Ледяной архив

– Так это же складка! – сказал Арсений. – Лёд течёт. Он у ложа мнётся, гнётся, может лечь гармошкой. Это нормально, это везде бывает.

– Везде бывает у дна, – сказала Дарина. – Возле скальной постели. Здесь до дна ещё двести с лишним метров. И складка – это когда слои перекручены, а здесь они не перекручены. Они ровные. Каждый сам по себе ровный. Просто идут не по порядку. Как будто их не смяли, а переложили.

Арсений помолчал.

– Как будто кто-то вставил кусок одного года в середину другого, – медленно сказал он.

– Да.

– Тогда нитка могла прийти из другого года.

– Из какого?

Он пожал плечами.

– Из того, где есть синие нитки.

Они посмотрели друг на друга. Дарина первая отвела глаза.

– Это не наука, – сказала она. – Это сказка.

– А что тогда наука?

– Наука – это вторая скважина. И радар. И анализы на материке. И статья, которую будут три года рецензировать.

– А если у нас нет трёх лет? – спросил Арсений вдруг серьёзно.

– Почему нет?

– Не знаю. – Он улыбнулся смущённо. – Просто сказал. Мне Мартын с утра про ветер всё рассказывал, что ветер принёс – то ветер и унесёт. Я теперь тоже присказками говорю.

После обеда ветер начал стихать, и к четырём часам опустился до восьми метров в секунду. Прохор посмотрел на табло, на небо в окне, где сквозь серую муть пробивалось низкое розовое солнце, и сказал:

– Радар – можно. На два часа. Ринат с вами.

Ринат Ахмеджанов выглядел так, как будто его разбудили посреди интересного сна. Он был невысокий, крепкий, с аккуратной чёрной бородкой и очень белыми зубами, которые постоянно показывал в улыбке. На станции он отвечал за связь, за генераторы, за вездеход, за снегоходы, за отопление и вообще за всё, что имело провода или мотор. Ещё он играл на гитаре – плохо, но с удовольствием, – и знал наизусть всего Высоцкого, что на полярной станции считалось почти обязательным.

– Опять на купол, – вздохнул он, натягивая комбинезон. – Что вам там мёдом намазано?

– Нитками, – сказал Арсений.

– Ниткой, – поправила Дарина.

Радар был устроен просто: длинные антенны в чехле на санях, которые тянули за снегоходом, и ящик с электроникой, подключённый к ноутбуку. Радар посылал вниз, сквозь лёд, электромагнитные волны и ловил их отражения – от слоёв, от трещин, от камня на дне. Арсений вёл профиль за профилем, медленно, крест-накрест над второй скважиной, а Дарина сидела рядом с ним на санях и смотрела на экран, где ползли серые волнистые полосы, похожие на срез слоёного пирога.

Ринат вёл снегоход – ровно, как по линейке, по вешкам, которые они воткнули в снег.

Через час Арсений вдруг сказал:

– Стоп.

Ринат остановился. Арсений смотрел на экран, и лицо у него было такое, будто он увидел привидение.

– Дарина Андреевна. Посмотрите.

Она посмотрела. На экране, на сером пироге слоёв, ниже отметки в четыреста метров, было тёмное пятно. Неправильной формы, вытянутое, похожее на перевёрнутую каплю. Широкое – метров двадцать, если она правильно читала масштаб. Высотой – метров пятнадцать.

– Полость, – сказал Арсений. – Пустота. Или вода. Скорее пустота, отражение вон какое резкое.

– Под нами?

– Не прямо. Метров тридцать к северу от скважины. Глубина верха – четыреста двадцать. Мы мимо неё пробурили, совсем чуть-чуть промахнулись.

– Ледяная пещера на четырёхстах метрах?

– Почему нет? Может, это старый канал талой воды. Или каверна у трещины.

– Покажи ещё раз.

Он прокрутил профиль назад. Пятно было на месте. И внутри пятна, по его левому краю, Дарина увидела ещё кое-что: тонкие, частые, вертикальные чёрточки, как частокол. Семь, восемь, может, больше, разной высоты, сантиметров по двадцать на экране, что значило... она прикинула в уме... метра полтора-два в действительности.

– Это что? – Она ткнула пальцем.

– Не знаю, – честно сказал Арсений. – Помехи, может. Или сосульки. Ну, сталактиты ледяные. Или включения какие-то плотные.

– Вертикальные.

– Вертикальные.

– Все одной высоты?

– Примерно. Метр шестьдесят – метр девяносто.

Ринат обернулся с седла.

– Вы чего там? Нашли что-то?

– Не знаем, – сказала Дарина. – Ринат, проедь ещё раз. Медленно. Вдоль, с севера на юг.

Он проехал. Потом ещё раз, поперёк. Потом по диагонали. На каждом профиле полость была на месте. И тени – тоже. Арсений пытался их сосчитать и всякий раз получал разное число – от шести до девяти, потому что тени сливались и расходились в зависимости от угла.

– Это не сосульки, – сказал он наконец тихо, глядя на экран. – Сосульки растут сверху. А эти стоят снизу. На полу.

– Значит, не сосульки.

– Тогда что?

Дарина не ответила.

Солнце опустилось к горизонту и покраснело, лёд вокруг стал розовым, тени – длинными и синими. Ветер снова начал подниматься, сначала понемногу, потом сильнее, и Ринат сказал, что пора возвращаться, а то Прохор их живьём съест.

Всю дорогу вниз Дарина молчала.

Вечером за ужином Арсений рассказывал про полость, размахивая вилкой. Он рисовал её на салфетке, потом на второй салфетке, потом Мартын отобрал у него салфетки и дал лист бумаги из своей поварской тетради. Арсений нарисовал на листе пятно, а в пятне – частокол.

– Вот, – сказал он. – Двадцать метров в ширину. Пятнадцать в высоту. И вот это.

Все склонились над рисунком.

– Похоже на людей, – сказал Ринат и засмеялся. – Стоят, ждут автобуса.

Никто не засмеялся вместе с ним. Ринат перестал улыбаться.

– Да я шучу, – сказал он.

– Это не люди, – сказала Дарина. – Это включения. Плотные включения во льду.

– Камни? – спросил Прохор.

– Может быть. Может быть, моренный материал. Бывает, что ледник тащит валуны, и они в нём вмерзают.

– Стоймя?

– Почему нет.

Прохор посмотрел на неё внимательно.

– Ты сама в это веришь?

Дарина помолчала.

– Нет, – сказала она.

– Тогда во что веришь?

– Ни во что. Я не знаю, что там. И никто не знает.

– Надо дырку туда пробурить, – сказал Кныш неожиданно. Все посмотрели на него. Он сидел в конце стола, чистил ножом луковицу – зачем-то, просто так, крутил её в пальцах и снимал шелуху. – Вы ж хотите знать. Я пробурю. Тридцать метров к северу. Неделя.

– Ты же вчера говорил – не трогать, – сказала Лидия.

– Вчера говорил. А сегодня вы всё равно тронете. – Кныш пожал плечами. – Лучше уж я. Я аккуратно.

– Подождём ответа из института, – сказал Прохор.

– А ответ был? – спросила Дарина.

– Был, – сказал Ринат. – Днём. Ну как ответ, подтверждение. «Информацию приняли, ожидайте указаний». И всё.

– Обычно они отвечают через неделю, – сказала Дарина.

– Обычно, – сказал Ринат. – А тут подтвердили через два часа. Я ещё удивился.

Прохор нахмурился, но ничего не сказал.

– Прохор Ильич, а давайте им ещё и про полость сообщим, – предложил Арсений. – С профилями. Это же сенсация. Это же...

– Нет, – сказала Дарина неожиданно для себя самой.

Все повернулись к ней.

– Почему? – удивился Арсений.

– Потому что мы не знаем, что это. Нитку отправили – хватит. Пусть сначала ответят. Пусть скажут, что они об этом думают. А то будем как дети, которые каждые пять минут бегут к маме с новой лягушкой.

– Дарина права, – сказал Прохор после паузы. – Нитка – это находка. Полость – это гипотеза. Гипотезы мы не отправляем. Сначала проверим.

Арсений надулся, но спорить не стал.

Когда все разошлись, Лидия задержалась у стола, собирая кружки. Дарина помогала ей молча. Мартын гремел посудой за стойкой.

– Ты сегодня какая-то не такая, – сказала Лидия, не глядя на неё. – Обычно ты первая лезешь, куда не просят. А тут – «не отправляем, подождём».

– Повзрослела.

– За один день?

Дарина поставила кружки в мойку.

– Лидия Марковна, вы помните, я рассказывала про Памир?

– Про напарника? Помню. Ты не рассказывала, ты один раз сказала, и всё.

– Его звали Костя Ляхов. Мы с ним шли на ледник Федченко, на верхний цирк, ставить вешки. Я торопилась. У меня была идея, красивая, я хотела успеть до снегопада, чтобы потом написать статью. Он говорил, что надо переждать. Я сказала: успеем. – Дарина вытерла руки о полотенце. – Мы не успели. Мост над трещиной был слабый. Он шёл первым, потому что я ему так велела.

Лидия молчала.

– С тех пор я не тороплюсь, – сказала Дарина. – С тех пор я всё время боюсь, что из-за моей красивой идеи кто-нибудь пойдёт первым. Вот и всё. Ничего я не повзрослела. Я просто трусиха.

– Это не трусость, – сказала Лидия. – Это память. Разные вещи.

– А как их отличить?

– Трусость прячется. А память смотрит. – Лидия сунула сигарету за ухо поглубже. – Ты смотришь. Значит, всё нормально. Иди спать.

Но спать Дарина не пошла, а вышла на крыльцо. Ветер дул ровно, сильно, сек лицо сухим снегом. Небо на северо-востоке было тёмное, а на юго-западе ещё горела узкая полоса заката, багровая, как разрез. Станционные огни мигали на мачте. Внизу, у моря, на чёрных скалах, угадывалась старая изба – тёмный горбик под снегом.

Рядом встал Мартын. Он курил трубку – единственный на станции, кто курил трубку, – и дым уносило ветром, не давая ему подняться.

– Не спится? – спросил он.

– Ещё рано спать.

– А потом не уснёшь, – сказал Мартын. – Я по тебе вижу.

– Вы тоже думаете, что это люди? – спросила Дарина. – Там, во льду?

Мартын долго молчал.

– Я, когда на Баренцевом ходил, – сказал он наконец, – мы раз вытащили сетью мужика. В старом бушлате, в валенках. Мёрзлого. Его, говорили, в войну смыло с транспорта, и лет сорок он там в холодной воде лежал, на дне, в иле, целенький. Такой, знаешь, как будто только заснул. Капитан наш велел его обратно. Мы его обратно опустили, по-людски, с молитвой. И знаешь, что?

– Что?

– А ничего. Ничего не было. – Мартын выпустил дым. – Только я его лицо до сих пор помню. Лучше, чем лицо матери. Вот так. Что из холода вынешь – то с тобой и останется.

Он выбил трубку о перила и ушёл в дом.

Дарина постояла ещё. Потом достала из кармана телефон – здесь он был бесполезен, связи никакой, только фотоаппарат и фонарик, – и открыла снимок экрана радара, который сделала на куполе. Серые слои. Тёмная капля полости. Частокол.

Она увеличила снимок. Пиксели расплылись, частокол превратился в серые размытые столбики. Ничего нельзя было разглядеть. Это были просто тени. Просто включения.

Просто люди, стоящие во льду и ждущие автобуса.

Дарина выключила телефон и ушла в дом.

Ночью ей снова снился лёд. Но теперь она не шла по нему, а лежала внутри, вмороженная, и не могла пошевелиться, а над ней, где-то высоко, сквозь толщу, ходили люди, и голоса их были глухие, как сквозь воду. Один голос был похож на голос Прохора. Другой – на её собственный, только старше, хриплее, медленнее. Этот второй голос говорил: «Не отправляй. Только не отправляй». И она хотела ответить, что уже отправили, что поздно, что всё уже ушло, – но лёд держал её губы, и она не могла сказать ни слова.

Она проснулась в четыре утра, мокрая от пота, и пол под койкой мелко дрожал, а со стола со звоном упала кружка.

Глава 3. Трещина

Толчок был один, короткий, но такой, что Дарина ещё минуту лежала, вцепившись в край койки, и ждала второго. Второго не было. Только где-то в модуле продолжало что-то позвякивать – посуда в столовой, стёкла, жестяная вытяжка. Потом и это стихло.

В коридоре хлопнула дверь. Кто-то пробежал. Голос Прохора, спокойный, но громче обычного:

– Все живы? Отзовитесь.

– Живы, – крикнула Дарина и сама удивилась, как хрипло вышло.

Из соседних комнат отозвались другие. Арсений – испуганно и радостно сразу, как мальчишка во время грозы. Лидия – с бранью, потому что ударилась коленом о тумбочку. Кныш – коротко: «Тут». Ринат не отозвался, он ночевал в закутке связи, и Прохор пошёл туда сам.

Через десять минут все стояли в столовой – в чём были, в термобелье, в носках, кто-то в накинутой куртке. Мартын, как ни в чём не бывало, ставил на плиту чайник. На полу под стойкой лежала разбитая банка с вареньем, и густая брусничная лужа медленно расползалась по линолеуму.

– Землетрясение? – спросил Арсений.

– Здесь не бывает землетрясений, – сказал Прохор. – Это лёд.

– Ледотрясение, – сказала Лидия. – Прекрасно. Мне нравится это слово. Я его запишу в карточку как диагноз.

– Купол двигается, – объяснила Дарина, ни к кому особенно не обращаясь. – Подвижки бывают. Лёд копит напряжение, потом сбрасывает. Обычно слабо, приборы только замечают. Это было сильно.

– Насколько сильно? – спросил Прохор.

– Не знаю. Нужно посмотреть сейсмодатчики.

Ринат уже включил компьютер. Сейсмодатчиков на станции было три – один у самой станции, один у бурового шатра, один на западном краю купола. Ринат долго смотрел на экран, потом присвистнул.

– Эпицентр – у шатра, – сказал он. – Ну, не у шатра. Рядом. Метров пятьдесят к северу. Глубина... – он прищурился, – глубина метров четыреста.

Дарина и Арсений переглянулись.

– Полость, – тихо сказал Арсений.

Никто не ответил.

Рассвет пришёл в шестом часу – серый, тихий, без ветра. Впервые за неделю было по-настоящему тихо, так тихо, что снаружи слышно было, как потрескивает от мороза металл на мачте. Минус двадцать шесть. Видимость – до горизонта. Прохор посмотрел на небо, на табло, на Дарину, которая уже стояла у вешалки в полном снаряжении.

– Едешь?

– Еду.

– Не одна.

– Не одна, – согласилась она. – Арсений, Ринат и Аким. И верёвки. Все верёвки, что есть.

Прохор кивнул, помолчал и вдруг сказал:

– Я тоже поеду.

Это было неожиданно. За четыре месяца Прохор поднимался на купол два раза: в первую неделю, чтобы посмотреть площадку под шатёр, и в феврале, когда у Кныша сломалась лебёдка и нужно было решать, вызывать вертолёт с запчастями или нет. Всё остальное время он сидел на станции и руководил. Он говорил, что начальник должен быть там, где связь.

– А связь? – спросила Дарина.

– Лидия посидит. Она умеет.

Лидия, которая как раз выходила из столовой с ведром и тряпкой для варенья, остановилась.

– Я умею, – подтвердила она. – Я вообще всё умею. Только не люблю.

Мартын дал им с собой термос с чаем, хлеба с салом и почему-то – свечку. Обычную стеариновую свечку, белую, в фольге.

– Это зачем? – удивился Арсений.

– Под землёй, – сказал Мартын. – Фонари гаснут, а свечка горит. И если пламя задрожит – значит, воздух идёт. Значит, выход есть.

Арсений хотел засмеяться, но посмотрел на лицо Мартына и сунул свечку в карман.

Они ехали на трёх снегоходах. Впереди – Кныш, с санями, на которых лежали бухты верёвок, железо, лестница, ледобуры и аварийная аптечка. За ним – Прохор. Потом – Ринат с Дариной и Арсением, теснясь на одном сиденье и на прицепе.

Купол в безветрие был другим. Не слепящим, не злым – огромным и спокойным, как спящее животное. Снег искрился, и от каждой неровности тянулась длинная голубая тень. Солнце висело над горизонтом на юге, ещё совсем низкое, и казалось, что оно катится по краю мира, не решаясь подняться.

Шатёр стоял на месте. Дарина выдохнула, когда его увидела, – она не признавалась себе, но всю дорогу боялась, что он провалился. Брезент был цел, мачта стояла прямо, лебёдка – под чехлом.

А в пятидесяти метрах к северу от шатра лёд был разорван.

Трещина шла с востока на запад, почти прямо, длиной метров в восемьдесят. Края у неё были свежие, острые, голубые, без единой снежинки, как края разбитого стекла. Шириной она была в самом широком месте метра два, по краям сужалась до щели. Снег вокруг неё вздыбился гребнями, будто что-то под ним вспучилось и опало.

Они остановились в двадцати метрах. Кныш первым слез со снегохода, подошёл ближе, медленно, проверяя щупом снег перед каждым шагом. Остановился в трёх метрах от края.

– Глубоко, – сказал он.

Дарина подошла к нему, тоже прощупывая. Встала рядом. Посмотрела вниз.

Трещина уходила в темноту. Сначала голубую, потом синюю, потом – совсем чёрную. Стены её были гладкие, отполированные, будто лёд не треснул, а его разрезали. Из глубины тянуло холодом – не обычным, наружным, а другим, плотным, застоявшимся, как из погреба. И ещё – Дарине показалось – там внизу был звук. Тихий, ровный, на грани слуха. Как будто очень далеко гудела трансформаторная будка.

– Слышите? – спросила она.

– Что? – Кныш наклонил голову. – Нет.

Арсений подошёл, послушал.

– Я слышу, – сказал он. – Гудит. Как провода.

– Ветер, – сказал Кныш. – В трещинах всегда ветер.

– Ветра нет.

– Внизу есть.

Прохор стоял чуть позади и молча смотрел. Потом спросил:

– Глубина?

Ринат достал лазерный дальномер, лёг на живот у края, свесил руку. Нажал кнопку. Прибор пискнул, Ринат посмотрел на экранчик.

– Четыреста восемнадцать метров, – сказал он, и голос у него сел.

– Четыреста восемнадцать, – повторил Арсений. – Верх полости – четыреста двадцать. Трещина пробила крышу. Она ведёт прямо туда.

Повисла тишина. Гул из глубины, казалось, стал чуть громче.

– Нет, – сказал Прохор.

– Прохор Ильич...

– Нет. Четыреста метров. Вы в своём уме? Это не трещина на леднике, это шахта. У нас нет снаряжения на четыреста метров.

– Есть, – сказал Кныш неожиданно. – Лебёдка. Буровая лебёдка. На ней тысяча двести метров троса. Если поставить её над трещиной, с распоркой, с блоком – человека спустить можно. Медленно, но можно. Кабина нужна. Или люлька.

– И кто полезет?

– Я, – сказала Дарина.

– И я, – сказал Арсений тут же.

Прохор посмотрел на них, как на детей, которые просятся на крышу.

– А если ещё толчок? А если стенки сойдутся? А если трос?

– Трос выдержит тонну, – сказал Кныш. – Я его сам проверял. Толчок – да, толчок может быть. Но после такого сброса обычно неделю тихо. Лёд разрядился.

– Обычно, – сказал Прохор.

– Обычно, – согласился Кныш.

Дарина подошла к Прохору вплотную. Сняла очки.

– Прохор Ильич. Если там внизу то, о чём мы думаем, – это самое важное, что вообще находили на этой планете. Если там не то – мы поднимемся и забудем. Но если мы сейчас уедем, а завтра трещина закроется – она может закрыться, они закрываются, – мы никогда не узнаем. Никогда. Понимаете?

Прохор долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на трещину. Потом на Кныша.

– Сколько тебе нужно на установку?

– Часа три, – сказал Кныш.

– Делай.

Установка заняла не три часа, а пять. Лебёдку пришлось снимать с буровой мачты, тащить волоком на санях, ставить на распорку из стальных балок над трещиной, крепить к ледобурам, вкрученным в лёд по обе стороны. Блок, ролики, страховочный трос – второй, независимый, на ручной лебёдке, которую Ринат собрал из запасных частей за полтора часа, ругаясь и обжигая пальцы о мёрзлое железо. Люльку сделали из сиденья от старого вездехода, прикрученного к раме, – получилось что-то вроде качелей с бортиками. Сели вдвоём – Дарина и Арсений, впритык, плечом к плечу.

– Связь, – сказал Ринат, проверяя рации. – Каждые двадцать метров голос. Не ответили – тянем вверх, без разговоров.

– Понятно.

– Фонари. Запасные батареи. Ледорубы. Кошки. Свечка, – Арсений похлопал себя по карману. – Свечка есть.

Кныш стоял у лебёдки, положив руку на рычаг, как вчера у скважины.

– Медленно пойду, – сказал он. – Метр в три секунды. Это двадцать минут вниз. Если что – дёргайте за страховку и орите.

– Аким, – сказала Дарина. – Спасибо.

Он посмотрел на неё странно – как будто хотел что-то сказать, но передумал.

– Не за что ещё, – сказал он. – Вот вытащу – тогда.

Люлька качнулась и пошла вниз.

Первые двадцать метров были голубыми. Стены трещины светились изнутри дневным светом, который проходил сквозь лёд, и Дарина видела в них слои – тонкие, ровные, годовые, как в керне, только огромные, во всю высоту. Это было как спускаться внутрь книги, по корешку, мимо страниц. Каждая страница – год. Каждая строчка – снегопад.

– Двадцать, – сказала она в рацию.

– Слышу, – отозвался Ринат.

Дальше свет стал синим, потом тёмно-синим. Они включили фонари. Лёд в их свете был прозрачный, как стекло, и в глубине стен иногда мелькало что-то – пузырьки, тёмные точки пыли, однажды – крупное тёмное пятно, которое Дарина приняла за камень.

– Сорок.

– Слышу.

– Шестьдесят.

– Слышу.

Гул нарастал. Теперь его слышали оба, ясно, без сомнений. Он шёл снизу, ровный, низкий, и в нём было что-то живое – как будто под ними дышало что-то огромное и спящее.

Дарина поймала себя на том, что считает. Не метры – годы. Каждый слой в стене, который проплывал мимо её лица, был чьей-то зимой, чьим-то летом, хотя никого здесь не было, чтобы прожить эти зимы. Тысячу лет назад. Две тысячи. Три. Люлька скрипела на тросе, и этот скрип казался ей самым громким звуком на свете, громче гула, громче собственного сердца. Арсений сидел рядом, не шевелясь, и только дышал часто и мелко, как загнанный зверёк.

– Сто двадцать, – сказал Арсений, потому что Дарина замолчала.

– Слышу. Как вы?

– Холодно. Гудит.

– Гудит?

– Да. Громко.

– Хотите вверх?

– Нет.

Ниже двухсот метров стены трещины начали меняться. Слои в них перестали быть ровными. Они изгибались, рвались, сходились под углами, как пачка бумаги, которую уронили и собрали кое-как. Дарина водила фонарём по стенам и видела это: зима над летом, лето под зимой, тонкий слой пепла – и над ним, и под ним, дважды, трижды. Как в её графике. Как будто кто-то тасовал годы.

– Вот оно, – прошептала она. – Вот оно, Арсений. Видишь?

– Вижу.

– Это не складка. Это не смятие. Это...

– Перекладка, – сказал он. – Как вы вчера говорили.

На трёхсот восьмидесяти метрах люлька задела стену, и сверху посыпалась ледяная крошка, звонкая, как сахар. Дарина вжала голову в плечи. Арсений вцепился в раму.

– Стоп! – крикнула Дарина в рацию. – Стоп, Аким!

Люлька остановилась. Покачалась. Крошка перестала сыпаться.

– Что там? – голос Рината был тонкий от тревоги.

– Задели стенку. Всё нормально. Давай дальше. Ещё медленнее.

– Понял.

Люлька пошла снова. Трещина здесь сужалась, стены были совсем близко – можно было коснуться рукой с обеих сторон. Дарина и коснулась. Лёд был гладкий, ледяной – что ещё? – но ей показалось, что он чуть-чуть дрожит под перчаткой. В такт гулу.

А потом стены вдруг разошлись, и люлька повисла в пустоте.

Фонари ударили во тьму и ничего не нашли – ни стен, ни потолка, только их собственные лучи, теряющиеся в черноте. Холод был такой, что у Дарины перехватило дыхание. Гул заполнил всё – уши, голову, грудь.

– Мы в полости, – сказал Арсений, и голос его прозвучал странно – глухо, с долгим эхом, которое пришло откуда-то сверху и сбоку. – Мы внутри.

– Четыреста двадцать, – сказала Дарина в рацию. – Мы внутри. Опускай. Медленно.

Люлька пошла вниз. Пять метров. Десять. Тринадцать. Потом её днище со скрежетом коснулось чего-то твёрдого, и она остановилась, накренившись.

Дно.

Дарина вылезла первая. Ноги в кошках встали на лёд – неровный, бугристый, как застывшая рябь. Она повела фонарём вокруг.

Это был зал. Иначе нельзя было назвать. Широкий, высокий, с куполообразным сводом, в котором зияла узкая щель трещины, откуда они спустились. Стены его были не голубые и не синие, а тёмные, почти чёрные, гладкие, как полированный камень. Нигде не было ни сосулек, ни натёков – ничего. Как будто зал не образовался сам, а был вырезан, вылит, выплавлен.

– Здесь кто-то был, – прошептал Арсений.

– Не говори глупостей.

– Посмотрите на стены. Это не естественно.

– Всё естественно. Просто мы не знаем как.

Но голос у неё дрожал.

Они пошли вдоль стены, держась друг за друга. Лучи фонарей скользили по чёрному гладкому льду и возвращались бликами. Шли медленно, считая шаги. Двадцать. Тридцать. Гул стал сильнее, он шёл, казалось, от дальней, северной стены зала.

Дарина первая увидела, что северная стена другая. Она не была чёрной. Она была прозрачной.

Это была стена прозрачного льда – чистого, без единого пузырька, без единой трещинки, такого чистого, какого не бывает в природе, какой бывает только в лабораториях, когда воду замораживают очень медленно, по градусу в сутки. Стена шла от пола до свода, метров пятнадцать в высоту и двадцать в ширину. И свет фонаря проходил в неё глубоко, на несколько метров, и терялся там, в синеве.

– Арсений, – сказала Дарина тихо. – Посвети туда. Вместе со мной.

Они подняли фонари одновременно.

В глубине льда, метрах в двух от поверхности, стояли люди.

Их было семеро. Они стояли в ряд, не очень ровно, на разной глубине, – одни ближе, другие дальше, – как стоят люди на перроне, ожидая поезда. Как будто их застали на ходу и заморозили, не дав закончить шаг. Одни были чуть наклонены вперёд. Один – молодой, высокий, с краю – держал руку перед собой, ладонью вперёд, как будто упирался во что-то. Женщина в середине стояла прямо, с высоко поднятой головой, и седые волосы её разметались вокруг лица, застыв в воздухе, которого не было.