Картограф несуществующих земель

– Сухой Рог, – повторил он. – Разумно. Там никто не живёт. Никто не станет спорить, чья это земля.

– Мастер, – сказал Тавий, – вы мне так ничего и не скажете?

Кассиан посмотрел на него долгим взглядом. Потом встал, подошёл к шкафу, открыл его ключом, который висел у него на цепочке на шее, и достал толстую книгу в чёрном кожаном переплёте. Книга была новая, пустая. Он положил её перед Тавием.

– Вот что я тебе скажу, – произнёс он. – Делай, что велит князь. Не спорь с ним, это бесполезно. Рисуй долину. Но веди записи. Каждый день. Что рисуешь, где, как, сколько времени. А главное, пиши всё, что услышишь за эти семь дней. Слухи, сплетни, новости из провинций. Особенно о том, что где-то что-то пропало. Корова, лодка, межевой камень, тропинка, человек. Всё, что пропадёт. Записывай.

Тавий смотрел на учителя и чувствовал, как у него холодеют руки.

– Почему пропадёт? – спросил он тихо.

Кассиан не ответил. Он подвинул книгу к Тавию, положил сверху свою большую, испачканную тушью ладонь и подержал её так, будто благословлял.

– Записывай, – повторил он. – Потом поговорим. Через семь дней. Обещаю.

Вечером у дверей Палаты встали двое. Не стражники, а такие же неприметные люди в тёмном, каких Тавий уже видел у ворот дворца. Один сел на ступеньку и достал из кармана сухарь, другой прислонился к стене и закрыл глаза, будто дремал. Привратник косился на них и крестился. Братья Окунь ушли раньше обычного и даже не поспорили на прощание. Сверчок долго топтался у двери, не решаясь ни уйти, ни заговорить, и наконец ушёл, так ничего и не сказав.

Тавий зажёг лампу, сел за стол и открыл чёрную книгу.

Первую страницу он долго не мог начать. Перо висело над бумагой, с кончика собиралась капля. Он думал, что писать. Что князь хочет землю? Что Гелена дала слово? Что Ферро знает про Луцию? Всё это было не то. Кассиан просил записывать не то, что думает Тавий, а то, что случится.

В конце концов он написал:

«День первый. Получил заказ на долину в Сухом Роге. Рисовать ещё не начал. Пропаж не слышал».

Посмотрел на эти три строчки. Они были похожи на запись в судовом журнале перед штормом: ветер умеренный, волна небольшая, происшествий нет.

Потом он вспомнил колокольчик с гребешком, вытащил его из кармана, положил рядом с книгой и дописал ниже, другим, мелким почерком, будто стыдясь:

«До того. После острова в заливе найдены: нос лодки с резным гребешком, медный колокольчик с тем же клеймом. Откуда – неизвестно. Узнать, есть ли на побережье хутор или род, чей знак – гребешок».

Он закрыл книгу, но не встал. Сидел и смотрел на карту Ардеи, которая висела на стене напротив, над столом братьев Окунь. Старая карта, ещё времён прошлого князя, выцветшая, с пятнами от сырости. Сухой Рог на ней был закрашен бледно-жёлтым, цветом пустошей. Ни деревни, ни дороги. Только пунктир пастушьей тропы и маленький крестик на самом конце, у мыса. Тавий прищурился. Что это за крестик? Часовня? Могила? Маяк?

Он встал, подошёл к карте, поднёс лампу. Крестик был подписан мелко, выцветшими чернилами, почти неразборчиво. Он долго вглядывался и наконец прочитал: «Скит св. Онуфрия, пуст.».

Пуст. Значит, никого. Значит, можно.

Тавий вернулся к столу, открыл книгу и записал и это. Потом погасил лампу и долго сидел в темноте, слушая, как за дверью хрустит сухарём человек Ферро.

Он думал о том, что пустой скит на карте и пустой скит на земле – не одно и то же. Карту рисовали лет тридцать назад. За тридцать лет туда мог прийти новый отшельник, могли поселиться пастухи, могла вернуться какая-нибудь старуха, которой больше некуда идти. Карта говорит только то, что на ней есть, сказал Кассиан. А на ней нет ничего, кроме выцветшего крестика и короткого слова «пуст».

Глава 6. Семь дней

Долину он рисовал два дня.

Остров в заливе он нарисовал за один вечер, не думая, как рисуют на полях письма. Тогда это была игра. Теперь он знал, что каждая линия станет землёй, и не мог провести ни одной, не взвесив её трижды. Первое утро он вообще не притрагивался к перу. Сидел над старыми листами съёмки Сухого Рога, над собственными промерами пятилетней давности, над записями пастухов, которые Палата собирала когда-то для межевых книг. Высоты холмов. Направление ветров. Где весной бежит вода и куда она уходит. Где камень, где глина, где песок.

Сухой Рог был похож на руку, вытянутую в море ладонью вниз. Пальцы – известковые гряды, между ними – сухие лощины. Самая широкая лощина лежала посередине, между двумя самыми высокими грядами, и тянулась от основания полуострова почти до мыса. Весной по ней текла речка, которую пастухи называли Пересыхой. К середине лета от Пересыхи оставались только белые камни и змеиные шкурки.

Тавий решил, что долина будет там.

Он вспоминал, как устроены настоящие долины. Не выдуманные, а те, что он снимал в Ратеновых землях, на севере, где по дну текут реки, а по склонам растут сады. Вода берётся из гор. Значит, в горах должен быть снег или родники. Снега в Сухом Роге не бывает. Значит, родники. Он нарисовал их у основания полуострова, в изголовье лощины, под высокой грядой: семь ключей, которые сливаются в один ручей, а ручей, набирая воду из боковых родников, становится рекой. Река течёт по дну долины до самого моря и впадает в маленький залив у мыса.

Он рисовал реку весь первый день. Изгибы, отмели, перекаты, омуты. Ширину в разных местах. Он хотел, чтобы река была настоящей, а не синей лентой, какие рисуют на дешёвых картах для приезжих. Где-то она бежит быстро, по камням, и там стоит мельница. Где-то разливается плёсом, и там брод. Где-то подмывает берег, и там обрыв, на котором гнездятся ласточки. Мельницу он, впрочем, рисовать не стал. Мельницу построят люди. Он должен нарисовать только то, что даёт земля.

Второй день ушёл на склоны и пашню. Он наметил, где будет чернозём, а где суглинок. Где дубовые рощи, где луга, где можно сажать виноград. Он подумал о ветре и посадил на северных склонах полосы леса, чтобы ветер с моря не выдувал землю. Подумал о зиме и сделал долину глубже, чтобы в ней было теплее. Подумал о змеях и о пастухах, которые приходят весной на Сухой Рог, и оставил на южных грядах пастбища, как были.

Скит святого Онуфрия стоял на самом конце полуострова, у мыса, на голой скале. Тавий долго смотрел на выцветший крестик. Потом обвёл его на своём листе аккуратным кружком и оставил как есть. Долину он закончил за версту до скита. Пусть старый скит стоит, где стоял. Пусть стоит, даже если он пуст.

К вечеру второго дня лист был почти готов.

Люди Ферро сменялись у дверей Палаты дважды в день. Днём их было двое, ночью трое. Они не мешали, ни о чём не спрашивали и не заходили в чертёжную. Они просто были. Палатские сначала пугались их, потом привыкли и начали здороваться. Сверчок носил им отвар и сухари. Братья Окунь перестали ругаться, во всяком случае громко. Мариан Лесс целыми днями сидел над своей перепиской и косился на Тавия, когда думал, что тот не видит.

Кассиан в чертёжную не заходил. Тавий видел его только мельком, на лестнице или во дворе, и каждый раз учитель кивал ему и проходил мимо, как будто ничего не случилось.

Вечером второго дня, когда все ушли, а Тавий сидел над листом и не решался поставить знак, в дверь постучали.

– Можно? – спросил женский голос.

Он обернулся. На пороге стояла Гелена. Она была в тёмном дорожном плаще с капюшоном, откинутым на плечи, в простых кожаных башмаках, без свиты. Только за её спиной, в коридоре, маячила тень одного из людей Ферро.

– Ваша светлость...

– Сидите, сидите. – Гелена прошла в чертёжную, огляделась с любопытством. – Я никогда здесь не была. Отец бывал, а я ни разу. Тут красиво. Пахнет хорошо.

– Клеем, ваша светлость.

– Клеем и старой бумагой. Как в библиотеке у нас во дворце, только честнее. – Она подошла к его столу и остановилась в двух шагах, не приближаясь. – Можно посмотреть?

Тавий помедлил, потом отодвинулся. Гелена подошла и наклонилась над листом.

Она смотрела долго. Молча. Тавий видел, как она ведёт глазами по реке от истока до устья, как задерживается на родниках, на бродах, на лесных полосах вдоль северных склонов. Потом её взгляд остановился на кружке вокруг выцветшего крестика.

– А это что?

– Старый скит. Святого Онуфрия. Говорят, пустой.

– Вы его не тронули.

– Нет.

– Почему?

Тавий не знал, как объяснить.

– Он там был до меня, – сказал он наконец. – Пусть будет.

Гелена выпрямилась и посмотрела на него. В свете лампы её лицо казалось очень бледным, а глаза очень тёмными.

– Вы ведь знаете больше, чем сказали брату, – произнесла она тихо. – Да?

– Ваша светлость...

– Я не прошу рассказать. – Она подняла руку. – Я сама знаю, каково это, когда тебя спрашивают о том, что ты не хочешь говорить. Я только хочу, чтобы вы знали одну вещь. В нашей семье за всё всегда платили. Мой прадед построил дворец на холме, и под ним лежат кости двухсот каменотёсов. Мой дед выиграл войну с Каараной, и полстраны до сих пор платит за эту войну. Мой отец провёл войско через северные перевалы по прекрасной карте вашей Палаты, и на этих перевалах замёрзло четыреста человек, потому что на карте не было указано, что в октябре там уже метели. – Она помолчала. – Я не верю в подарки, мастер Мерн. Ни от Бога, ни от людей. Если за ваш остров кто-то заплатил, я хочу знать кто.

Тавий смотрел на неё и молчал. Колокольчик лежал у него в кармане, и ему казалось, что Гелена его видит сквозь сукно.

– Если я узнаю, – сказал он наконец, – я вам скажу.

– Хорошо. – Гелена кивнула, будто именно этого и ждала. – Когда вы поставите знак?

– Сегодня. Если поставлю.

– Тогда я не буду мешать.

Она пошла к двери. На пороге остановилась и обернулась. Тавий уже начал привыкать, что все в этой истории оборачиваются на пороге.

– У вас очень красивые реки, мастер Мерн, – сказала Гелена. – Живые. Я рисую реки, как синие верёвки. А у вас они бегут.

Когда она ушла, Тавий ещё долго сидел, глядя на лист. Потом взял медную пластинку Нестора, обмакнул её в тушь и прижал к нижнему углу. Роза ветров со сломанным северным лучом легла на бумагу ровно и чётко.

В тот же миг ему показалось, что в чертёжной стало холоднее. Пламя лампы качнулось, хотя ставни были закрыты. Он поднял руку от листа и почувствовал, как в кончиках пальцев покалывает, будто он отлежал их во сне.

Он записал в чёрной книге: «День третий. Знак поставлен вечером. Отсчёт семи рассветов с завтрашнего утра».

Наутро он проснулся с ощущением, что забыл что-то важное. Лежал, смотрел на скат крыши над головой и пытался вспомнить. Что-то из детства. Какой-то запах. Какой-то голос. Не вспомнил. Встал, умылся, пошёл в Палату. По дороге ощущение прошло, и он о нём больше не думал.

На четвёртый день, к полудню, в Палату пришла Мирта Сайл.

Он услышал её раньше, чем увидел. Внизу, у входа, кто-то кричал, хлопали двери, привратник пытался что-то сказать, его перебивали. Потом голоса людей Ферро, ровные, спокойные. Потом снова крик, женский, звонкий и злой:

– Да мне плевать, кто вы такие! Я хочу его видеть! Он картограф или нет? Он остров нарисовал? Вот пусть мне и скажет, куда делся мой дом!

Тавий встал из-за стола и вышел на лестницу.

Внизу, в прихожей, двое людей Ферро держали за руки женщину. Держали осторожно, без грубости, но крепко. Женщина вырывалась. Она была невысокая, крепкая, загорелая до черноты, в просмолённой рыбацкой куртке, в высоких сапогах и холщовых штанах. Волосы, выгоревшие на солнце до цвета соломы, были заплетены в толстую косу, перевязанную обрывком линя. На поясе висел нож в кожаных ножнах. Лицо было злое, мокрое от слёз.

– Отпустите её, – сказал Тавий.

Люди Ферро посмотрели на него, потом друг на друга. Один пожал плечами, и они отпустили. Женщина отдёрнула руки, потёрла запястья и уставилась на Тавия снизу вверх.

– Ты Мерн?

– Я.

– Это ты нарисовал остров?

Привратник зажмурился. Один из людей Ферро шагнул вперёд, но Тавий поднял руку.

– Поднимитесь, – сказал он женщине. – Поговорим наверху.

В чертёжной она не села, хотя он придвинул ей стул. Стояла посреди комнаты, расставив ноги, как на палубе в качку, и смотрела на него в упор. Глаза у неё были светло-серые, как море в пасмурный день.

– Меня зовут Мирта Сайл, – сказала она. – Я капитан шхуны «Сорока». Возим грузы вдоль побережья. Соль, рыбу, вино. И кое-что ещё, о чём тебе знать не надо. Я родилась на хуторе Гребешок. Это на западном берегу, за Козьими Рогами, в дне ходу от Сальвина. Маленький хутор, четыре двора. Рыбаки. Мой отец, дядька, двое двоюродных братьев с жёнами и детьми. Всего шестнадцать человек. Ни в каких книгах мы не записаны. Подати не платили, потому что сборщики к нам не доходили. Дорог к нам нет, только по воде. Понимаешь?

– Понимаю.

– Две недели назад я ушла в рейс на юг. Вернулась позавчера. Подхожу к Гребешку. А Гребешка нет.

Она замолчала. Тавий видел, как у неё дёргается скула.

– То есть берег есть, – продолжала она, глядя мимо него, в окно. – Скалы есть, отмель. А хутора нет. Ни домов, ни причала, ни коптильни. Ни лодок. Ни людей. Голый камень, как будто там никогда ничего не было. Я высадилась, обошла всё. Ни одной доски. Ни одного гвоздя. Ни одной могилы. А у нас там кладбище было, на горке, двадцать крестов, моя мать там лежит.

Она снова посмотрела на Тавия.

– Я поплыла в Ласточкину Заводь, это ближайшая деревня, полдня ходу. Спрашиваю: где Гребешок? Где мой отец? Где Сайлы? А они на меня смотрят, как на дурную. Какой Гребешок? Какие Сайлы? Нет там никакого хутора и никогда не было. Староста, с которым мой отец двадцать лет торговал рыбой, говорит мне: девка, ты, видно, головой где-то ударилась. Говорит, ты ж сама из Заводи, сирота, мы тебя всем миром растили.

Голос её сорвался. Она прикусила губу и замолчала.

Тавий подошёл к столу, открыл ящик и достал колокольчик. Протянул ей на ладони.

Мирта посмотрела на колокольчик. Потом медленно взяла его, повернула клеймом к свету. Её пальцы дрожали.

– Где ты это взял? – прошептала она.

– На острове. На западном берегу. Рядом лежал нос лодки. С резным гребешком.

Мирта сжала колокольчик в кулаке так, что побелели костяшки.

– Это наш, – сказала она. – Это с козы тётки Ульяны. Я сама ей его покупала на ярмарке в Солье. Язычок потерялся прошлой зимой, а она всё не снимала, говорила, коза без колокольчика как без имени. А лодка – дядькина. Он гребешок резал три вечера и ругался, что криво.

Она подняла глаза на Тавия. Глаза были сухие и страшные.

– Что ты сделал с моим домом, картограф?

Тавий не знал, что ответить. Он смотрел на неё, на её сжатый кулак, на соломенную косу, перевязанную линём, и вспоминал Козий мыс. Голый камень, отполированный водой. Как будто там никогда ничего не было.

– Я не знаю, – сказал он. – Честно. Я не знаю. Но я хочу знать. И, кажется, ты единственный человек, кроме меня, который помнит, что там было раньше.

Мирта долго смотрела на него. Потом разжала кулак, посмотрела на колокольчик, сунула его за пазуху.

– Ладно, – сказала она хрипло. – Ладно. Тогда поплыли.

– Куда?

– На Гребешок. Сам посмотришь. Моя «Сорока» в Рыбьей гавани. Завтра на рассвете выходим. Если ты, конечно, не боишься оставить свои бумажки.

Тавий посмотрел на свой стол. На чёрную книгу. На лист с долиной, запертый в ящике. На людей Ферро, которые стояли в дверях и делали вид, что ничего не слышат.

– Я спрошу разрешения, – сказал он.

– У кого?

– У князя.

Мирта фыркнула.

– Вот оно что, – сказала она. – Ты, значит, теперь княжеский. Ну, спрашивай. А я пойду. Буду ждать до рассвета. Не придёшь, уйду одна. И, картограф... – она задержалась на пороге, и Тавий подумал, что это уже становится каким-то проклятием, – если ты врёшь мне хоть в чём-то, я тебя утоплю. Я умею.

Она ушла, громко стуча сапогами по лестнице.

Тавий сел за стол и открыл чёрную книгу. Перо дрожало.

«День четвёртый. Пропажа. Хутор Гребешок, западный берег, за Козьими Рогами. Четыре двора, шестнадцать человек, рыбаки Сайлы. Ни в каких книгах не записан. Исчез, по-видимому, в ночь появления острова. Соседи не помнят. Помнит одна Мирта Сайл, капитан шхуны "Сорока", она была в отъезде».

Он перечитал запись. Посмотрел на слова «ни в каких книгах не записан». Подчеркнул их дважды.

Потом встал и пошёл к людям Ферро сказать, что ему нужна лодка и разрешение уйти из города на три дня.

Разрешение пришло вечером. Не от князя, а от Гелены. Короткая записка, написанная быстрым, острым почерком: «Плывите. Возьмите с собой человека Ферро, чтобы брат не волновался. Возвращайтесь к седьмому рассвету. Г.»

Перед тем как идти собираться, он зашёл к Нестору. Старик выслушал про Мирту, про колокольчик и про хутор, не перебивая, только сопел и мял в пальцах сухую инжирину. Потом встал, кряхтя, полез на полку, где стояли переплетённые описи за сорок лет: все приходы западного берега, все сёла, все хутора, которые Палата когда-либо заносила в свои книги.

Они искали вдвоём до полуночи. Ласточкина Заводь нашлась: сорок два двора, часовня, два колодца, староста Прохор Ветла. Козьи Рога нашлись: необитаемые скалы, отмели, маяк. Гребешка не было ни в одной книге. Ни в старых, ни в новых. Ни под этим именем, ни под каким другим.

– Как будто и не было, – сказал Нестор, захлопывая последнюю опись. Пыль поднялась облаком, и он чихнул.

– Он был. Она там родилась.

– Я не говорю, что не было. Я говорю, что для Палаты его не было. Для князя, для податей, для межевых книг. Никто его никогда не записал. – Нестор посмотрел на Тавия поверх очков. – Знаешь, сколько таких хуторов на побережье? Десятки. Люди уходят от сборщиков, селятся в бухтах, куда дороги нет, живут себе по сто лет. Рыбу продают в соседние деревни, детей крестят у заезжих попов, а в книги не попадают. Для Палаты это пустой берег.

– Пустой берег, – повторил Тавий.

Он вспомнил, как на карте Сухого Рога было написано: «Скит св. Онуфрия, пуст.». Вспомнил, как обвёл крестик кружком и решил, что раз пуст, то можно.

– Нестор, – сказал он, – а ты помнишь колыбельную, которую поют на Скалице? Про чайку и рыбака. Мне её мать пела. Как там начало?

Нестор удивлённо поднял брови.

– Я тебе что, островитянин? Откуда мне знать ваши колыбельные. А ты что, сам не помнишь?

Тавий открыл рот, чтобы напеть, и замолчал. Он помнил, что колыбельная была. Помнил, как мать сидела у его постели, как пахли её руки рыбой и дымом, как скрипела люлька Луции в углу. Помнил, что там была чайка и был рыбак. А слов не помнил. Ни одного. Ещё неделю назад помнил, он был уверен, что помнил: он напевал её себе под нос, когда работал. А теперь на месте слов была гладкая пустота, как на месте Козьего мыса.

– Забыл, – сказал он тихо. – Странно. Пел же.

– Устал ты, вот и забыл, – проворчал Нестор. – Иди спать. На рассвете тебе в море.

Тавий пошёл домой. Всю дорогу он пытался вспомнить хоть строчку и не вспомнил. Дома, прежде чем лечь, он открыл чёрную книгу и дописал внизу страницы, мелко:

«Забыл колыбельную матери. Слов нет. Проверить, связано ли».

Глава 7. Пропавший хутор

«Сорока» оказалась маленькой двухмачтовой шхуной с чёрным корпусом и белой полосой по борту, такой узкой и лёгкой, что Тавий сначала принял её за прогулочную лодку какого-нибудь богача. Только подойдя ближе, он увидел, что она не прогулочная: на палубе тесно, всё свёрнуто, закреплено, приторочено, а под палубой трюм, в который, если постараться, можно было бы спрятать целый табун. Борта были латаны в нескольких местах, паруса тёмные от времени и смолы. На носу кто-то нарисовал белой краской птицу с длинным хвостом.

Мирта стояла у сходней, скрестив руки, и смотрела, как он идёт по причалу в сером утреннем свете, с сумкой на плече. За ним шёл человек Ферро. Высокий, сутулый, с длинными руками и длинным лицом, в тёмной куртке и с мешком за спиной. Его звали Брант. Больше о нём Тавий ничего не знал: за весь путь от Палаты до Рыбьей гавани Брант не сказал ни слова.

– Пришёл, – сказала Мирта. – А это кто?

– Человек князя. Без него не пустили.

Мирта оглядела Бранта с головы до ног, как оглядывают купленную на рынке рыбу.

– Плавать умеешь? – спросила она.

– Умею, – сказал Брант. Голос у него был неожиданно высокий, мягкий.

– Блевать будешь?

– Не буду.

– Посмотрим. – Мирта отступила от сходней. – Поднимайтесь. Отходим.

Команда «Сороки» состояла из двух человек. Старый боцман Кром, широкий, как бочка, с седой бородой, заплетённой в две косицы, был глух на одно ухо и разговаривал только жестами и ворчанием. И мальчишка лет двенадцати по имени Юрка, рыжий, конопатый, который носился по вантам, как белка, и пел похабные песни, пока Мирта не швыряла в него чем-нибудь. Вчетвером, с Тавием и Брантом, они едва помещались на палубе.

Вышли с отливом. Ветер был попутный, северо-восточный, свежий, и «Сорока» побежала, кренясь на правый борт, так легко и быстро, что Тавий, стоя у мачты, сначала испугался, а потом засмеялся. Мирта стояла у руля и не смеялась, но, когда он оглянулся на неё, ему показалось, что губы у неё дрогнули.

Сальвин уходил назад. Новый остров, Дар Ардеи, проплыл по левому борту: скала, сосна, пляж, на пляже шатры и флаги. Кто-то из придворных уже строил там летний дом, и на склоне белели свежие доски. Мирта посмотрела на остров, потом отвернулась и больше не смотрела, пока он не скрылся за мысом Чайки.

Шли весь день вдоль западного берега. Берег здесь был высокий, скалистый, изрезанный бухтами. В бухтах прятались деревни: несколько домов, причал, лодки, сети, развешанные на кольях. Над деревнями поднимался дым. Мирта называла их по именам, не глядя, будто читала по памяти: Ракушечник, Сухая Балка, Старые Сети, Ласточкина Заводь. Тавий записывал в чёрную книгу и сверял с тем, что помнил из палатских описей. Всё сходилось. Все деревни были на своих местах. Все были записаны.

К вечеру прошли Козьи Рога. Две высокие скалы, торчащие из воды, как рога у козла, и между ними узкий проход, в котором бурлила вода. На одной из скал стоял старый маяк, давно заброшенный, без огня.

– Здесь, – сказала Мирта и переложила руль. – За Рогами.

«Сорока» обогнула скалы и вошла в бухту.

Бухта была небольшая, глубокая, закрытая от северных ветров высоким мысом. На берегу – полоса гальки, за ней – пологий склон, поднимающийся к скалам. Тавий смотрел на склон и видел, где должны были стоять дома. Там, где земля была ровнее. Там, где можно поставить причал. Там, где на горке, чуть в стороне, могло бы быть кладбище. Всё было удобно, разумно, будто создано для того, чтобы здесь жили люди.

Но людей не было. И домов не было. Голый склон, покрытый жёсткой травой и камнями.

Мирта отдала якорь. Кром и Юрка спустили лодку. Мирта первой спрыгнула в неё, за ней Тавий, потом, после короткого колебания, Брант. Юрка остался на шхуне, Кром сел на вёсла.

Они высадились на гальку. Мирта сразу пошла вверх по склону, быстро, не оглядываясь. Тавий шёл за ней. Брант держался чуть позади.

– Здесь был причал, – говорила Мирта, не останавливаясь. – Вот тут, где камни. Дядька каждую весну менял сваи. Здесь стояла коптильня, тут всегда пахло дымом, даже зимой. Вон там, повыше, наш дом. Видишь, где земля ровная? Отец сам ровнял, когда я родилась. Тут огород был. Тут сарай для сетей. Тут колодец, дядька копил на сруб, а потом выкопал сам.

Она шла и показывала на пустую землю, и Тавий, глядя туда, куда она показывала, почти видел: дома, дым, сети, колодец. Почти. Не видел только одного: ни малейшего следа. Не было ям от свай. Не было углей. Не было камней фундамента. Не было тропинок. Трава росла ровно, нетронуто, будто по ней сто лет не ступала нога человека.

Мирта остановилась на горке, на самом верху склона, и долго стояла, глядя себе под ноги.

– Здесь кладбище было, – сказала она глухо. – Мать вот тут. Под рябиной. Рябину отец посадил, когда её хоронили.

Рябины не было. Тавий смотрел на голую землю и думал о Козьем мысе. О гладком камне, отполированном водой.

Он отошёл в сторону и начал осматривать склон так, как привык осматривать землю для съёмки. Глазами картографа. Не на то, что есть, а на то, как оно лежит. Где наклон, где ровно, где вода сбегает, где задерживается. Камни, трава, мох, лишайник. Он ходил медленно, нагибался, трогал землю руками. Брант стоял поодаль и молча наблюдал за ним.

На краю склона, там, где он переходил в скалы, Тавий остановился.

Скалы здесь были старые, серые, обросшие лишайником. Лишайник был везде: жёлтый, серый, чёрный, кружевной, как пятна на шкуре старой собаки. Тавий провёл по нему рукой. Потом посмотрел ниже, туда, где скала уходила в склон.