Ледяной архив

Глава 7. Оттаивание

– Медленно, – сказала Лидия. – Это главное слово на сегодня. Медленно. Если кто-нибудь при мне скажет «быстрее», я его выгоню. Даже если это будет Прохор.

Она стояла над ванной, засучив рукава свитера с оленями до локтей, и смотрела на блок так, как, наверное, смотрела когда-то на операционный стол, – прикидывая, с какой стороны начинать. Дарина стояла рядом. На столе у стены Лидия разложила всё, что у неё было: термометры, стетоскоп, тонометр, шприцы, ампулы, капельницу, кислородную подушку, ножницы, скальпели, бинты, грелки, одеяла. Кардиомонитор – старенький, переносной, с зелёным экранчиком – стоял на тумбочке и пока показывал ровную линию.

– Что вы знаете про оттаивание замёрзших? – спросила Дарина.

– Всё, что можно знать по учебникам, и ничего – по опыту. – Лидия взяла термометр, сунула его щупом в щель между льдом и стенкой ванны. – Когда человека находят в снегу замёрзшего, его греют. Медленно. Потому что если греть быстро, холодная кровь из рук и ног хлынет к сердцу, и сердце остановится. Это называется «смерть после спасения». Бывает часто. Обидно до слёз.

– А тут?

– А тут я не знаю, что тут. Тут человек, который девять тысяч лет был в состоянии лягушки. Может, его надо греть по градусу в час. Может, по градусу в сутки. Может, его вообще не надо греть, а надо ждать, пока он сам. – Она посмотрела на Дарину. – Я буду делать то, что подсказывает здравый смысл. Здравый смысл подсказывает – медленно. Комната сейчас минус пять. Через час будет минус четыре. И так далее. Лёд будет таять сверху, мы будем убирать воду. Когда дойдём до кокона – там посмотрим.

– Это сколько часов?

– Много.

Окно оставили приоткрытым. В комнате было холодно, изо рта шёл пар. Лидия поставила обогреватель в угол, на самый слабый режим, и повесила на стену термометр, большой, уличный, с красным столбиком.

Они начали.

Работа была скучная, монотонная, как всякая настоящая работа. Лёд таял медленно. Вода стекала в ванну, собиралась на дне, и каждые полчаса её надо было вычерпывать ковшом в ведро, а ведро выносить в умывальную. Дарина вычерпывала. Лидия смотрела, мерила, записывала в тетрадь. Каждый час обогреватель поднимал температуру в комнате на градус.

Блок уменьшался. Сначала незаметно, потом всё быстрее. Острые края, оставленные копьём Кныша, оплыли и скруглились. Поверхность стала гладкой, мокрой, блестящей. Фигура внутри с каждым часом становилась ближе, отчётливей, как будто поднималась к поверхности из глубокой воды.

Около полудня в дверь постучали. Заглянул Мартын с подносом – две тарелки супа, хлеб, две кружки чая.

– Есть надо, – сказал он. – Без еды руки дрожат.

– Мартын, нам некогда, – сказала Лидия.

– Ему тоже некогда было девять тысяч лет. А подождал.

Лидия посмотрела на Мартына, потом на суп, потом махнула рукой.

– Ставь.

Они ели стоя, у окна, не отрывая глаз от ванны. Мартын не уходил. Он стоял в дверях и смотрел на лёд.

– Красивый парень, – сказал он наконец. – На кого-то похож.

– На кого? – спросила Дарина.

– Не знаю. На кого-то. Лицо знакомое.

– Вам все лица знакомые, – сказала Лидия. – Вы сорок лет в море ходили, у вас в голове пол-России.

– Может, и так, – согласился Мартын. Но не ушёл.

Он стоял ещё минут пять, а потом сказал вдруг:

– На Прохора похож.

Лидия перестала жевать. Дарина посмотрела на лицо во льду.

Тонкий нос. Светлые волосы – у Прохора седые, а в молодости, наверное, были светлые. Высокие скулы. Широкий упрямый подбородок с ямочкой. Брови – прямые, густые, сведённые к переносице.

– Совпадение, – сказала Лидия. – Половина русских мужиков похожа на Прохора. Тот же типаж. Северный.

– Может, и так, – повторил Мартын. И ушёл, забрав пустые тарелки.

Лидия и Дарина посмотрели друг на друга и ничего не сказали.

Часа в три заглянул Прохор. Постоял у порога, не входя, – Лидия запретила входить всем, кроме Мартына с едой, – и спросил, как дела. Лидия ответила, что дела идут медленно, как и положено. Прохор кивнул. Но не ушёл. Он смотрел на лёд, и Дарина, вычерпывая воду, видела краем глаза его лицо – напряжённое, неподвижное.

– Прохор Ильич, – сказала она, чтобы что-то сказать. – У вас дети есть?

Он перевёл на неё глаза.

– Сын, – сказал он после паузы. – Глеб.

– Сколько ему?

– Тридцать четыре.

– Где он?

– В Архангельске. Был. Не знаю, где сейчас. – Прохор помолчал. – Мы не разговариваем. Восемь лет.

– Почему?

Лидия кашлянула предостерегающе, но Прохор ответил, ровно, как докладывал бы о погоде:

– Мать его болела. Долго. Я был на Таймыре, на станции. Не приехал вовремя. Думал – успею. Не успел. Он мне этого не простил. И правильно.

Он сказал это и сам, кажется, удивился, что сказал. Повернулся и ушёл, не прощаясь. Дверь закрылась тихо.

– Вот так, – сказала Лидия негромко. – Четыре месяца молчал, а тут – на тебе. Это лёд на всех действует. Как исповедальня.

Дарина ничего не ответила. Она думала о том, что Прохор сказал «думал – успею». И о том, что сама говорила Косте Ляхову: «Успеем».

К вечеру температура в комнате дошла до нуля. Блок к этому времени стал вдвое меньше. Он больше не был блоком – это была оболочка, неровная, бугристая, толщиной в ладонь, а местами и меньше, сквозь которую человек был виден почти как сквозь стекло. Мутный кокон вокруг тела стал различим отчётливо – тонкая белёсая плёнка, плотно облегающая костюм.

И жилы. Жилы стали ярче. Дарина первая заметила это. Она выключила верхний свет, чтобы проверить, – и в сумерках комнаты нити на костюме засветились голубым, ясно, отчётливо, не мигая, ровно.

– Лидия Марковна.

– Вижу.

– Они ярче.

– Вижу. Тепло почуяли. – Лидия поднесла руку ко льду. Не касаясь. – Он сам греется. Чувствуешь? От него тянет.

Дарина поднесла ладонь. Действительно, ото льда, над тем местом, где была грудь, шло слабое, едва ощутимое тепло – как от остывающей печки.

– Костюм работает, – сказала Лидия. – Он ждал тепла снаружи. Как семечко ждёт весны. Теперь проснулся.

– Это хорошо?

– Не знаю. Наверное.

В семь вечера пришёл Арсений.

Он не постучал. Он ворвался, распахнув дверь, с ноутбуком в руках, растрёпанный, с красными глазами, и в первую секунду Дарина подумала, что что-то случилось – пожар, толчок, вертолёт. Лидия резко обернулась:

– Тихо! Закрой дверь!

Арсений закрыл. Постоял. Посмотрел на ванну, на фигуру в оттаявшем льду, и на миг забыл, зачем пришёл. Потом вспомнил.

– Дарина Андреевна, – сказал он шёпотом. – Можно вас? На минуту?

– Говори здесь.

– Я... – Он посмотрел на Лидию. – Я не знаю. Лучше вам одной.

– Говори здесь, – повторила Дарина.

Арсений помялся, потом поставил ноутбук на край стола, рядом со шприцами, и открыл.

– Я весь день сидел со снимками, – сказал он. – Из зала. Вашими, моими, Рината. Их там больше трёхсот. Я хотел сделать сшивку, ну, панораму всей стены. И заодно попробовал вытянуть резкость на нашивках. Есть такие программы, они берут несколько снимков одного места с разных точек и складывают, и получается чётче, чем на любом одном. Я сделал для всех. Вот.

На экране появились нашивки – одна за другой, круглые, синие, с надписями. «Сагитов Д. Инженер». «Чекмарёва О. Медик». «Ильин Н. Физик». «Ковш Р. Связь». «Беломестных И. Проводник». Шесть нашивок. Под каждой – маленькая фотография лица, вырезанная из снимков.

– Это пятеро, – сказал Арсений. – Шестой – вот этот, – он кивнул на ванну. – Его нашивку не вытянуть, она в коконе, я пробовал – никак. А седьмая... – Он запнулся. – Седьмая – вот.

Он щёлкнул.

На экране была нашивка, развёрнутая боком, снятая под острым углом, сложенная из десятка снимков в одну картинку. Буквы на ней были искажены перспективой, но читались. Синие буквы на сером.

«Вербицкая Д. А. Руководитель».

Дарина смотрела на экран.

В комнате было очень тихо. Капала вода с края льда в ванну. Тикал термометр на стене – нет, термометры не тикают, это тикали часы где-то в коридоре. Лидия стояла не двигаясь.

– Я подумал, вы должны знать первой, – сказал Арсений очень тихо. – До того, как остальные. Я ещё никому не показывал.

– Спасибо, – сказала Дарина.

Голос был чужой.

– Дарина Андреевна...

– Спасибо, Арсений. Иди. Пожалуйста. Иди.

Он закрыл ноутбук и вышел. Дверь закрылась тихо, без стука.

Дарина стояла и смотрела на свои руки. Руки были мокрые от ледяной воды, красные, с белыми пятнами на костяшках. Она пошевелила пальцами. Пальцы слушались.

– Ну, – сказала Лидия. – Вот и подпись.

– Вы знали?

– Догадывалась. Ещё внизу, когда шрам увидела. Ты на неё так смотрела – как в зеркало. – Лидия помолчала. – Хочешь, я тебе успокоительное дам? У меня есть. Хорошее.

– Нет.

– Хочешь, пойди полежи. Я одна справлюсь.

– Нет. – Дарина взяла ковш. – Вода набралась. Надо вычерпывать.

И стала вычерпывать.

Она вычерпывала воду, выносила ведро, возвращалась, вычерпывала снова, и в голове у неё было пусто и звонко, как в пустом ведре. Одна-единственная мысль билась там, глупая, не та, которую надо было думать: «Семьдесят шесть. Мне будет семьдесят шесть. Значит, я доживу до семидесяти шести». И ещё одна, следом: «И умру во льду».

Она отогнала обе. Вычерпала воду. Вынесла ведро.

Около полуночи лёд дошёл до кокона.

Оболочка вокруг тела стала тонкой, как скорлупа, и местами треснула сама. Лидия осторожно, кончиками пальцев, начала снимать её – кусочек за кусочком, как снимают скорлупу с крутого яйца. Под скорлупой был кокон – мутный, мягкий, похожий на подтаявший снег. А под коконом – ткань костюма.

Ткань была тёплая. Тёплая на ощупь, как живая кожа. Гладкая, плотная, чуть упругая. Серо-синяя. И по ней, прямо под пальцами, бежали голубые нити, светясь изнутри.

– Господи, – сказала Лидия. – Господи, какая работа.

Она освободила лицо. Осторожно, вычищая кокон из уголков глаз, из ноздрей, изо рта, ватной палочкой, тампоном, пальцами. Лицо было бледное, восковое, неподвижное. Молодое. Холодное.

Холодное – но не ледяное.

Лидия приложила два пальца к шее, под углом челюсти. Держала долго, закрыв глаза. Потом открыла.

– Нет пульса.

– Нет?

– Нет. – Она приложила стетоскоп к груди, через ткань. Слушала. Минуту. Две. – Ничего. Тишина.

Дарина посмотрела на кардиомонитор. Ровная зелёная линия ползла по экранчику слева направо, исчезала у края и появлялась снова, такая же ровная. Ни зубца. Ни дрожи. Аппарат молчал – Лидия выключила звук ещё днём, чтобы не пищал впустую.

Дарина почувствовала, как внутри у неё что-то оборвалось. Шестнадцать часов. Тонна льда. Четыреста метров. Кныш, который спал в люльке. И вот – тишина.

– Он умер?

– Не знаю. – Лидия не убирала стетоскоп. – У лягушек сердце не бьётся, пока они не оттают совсем. Совсем. До последней клетки. Может, ещё рано.

– А может, поздно?

Лидия не ответила.

Они освободили его руки. Правая – та, что была вытянута, – так и осталась согнутой в локте, с растопыренными пальцами, будто окоченела. Лидия попробовала её согнуть – не поддалась. Освободили ноги. Тело лежало в ванне, на мокрой простыне, в остатках кокона, и было видно теперь, что костюм – это не одежда, а что-то большее. По всей груди, от горла до живота, шла плоская пластина, вшитая в ткань, чуть выпуклая, размером с ладонь. От неё расходились жилы. В середине пластины был маленький круглый выступ, похожий на пуговицу, и он светился ярче всего – ровным голубым светом.

– Сердечник, – сказала Лидия. – Наверное. Батарея. Или что-то такое.

На левом плече, на рукаве, была нашивка, которую не мог вытянуть Арсений. Теперь, без кокона, её было видно. Круглая, синяя, такая же, как у других. Знак станции – гора с двумя вершинами. «Перекат». «2068». И внизу – строчка, наполовину сорванная, обтрёпанная по краю, как будто её зацепило чем-то острым. От надписи остались только последние буквы:

«...дин Е. Разведчик».

– Дин, – прочитала Лидия. – Бородин? Голодин? Рындин?

Она замолчала.

Дарина вспомнила, как днём Прохор стоял в дверях и смотрел на лицо во льду. Как будто пытался что-то вспомнить.

– Совпадение, – сказала Лидия. Неуверенно.

– Да, – сказала Дарина. – Половина русских мужиков. Северный типаж.

Они посмотрели друг на друга.

В эту секунду голубые нити на костюме вспыхнули.

Это было так ярко и так неожиданно, что обе отшатнулись. Нити загорелись все разом – белым, ослепительным, как молния, – и комната на миг осветилась, как днём. Потом свет сжался, сбежался по нитям к груди, к пластине, к круглой пуговице в центре – и пуговица вспыхнула ещё раз, коротко, и погасла.

Нити погасли.

Комната погрузилась в полумрак.

– Что это было? – прошептала Дарина.

Лидия не ответила. Она стояла, держа в руке стетоскоп, и смотрела на кардиомонитор. Дарина проследила её взгляд.

На зелёном экранчике, где весь день шла ровная линия, дёрнулся зубец. Один. Маленький, неуверенный. Потом пауза – длинная, бесконечная. Потом второй.

– Это... – начала Дарина.

– Тихо.

Третий. Четвёртый. Пауза короче. Пятый.

– Дефибриллятор, – сказала Лидия очень спокойно. – Его костюм сделал разряд. Это был дефибриллятор. Он запустил сердце.

Шестой. Седьмой. Ровнее. Чаще.

Лидия, не глядя, щёлкнула тумблером на боку аппарата, и монитор запищал – тонко, редко, в такт зубцам. Этот писк показался Дарине самым прекрасным звуком, какой она слышала за всю свою жизнь.

Лидия бросилась к столу, схватила кислородную маску, прижала к лицу молодого человека. Её руки, Дарина видела, тряслись, но двигались точно, быстро, без единого лишнего движения.

– Грелки, – сказала Лидия. – Одеяла. Подогретый раствор, там, на батарее. Капельницу. Быстро, Дарина. Теперь – быстро.

Дарина подавала. Грелки под мышки, на пах, на шею – Лидия показывала куда. Одеяла сверху, одно, другое. Капельница – Лидия нашла вену на левой руке со второй попытки, выругалась, нашла с третьей. Монитор пищал. Зубцы шли. Неровно, с перебоями, но шли.

– Давление никакое, – бормотала Лидия. – Никакое. Ну давай. Давай, мальчик. Ты девять тысяч лет ждал. Давай ещё чуть-чуть.

Грудь под одеялами не двигалась. Сердце билось – а дыхания не было.

– Дыши, – сказала Лидия. – Дыши.

Она сняла маску, достала из ящика резиновый мешок с клапаном, приложила к лицу, сжала. Раз. Грудь поднялась – под одеялами, едва-едва. Отпустила. Грудь опустилась. Сжала. Отпустила.

– Считай, – сказала она Дарине. – Вслух. Раз в пять секунд.

– Раз, – сказала Дарина. – Два. Три. Четыре. Пять.

Сжала. Отпустила.

– Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Сжала. Отпустила.

Это продолжалось долго. Дарина не знала сколько. Пять минут. Десять. Она считала, Лидия сжимала мешок, монитор пищал. За окном стоял серый полусвет, полярная весенняя ночь. Где-то в коридоре открылась и закрылась дверь – кто-то не спал. Наверное, все не спали.

– Раз. Два. Три...

Лидия сжала мешок – и вдруг остановилась.

Грудь под одеялами поднялась сама. Без мешка. Медленно, неглубоко, с тихим хрипом, как будто воздух проходил через что-то узкое и сухое. Опустилась. Пауза. Поднялась снова.

Лидия отняла мешок от лица. Отступила на шаг. Опустила руки.

Молодой человек в ванне дышал.

Ресницы его – светлые, слипшиеся от талой воды – дрогнули. Губы шевельнулись. Изо рта вырвалось облачко пара – тёплого, живого, человеческого пара, – и растаяло в холодном воздухе комнаты.

– Зови Прохора, – сказала Лидия хрипло. – Зови всех.

Но звать было не нужно. Дверь открылась, и в проёме стояли все – Прохор, Ринат, Арсений, Мартын, даже Кныш, в одеяле поверх белья, с серым лицом. Они стояли и смотрели. Никто не входил.

Прохор первым шагнул через порог. Подошёл к ванне. Посмотрел на лицо.

Дарина видела, как у него дрогнул подбородок. Дрогнул и замер.

– Кто он? – спросил Прохор тихо.

Никто не ответил.

Глава 8. Елисей

Он открыл глаза в шесть утра, когда в окно медблока ударило солнце.

Дарина задремала на табурете у стены, привалившись плечом к холодной штукатурке, и проснулась не от звука – от тишины. Монитор пищал так же ровно, как всю ночь. Лидия сидела у ванны – нет, уже не у ванны: ночью его переложили на койку, на сухие простыни, под три одеяла, с грелками, и теперь Лидия сидела у койки, с тетрадью на коленях, и спала сидя, уронив голову на грудь. Окно было закрыто, в комнате было тепло. Всё было как полчаса назад. Но что-то изменилось.

Дарина посмотрела на койку.

Он смотрел на неё.

Глаза у него были серые – светло-серые, почти прозрачные, как лёд на изломе. Они не моргали. Они смотрели прямо, неподвижно, внимательно, как смотрит человек, который не понимает, где он, и боится пошевелиться, чтобы не выдать, что он проснулся.

– Лидия Марковна, – тихо сказала Дарина, не отводя глаз.

Лидия вздрогнула, вскинула голову, уронила тетрадь. Наклонилась над койкой.

– Ты меня слышишь? – спросила она. Голос у неё был хриплый со сна, но мягкий, такой, каким, наверное, она говорила с детьми в приёмном покое. – Если слышишь – моргни.

Он моргнул. Медленно, с усилием, как будто веки весили по килограмму.

– Хорошо. Хорошо. Ты в безопасности. Ты в тепле. Тебе ничего не грозит. Ты понимаешь меня?

Губы шевельнулись. Звука не было – только сухой шорох, как от бумаги.

– Не говори. Не надо. Сначала попей. – Лидия поднесла к его губам ложку с тёплой водой. Он сделал глоток, поперхнулся, закашлялся – тяжело, хрипло, всем телом. Лидия придержала его голову. Он сделал ещё глоток. Ещё.

Потом сказал. Голос был тихий, ломкий, сорванный, но слова были понятные. Русские слова.

– Какой год?

Лидия посмотрела на Дарину. Дарина сглотнула.

– Две тысячи двадцать девятый, – сказала она.

Он закрыл глаза. Долго не открывал. Потом открыл.

– Месяц.

– Апрель.

– Число.

– Тринадцатое.

Он смотрел в потолок. Губы его снова шевельнулись – беззвучно. Дарина поняла, что он считает.

– Тринадцатое, – повторил он. – Значит... – Он запнулся, нахмурился, будто потерял мысль и искал её. – Значит, рано. Нет. Значит... Сообщили?

– Что? – не поняла Лидия.

– На материк. Сообщили?

Дарина и Лидия переглянулись.

– Да, – сказала Дарина. – Девятого. Про нитку. Не про вас. Только про нитку в керне.

Он закрыл глаза снова. Лицо у него стало таким, каким было во льду, – с бровями, сведёнными к переносице, как будто ему больно или трудно. По виску из-под закрытого века скатилась слеза, прозрачная, быстрая, и впиталась в подушку.

– Нитка, – сказал он. – Из-за нитки. Сагитов порвал рукав, когда... когда нас... Нитка ушла в сторону. Мы не знали, что она ушла. – Он открыл глаза. – Вы не виноваты. Вы же не знали.

– Мы прочитали табличку, – сказала Дарина. – Уже потом. «На материк не сообщать». Мы прочитали на день позже.

– На день, – повторил он. – Всегда на день.

– Кто вы? – спросила Лидия.

Он перевёл глаза на неё. Посмотрел долго, внимательно, изучающе, как будто сличал её лицо с чем-то в памяти.

– Вы – Шабалина, – сказал он. – Лидия Марковна. Врач. Вы курите, но не в помещении.

Лидия открыла рот и закрыла.

– Откуда вы...

– Мне рассказывали. – Он перевёл взгляд на Дарину. И замолчал.

Он смотрел на неё долго – дольше, чем на Лидию. Глаза его медленно скользили по её лицу: волосы, лоб, глаза, губы. Остановились на брови. На шраме.

– Вы молодая, – сказал он наконец. Голос дрогнул. – Я знал, что вы будете молодая. Но я не думал... Таисия... нет. Простите. Путаю. – Он зажмурился, помотал головой на подушке, слабо, как больной ребёнок. – Дарина Андреевна. Вы – Дарина Андреевна.

– Да.

– Вы меня учили.

– Я вас вижу первый раз в жизни.

– Да. – Он слабо улыбнулся. Улыбка у него была кривая, на одну сторону, и от этого лицо вдруг стало совсем мальчишеским. – Да. Вы меня ещё не учили. Вы будете меня учить. Через двадцать лет. Когда мне будет восемь. Вы будете учить меня читать лёд.

Дарина не нашлась, что ответить.

– Как вас зовут? – спросила Лидия.

– Елисей.

– А фамилия?

Он не успел ответить. Дверь медблока открылась.

На пороге стоял Прохор. Он, видно, услышал голоса из коридора – а может, и не спал, ждал. Он был в той же безрукавке, в которой ходил уже четыре дня, небритый, с красными глазами.

– Очнулся? – спросил он.

И осёкся.

Потому что Елисей повернул голову на голос – и увидел его.

Дарина потом много раз вспоминала эту минуту. Она видела в своей жизни разные лица – испуганные, счастливые, мёртвые. Но такого она не видела никогда. Лицо Елисея сначала ничего не выражало – просто смотрело. Потом в нём что-то сдвинулось, как сдвигается лёд весной: незаметно, а потом сразу, с треском. Глаза расширились. Губы задрожали. Он попытался приподняться на локте – не смог, упал обратно на подушку, – и протянул руку, ту, левую, с иглой капельницы, к двери. К Прохору.

– Дед? – сказал он.

Прохор стоял в дверях. Он не двигался.

– Дед, – повторил Елисей. Голос сорвался, стал совсем детским. – Дед. Ты живой. Ты... Ты молодой. Ты совсем молодой.

Прохору был шестьдесят один год. Он был седой, морщинистый, с больными коленями и толстым шрамом на шее от давней операции. Молодым его не назвал бы никто на свете.

Кроме того, кто видел его в последний раз очень старым.

– Ты меня не знаешь, – сказал Елисей, глядя Прохору в лицо. – Да. Конечно. Ты меня не знаешь. Меня ещё нет. Меня ещё долго не будет.

Прохор молчал. Рука его, лежавшая на косяке, побелела в костяшках.

– Как тебя зовут? – спросил он наконец. Очень тихо. Очень ровно.

– Елисей. Елисей Глебович Рындин. Родился в Архангельске, в сорок первом году. Папа – Глеб Прохорович. Мама – Вера. – Он говорил быстро, захлёбываясь, как будто боялся, что не успеет. – Ты меня научил вязать морской узел. Ты мне подарил компас. Медный, твой, армейский. Он у меня был с собой. Он... он, наверное, там остался, во льду. В кармане.

Прохор сделал шаг в комнату. Потом ещё один. Остановился у койки. Посмотрел на Елисея сверху – на светлые волосы, прямые брови, подбородок с ямочкой.

Потом повернулся и вышел. Быстро, не оглядываясь. Дверь хлопнула.

Елисей смотрел на закрытую дверь.

– Ему надо время, – сказала Лидия мягко.

– Да, – сказал Елисей. – Время. – Он вдруг тихо засмеялся – и смех перешёл в кашель. – Ему надо время. Смешно. Время.

Он закрыл глаза и через минуту уснул – сразу, как падают в обморок.

Лидия проверила пульс, давление, подтянула одеяло. Потом села на табурет, достала из-за уха сигарету, повертела её в пальцах и посмотрела на Дарину.

– Ну, – сказала она. – Внук.

– Внук, – сказала Дарина.

– Родится в сорок первом. Значит, Глеб с Прохором помирятся. Или хотя бы Глеб женится. И у них будет мальчик.

– Если ничего не изменится.

– А что может измениться?

Дарина не ответила. Она смотрела на спящее лицо Елисея и думала о том, что он сказал: «Вы будете учить меня читать лёд». Значит, она будет жива через двадцать лет. Значит, будет где-то рядом с Рындиными. Значит, у неё будет будущее, в котором есть этот мальчик, и лёд, и – через сорок лет – эта стена в зале на четырёхстах метрах.

А потом она подумала о том, что он сказал ещё: «Всегда на день».

Прохора она нашла на крыльце. Он стоял у перил и курил.

Дарина замерла в дверях. За четыре месяца она ни разу не видела Прохора с сигаретой. Он не курил. Он говорил, что бросил двадцать лет назад, и гордился этим, и выгонял курильщиков с крыльца на ветер, к ангару. А теперь стоял и курил – неумело, жадно, затягиваясь глубоко и кашляя.

Рядом стоял Мартын. Это была его сигарета – из пачки, которую Мартын держал «на всякий случай» и не трогал годами, потому что курил трубку.

– Не надо, – сказал Прохор, не оборачиваясь. Он узнал её шаги. – Не надо ничего говорить.

– Я не говорю.

– Вот и не говори.

Они стояли втроём на крыльце. Солнце поднялось над горизонтом и висело, яркое, низкое, бросая на снег длинные синие тени. Над станцией кружили две чайки – первые в этом году. Они прилетели с моря, где у кромки льда открылись разводья.

– Восемь лет, – сказал Прохор наконец. Он смотрел на чаек. – Восемь лет я ему не звонил. Глебу. Думал – он сам. Он думал – я сам. И вот. Пацан. С моим подбородком. Говорит – я ему компас подарил. Медный. – Он затянулся, закашлялся. – У меня есть медный компас. Армейский. Я его никому не показывал. Он в чемодане лежит. Здесь. В комнате.

– Значит, подарите, – сказал Мартын.

– Кому? Его ещё нет.

– Будет.