связь, и не любил, когда кто-нибудь ехал на купол при ветре больше пятнадцати метров в секунду.

– Рано, – сказал он, глядя на сани.

– Ветер, – ответил Кныш.

Прохор кивнул, как будто это всё объясняло, и посмотрел на Дарину. Посмотрел на пенал у неё в руках. Он вообще всё видел, этот Прохор Ильич, даже если молчал.

– Что?

– Нитка, – сказала Дарина. – В керне. На четырёхстах десяти метрах.

Прохор помолчал.

– Какая нитка?

– Синяя.

Он помолчал ещё.

– Разгружайтесь, – сказал он наконец. – Потом покажешь.

Лаборатория кернов была отдельным модулем, соединённым с жилым крытым переходом. Внутри неё стояли морозильные шкафы, на складе в глубине держалось минус тридцать, а в рабочей комнате – минус пятнадцать, чтобы лёд не таял, а человек не умирал. Работать там можно было только в пуховке и в тонких перчатках, поверх которых надевали ещё одни, рабочие, с обрезанными пальцами. Дарина любила эту комнату. Тут пахло холодом, железом и немного спиртом, которым протирали инструмент.

Они с Арсением разгрузили трубы на склад, а пенал она унесла в рабочую комнату и положила на стол под лупу с подсветкой. Сняла пакеты. Положила кусок льда на стекло.

Нитка была на месте. Синяя, ровная, растрёпанная на одном конце. Под лупой она выглядела ещё страннее. Это было не одно волокно, а несколько, скрученных вместе, тонко и правильно, как скручивают пряжу. Каждое волоконце – гладкое, блестящее, одинаковой толщины по всей длине. Ни одно живое существо не делает такие одинаковые волокна. Шерсть – и та разная. Лён – разный. А это было как будто вытянуто из станка.

– Полимер, – сказал Арсений у неё за плечом. – Синтетика. Как у меня на куртке.

– Не торопись.

– Да я не тороплюсь. Я же вижу.

– Видишь – запиши. А выводы потом.

Дверь открылась, впустив облако тёплого пара. Вошла Лидия Марковна Шабалина, врач станции, пятидесяти двух лет, маленькая, сухая, в огромном вязаном свитере с оленями, с сигаретой за ухом, которую она никогда не курила в помещении, но всегда держала наготове.

– Мне Прохор сказал, у вас тут нитки во льду, – сказала она. – Я пришла посмотреть, не сошли ли вы с ума. Это моя профессиональная обязанность.

– Смотрите, Лидия Марковна.

Лидия наклонилась над лупой. Смотрела долго. Потом выпрямилась.

– Ну, – сказала она. – Либо это нитка, либо я тоже сошла с ума. Откуда?

– Четыреста десять метров. Девять тысяч лет.

– Это я слышала. Я спрашиваю – откуда она там?

– Вот и мы спрашиваем.

– Может, с бура? – Лидия повторила Кныша почти слово в слово. Дарина вздохнула.

– Нет. Она в слоях. Она не сверху попала. Если бы её затащило буром, слои вокруг были бы смяты, разорваны, и вокруг была бы буровая жидкость. Здесь всё целое. Лёд вырос вокруг неё. Сверху на неё девять тысяч лет падал снег, слежался, стал фирном, стал льдом. Понимаете? Её туда положили до того, как всё это наросло.

– Кто положил?

Дарина не ответила.

– Ладно, – сказала Лидия. – А если она туда провалилась? Ну, через трещину. Трещины же бывают.

– Бывают. Тогда трещина была бы видна. Залеченная трещина видна во льду, как шов. Здесь нет шва.

– Тогда я не знаю, – сказала Лидия и вынула сигарету из-за уха, повертела её в пальцах и сунула обратно. – Тогда я иду варить кофе. Вам принести?

– Принесите.

Лидия ушла. Арсений постоял ещё, потом сказал:

– Дарина Андреевна, можно я радар прогоню? Над скважиной. Вдруг там что-то крупное.

– Что крупное?

– Ну, не знаю. Вдруг там вся куртка.

Он сказал это в шутку, но шутка повисла в холодном воздухе и не растаяла. Дарина посмотрела на него.

– Ветер, – сказала она. – Завтра.

– Завтра, – согласился он.

Ужин на станции был в семь, всегда в семь, кроме тех дней, когда Прохор объявлял аврал. Столовая занимала половину жилого модуля – длинный стол, лавки, стойка, за которой хозяйничал Мартын, старый телевизор, который почти не показывал, книжная полка с потрёпанными детективами, гитара Рината на гвозде. Пахло хлебом. Хлеб был прекрасный, с хрустящей коркой, ещё тёплый, и Мартын резал его толстыми ломтями, прижимая буханку к груди, по-деревенски, к себе.

Мартын Мокроусов был самым старым на станции – шестьдесят три, – и самым странным. Сорок лет он рыбачил на Белом море и на Баренцевом, потом что-то случилось – никто не знал, что, он не рассказывал, – и он стал поваром на полярных станциях. Говорил он мало и в основном присказками, которые то ли знал от деда, то ли выдумывал на ходу. Руки у него были огромные, синие от старых наколок, которые он давно пытался вывести, и от этого наколки стали похожи на синяки.

– Нитку, говорят, нашли, – сказал он, ставя перед Дариной миску с супом.

– Нашли.

– Синюю.

– Синюю.

Мартын покачал головой.

– Синяя нитка в старом льду, – сказал он. – Плохо. Мой дед говорил: нашёл чужое – не тяни, оно само придёт.

– Это что значит?

– А ничего. Ешь, остынет.

За столом были все, кроме Рината, – тот сидел на связи, в своём закутке с аппаратурой, и ужинал там же, из котелка, потому что у него вечером было окно со спутником. Дарина ела суп и чувствовала, как все на неё смотрят. Даже Кныш, который делал вид, что читает старый журнал про рыбалку.

– Ну, рассказывай, – сказал Прохор.

Она рассказала. Коротко, без выводов. Глубина, возраст, слои, нитка, полимер – «похоже на полимер», поправилась она. Отсутствие шва. Отсутствие буровой жидкости.

Когда она закончила, стало тихо. Только ветер гудел снаружи, и в вытяжке над плитой что-то позвякивало.

– Так не бывает, – сказал Кныш, не поднимая глаз от журнала.

– Не бывает, – согласилась Дарина.

– Значит, ошибка.

– Какая?

– Да любая. Возраст неправильный. Модель твоя. Вдруг там не девять тысяч лет, а пятьдесят. Вдруг тут в шестидесятые годы какие-нибудь военные копали и закопали.

– На четыреста метров? – тихо спросил Арсений.

– Почём я знаю, на сколько. Военные – они всё могут.

– Аким, – сказала Дарина. – Я видела слои. Я их считала. Там нет пятидесяти лет. Там тысячи.

– Ты считала, а я бурил. Я тридцать лет бурю. Я знаю, что во льду бывает всякое.

– Что, например?

Кныш наконец поднял глаза. Глаза у него были светлые, почти белые, усталые.

– Например, то, чего не должно быть, – сказал он. – И лучше это не трогать.

Лидия фыркнула.

– Вы с Мартыном сговорились, что ли? Один – «не тяни», другой – «не трогай».

– Это я от Мартына научился, – сказал Кныш и вернулся к журналу.

Прохор доел суп, отложил ложку. Помолчал, глядя в стол.

– Что ты хочешь? – спросил он Дарину.

– Пробурить ещё. Рядом. Вторую скважину на этой же глубине, в двадцати метрах. Посмотреть, есть ли там что-то.

– Сколько это времени?

– Неделя. Если погода даст.

– А если не даст?

– Тогда две.

Прохор кивнул.

– А радар? – влез Арсений. – Радар можно завтра. Это полдня всего. Я пройду профилем над скважиной, туда-сюда, посмотрю, что глубже.

– Радар можно, – сказал Прохор. – Если ветер стихнет.

Потом он посмотрел на Дарину ещё раз, долго, как будто взвешивал.

– И надо сообщить, – сказал он.

– Кому?

– В институт. Руководству программы. Ринат вечером на связи – пусть отправит.

– Прохор Ильич, а может, подождать? – Дарина отложила ложку. – Мы ведь пока ничего не знаем. Нитка – ну что нитка. Если это ошибка, нас там засмеют. Если не ошибка – пусть сначала будет что показать.

– Засмеют – переживём, – сказал Прохор. – А не сообщить – это нарушение. У меня в инструкции написано: все аномальные находки – в течение суток. Нитка во льду девяти тысяч лет – это аномальная находка. Или нет?

– Аномальная, – признала она.

– Вот и всё.

Он встал, кивнул Мартыну – спасибо за ужин, – и ушёл к Ринату, в закуток связи, по узкому коридору, мимо раздевалки и сушилки.

Дарина посмотрела ему вслед. Ей вдруг стало неспокойно – без причины, просто так, как бывает, когда в комнате кто-то открыл окно и не сразу понимаешь, откуда сквозняк. Она подумала, что Прохор прав, что он всегда прав, что это его работа и его ответственность. Что ничего страшного в сообщении нет: три строчки, фото, глубина. В институте почитают, пожмут плечами, напишут: «Продолжайте наблюдения». Так бывает всегда.

Но беспокойство не проходило.

– Не бери в голову, – сказала Лидия, заметив её лицо. – Если это нитка, через месяц будет статья. Если не нитка – будет анекдот. И то, и другое полезно для здоровья.

– А если не то и не другое?

– А что ещё бывает?

Дарина пожала плечами.

После ужина она вернулась в лабораторию. Сидела там до полуночи, при минус пятнадцати, в пуховке и в двух шапках, и смотрела на нитку под лупой. Нитка была синяя. Нитка была ровная. Нитка была сделана людьми. И она лежала во льду, который сложился, когда на Земле ещё не было ни одного города, когда люди только начинали сеять первый ячмень где-то в далёких тёплых долинах, когда здесь, на острове Безмолвном, не было никого – ни людей, ни зверей, только лёд, ветер и долгая, долгая ночь.

В полевом дневнике – толстой тетради в клеёнчатой обложке, которую она вела с первого дня на станции, – она написала:

«Девятое апреля. Скважина два, глубина четыреста десять метров. Синее волокно, предположительно синтетическое, скрученное из нескольких нитей. Залегает согласно со слоями, признаков позднего внедрения нет. Объяснения нет».

Подумала и дописала ниже, мелко:

«Мне страшно».

Потом зачеркнула. Потом посмотрела на зачёркнутое и оставила, как есть.

Когда она шла по переходу к себе, в закутке связи ещё горел свет. Ринат Ахмеджанов сидел перед экраном, в наушниках, и что-то тихо напевал себе под нос. Прохор стоял у него за спиной, руки в карманах безрукавки.

– Ушло? – спросила Дарина, остановившись в дверях.

– Ушло, – сказал Ринат, сдвинув наушник. – Три фото, текст, координаты. Подтверждение получения пришло. Дальше уже не наша забота.

– Спокойной ночи, Дарина Андреевна, – сказал Прохор, не оборачиваясь.

– Спокойной ночи.

Она ушла к себе, легла, не раздеваясь, на койку и долго лежала, слушая ветер. Ветер усиливался. Стены модуля слегка гудели, как натянутый барабан. Где-то внизу, под станцией, под двумя километрами склона, под четырьмястами метрами льда, лежал кусок девятитысячелетнего года, а в нём – синяя нитка, которой не должно было быть.

Уснула она под утро. И снилось ей, что она идёт по льду, а лёд прозрачный, как стекло, и под ним, глубоко, кто-то идёт ей навстречу, снизу вверх, и держит в руке синюю нитку, и тянет её к себе.

Глава 2. Слои не по порядку

Ветер к утру не стих, а только сменил голос – с низкого гула на тонкий, почти свист, который проходил сквозь стены и дрожал в оконных стёклах. Прохор на утренней планёрке сказал одно слово: «Сидим». Это значило, что на купол сегодня не едет никто, ни бурить, ни мерить, ни смотреть.

Арсений расстроился так, будто у него отняли день рождения.

– Да там всего двенадцать метров в секунду, – сказал он, глядя на табло метеостанции в столовой. – Я по гребню пройду, там не дует.

– Там дует, – сказал Прохор.

– Я быстро.

– Сидим.

Арсений сел. Мартын поставил перед ним кашу и сказал:

– Ветер не уговоришь. Ветер не начальник, ему не докажешь.

– А начальник – ветер? – буркнул Арсений.

– Начальник хуже, – серьёзно сказал Мартын. – Ветер хоть стихает.

Дарина ушла в лабораторию сразу после завтрака. Ночью она почти не спала, но голова была ясная и холодная, как у человека, который знает, что ему надо сделать, и ему не терпится начать. На станции был небольшой набор для первичного анализа – микроскоп, весы, плавильная камера, простейший спектрометр, который им дали в институте «на всякий случай» и которым до сих пор никто не пользовался всерьёз. Для настоящих анализов керн должны были увезти на материк в конце сезона. Но до конца сезона было ещё два месяца, а нитка лежала здесь, на столе.

Она решила растопить только маленький кусочек льда вокруг конца нитки – того, что был растрёпан, – и вынуть оттуда одно волоконце. Остальное не трогать. Это было нарушением всех правил отбора проб, и она понимала это. Но правила писали люди, которые не находили синих нитей на четырёхстах метрах.

Работала она два часа. Грела лёд тонким паяльником, по миллиметру, собирала талую воду пипеткой в пробирку – тоже пригодится, – пока наконец кончик нитки не освободился и одно волоконце не легло на стекло отдельно, тонкое, синее, блестящее под лампой.

Под микроскопом оно было ещё красивее. Гладкое, круглое в сечении, с чуть заметной продольной бороздкой, как у пера. Внутри – ни клеток, ни пор, ни слоёв. Однородная масса. Ровно окрашенная, насквозь, а не по поверхности.

Дарина взяла пинцетом кончик и поднесла к маленькой горелке, к самому краю пламени. Волоконце не вспыхнуло. Оно съёжилось, оплавилось, потемнело, на конце образовалась крошечная твёрдая капелька. Запахло – едва-едва – чем-то кислым и химическим.

Шерсть пахнет палёным волосом. Хлопок горит, как бумага. Это плавилось, как пластмасса.

Она записала в дневник. Потом подумала, достала из ящика старую рабочую варежку, выдернула из подкладки нитку – подкладка была синтетическая, тёмно-зелёная, – и повторила опыт. Пахло так же. Капелька была такая же.

Потом она положила остаток синего волоконца в спектрометр. Прибор работал медленно, шумел вентилятором, и на экране долго ползла рваная кривая. Дарина смотрела на неё, хотя знала, что расшифровать её как следует не сможет: для этого нужны были базы данных, сравнение, специалисты. Но кое-что она понимала. Кривая показывала то, что показывает любая пластмасса, – углерод, водород, характерные связи. И что-то ещё – высокий острый пик, который она не узнала.

Она сфотографировала экран.

Когда в лабораторию пришёл Арсений, она сидела на табурете, сгорбившись, и смотрела на стекло с волоконцем.

– Ну? – спросил он.

– Пластик.

– Я же говорил!

– Ты говорил. Я проверила. Это синтетическое волокно. Сделано на станке, окрашено в массе. Плавится, не горит. И в нём есть что-то, чего я не знаю.

– Что значит не знаете?

– То и значит. Есть пик, который я не могу привязать. Может, это краситель. Может, добавка. Может, прибор врёт. – Она потёрла глаза. – Арсений, это не самое главное. Самое главное другое. Эта вещь не могла лежать в этом льду. Значит, либо лёд не тот, либо вещь не та.

– Может, лёд не тот? – Он сел на соседний табурет, сунул руки под мышки. – Может, модель неправильная? Вдруг там правда не девять тысяч лет?

– Я сама про это думала всю ночь. – Дарина достала из стола толстую папку с распечатками. – Смотри. Вот профиль первой скважины, прошлого сезона. Вот вторая, наша. До трёхсот метров всё как по учебнику. Слои ложатся ровно, возраст растёт с глубиной, пепел от известных извержений там, где ему положено быть. А вот здесь, после трёхсот восьмидесяти, начинается странное.

Она ткнула пальцем в график. Линия, которая до того шла плавно вниз, на трёхстах восьмидесяти метрах вдруг дёргалась, как кардиограмма, и потом шла дальше уже рвано, зубцами.

– Это что?

– Это соотношение изотопов кислорода. По нему мы определяем температуру, а значит, и сезон, и год. Здесь, видишь, у меня зима-лето-зима-лето, ровно. А здесь зима-зима-лето-зима-лето-лето-зима. Слои перемешаны. Как будто кто-то взял колоду карт и снял сверху половину, и сунул в середину.