Картограф несуществующих земель

Тавий видел его раньше: на праздниках, на похоронах старого князя, на освящении нового моста. Всегда издали. Высокий, светловолосый, широкоплечий, в синем с серебром. На этот раз он был ближе, и Тавий мог разглядеть лицо. Лицо было красивое, с крупными чертами, с прямым носом и тяжёлым подбородком. Но красоту портили глаза: беспокойные, быстрые, которые ни на чём не задерживались дольше мгновения. Князь улыбался. Он улыбался толпе на берегу, придворным, епископу, всему миру. Улыбка была широкая, щедрая и совершенно пустая.

За ним сошла женщина. Невысокая, тёмноволосая, в простом сером платье без украшений, только с серебряной цепочкой на шее. Она сошла по сходням сама, отказавшись от руки, которую ей протянул придворный, и встала чуть позади князя, сложив руки на поясе. Она не улыбалась. Она смотрела на остров так же, как Тавий: внимательно, медленно, словно читала карту.

– Княжна Гелена, – тихо сказал Кассиан, проследив его взгляд. – Сестра государя. Ведёт его переписку. Говорят, все указы, которые не выглядят глупо, написала она.

– А которые выглядят?

– Те он писал сам.

Тавий посмотрел на учителя. Кассиан сказал это совершенно серьёзно, но глаза у него смеялись.

За княжной сошли члены Совета Домов. Их было пятеро, и Тавий знал их всех по именам, потому что их земли составляли большую часть того, что Межевая палата рисовала и переписывала год за годом. Герцог Лотар Ратен, грузный седой старик с тяжёлым взглядом и тростью с серебряным набалдашником. Ему принадлежали северные долины от Серых Зубцов до реки Ольшаны, и говорили, что он богаче князя. Граф Эдгар Солье, тонкий, нарядный, надушенный, хозяин виноградников и порта, через который шла торговля с Каараной. За ними ещё трое, старые, усталые, похожие друг на друга, как три пыльные книги на одной полке.

Последним сошёл Ферро. Он был в том же тёмном кафтане без гербов и ни на кого не смотрел. Он прошёл по песку, встал у края помоста и сцепил руки за спиной. Его никто не заметил, кроме Тавия. Тавий почувствовал, как по спине пробежал холод.

Церемония была долгой. Епископ отслужил молебен на берегу, окропил песок святой водой, благословил остров и княжеский дом. Учёные мужи из Коллегии, трое в чёрных мантиях, прочли по очереди длинные речи о том, что остров поднялся со дна силой подземного огня. Один при этом то и дело косился на епископа, который хмурился. Граф Солье громко сказал, что подземный огонь не растит сосен за одну ночь, и половина знати засмеялась. Князь тоже засмеялся. Гелена нет.

Потом говорил князь.

Он поднялся на помост, встал лицом к толпе, поднял руки. Голос у него был сильный, звучный, привыкший к площадям.

– Ардейцы! – сказал он. – Двести лет наша земля стоит между морем и горами. Двести лет мы не можем ни на шаг расширить её, потому что на севере горы, на востоке Каарана, а на западе и юге море. Двести лет наши соседи смотрят на нас, как на маленькую страну, которую можно купить или задавить. Двести лет наши сыновья уходят на чужбину, потому что дома им не хватает земли.

Толпа слушала. На берегу, за верёвками, стояли сотни людей, приплывших на лодках из города. Они слушали, затаив дыхание.

– И вот Господь, – князь кивнул епископу, – Господь дал нам знак. Он поднял из моря новую землю. Прямо у порога нашей столицы. Без войны, без крови, без золота. Просто так. В дар.

Он сделал паузу.

– Я называю эту землю Даром Ардеи! И я говорю вам: это только начало. Это знак того, что время Ардеи пришло. Мы будем расти. Мы будем богатеть. Мы будем сильны. Господь дал нам первый дар, и я верю, что он даст и второй, и третий!

Толпа заревела. Люди кричали, махали руками, бросали в воздух шапки. Кто-то затянул гимн, его подхватили. Знать на помосте сдержанно хлопала. Герцог Ратен не хлопал. Он стоял, опершись на трость, и смотрел на князя исподлобья тяжёлым взглядом, как смотрят на расточительного сына, который проигрывает наследство.

Гелена тоже не хлопала. Она смотрела не на брата, а на остров: на скалу, на сосну, на хребет. Потом вдруг повернула голову и посмотрела прямо на палатскую барку. На Тавия. Он почувствовал этот взгляд, как прикосновение, и опустил глаза.

После речи началось гуляние. На пляже расставили столы, слуги понесли вино и закуски. Музыканты заиграли. Знать разбрелась по острову: одни пошли к роднику, другие полезли на хребет смотреть на город. Палатские наконец получили позволение начать работу.

Кассиан распределил участки. Братья Окунь взяли южную часть с пляжем. Мариан Лесс сел на камень записывать то, что ему будут диктовать. Тавию достался север.

– Скала и сосна, – сказал Кассиан, не глядя на него. – Там самый сложный рельеф. Ты справишься лучше всех.

Тавий взял треногу, мерную цепь и тетрадь и пошёл на север.

Он шёл по хребту той же дорогой, что три дня назад с Нестором. Но тогда здесь никого не было, а теперь на каждом шагу ему попадались люди. Придворные дамы в лёгких платьях, ахающие на чаек. Молодые офицеры, кидающие камни в море. Слуги с корзинами. Двое монахов, которые на коленях молились у родника. Тавий обходил их стороной.

На скале было пусто. Ветер здесь дул сильнее, и наряженные придворные сюда не дошли. Тавий поставил треногу, установил визир, начал мерить. Работа успокаивала. Угол, расстояние, высота. Он диктовал себе вслух и записывал. Обрыв – сорок восемь локтей. Ширина площадки у сосны – двенадцать шагов. Склон на восток – крутизна три к одному. Он работал и не думал ни о чём. Это было почти хорошо.

Он закончил с северной оконечностью и подошёл к сосне, чтобы снять её положение. Положил руку на ствол, на трещину.

– Хорошее дерево, – сказал кто-то у него за спиной. – С душой.

Тавий обернулся. Ферро стоял в трёх шагах от него, на краю площадки, держа руки за спиной. Он подошёл совершенно бесшумно, и Тавий не слышал ни шагов, ни шороха.

– Мастер Ферро.

– Мастер Мерн. – Ферро подошёл ближе, встал рядом и тоже посмотрел на трещину. – Знаете, что меня всегда удивляло в деревьях? Каждое растёт так, как ему велит ветер. Вот это, например. Ветер здесь с моря. Значит, сосна должна была бы клониться к суше. Так растут все сосны на нашем берегу. Посмотрите на мыс Чайки, там их полсотни, и все клонятся от воды. А эта тянется к морю. Против ветра.

Тавий молчал. Он не подумал об этом, когда рисовал. Он нарисовал сосну так, как ему захотелось.

– Как будто, – продолжал Ферро спокойно, – как будто её не ветер растил, а человек. Человек, который мало бывал на скалах. Или который хотел, чтобы дерево смотрело в море.

Он вынул руку из-за спины. В руке был сложенный вчетверо лист бумаги. Плохой бумаги, из обрезков, с неровными краями. Ферро развернул его медленно, аккуратно, держа за уголки, и повернул к Тавию.

На листе был остров. Береговая линия, вытянутая с юга на север. Песчаный пляж. Роща, родник, ручей. Узкая бухта на востоке. Скала на севере, и на скале – сосна с трещиной в стволе. Глубины мелкими цифрами. Собачий хребет, Кривая сосна, Тихая бухта. И в нижнем углу – роза ветров со сломанным северным лучом.

Тавий смотрел на лист. Ветер трепал края бумаги в пальцах Ферро, и казалось, что остров на листе дышит.

– Вы ставите этот знак на всех своих работах, – сказал Ферро. – Я посмотрел в Палате. Сорок три карты за последние двенадцать лет. Везде роза со сломанным лучом. Это ваша подпись, мастер Мерн. Как у купца печать. Как у князя журавль.

Он аккуратно сложил лист и убрал его за пазуху.

– Я не знаю, как вы это сделали, – сказал он. – Я не знаю, что вы такое: колдун, святой, безумец или орудие в чьих-то руках. И честно сказать, меня это не очень волнует. Меня волнует другое. Этот лист мне принесли пять дней назад. Принесли люди, которых я не знаю, и попросили передать князю. За два дня до того, как остров появился. Понимаете? Кто-то знал. Кто-то знал раньше меня. А я не люблю, когда кто-то в Сальвине знает что-то раньше меня.

– Я не знаю, кто это был, – сказал Тавий. Голос у него сел, и пришлось откашляться. – Я не продавал лист. Его у меня украли.

– Я верю, – кивнул Ферро. – Вы не похожи на человека, который продаёт. Вы похожи на человека, у которого крадут.

Он посмотрел на море. Внизу, у подножия скалы, волны разбивались о камни, и белая пена оседала на них, как кружево.

– Князь прочёл ваш лист, – сказал он. – Князь видел остров. Князь не дурак, мастер Мерн, что бы о нём ни говорили в тавернах. Он умеет складывать два и два. Завтра в полдень вас ждут во дворце. Приходите сами. Мне не хотелось бы посылать за вами людей. Это всегда так некрасиво выглядит.

– А если я не приду?

– Придёте, – сказал Ферро. – Вы же любите Палату. Вы любите вашего учителя. Вы любите старика-гравёра на Медной улице и мальчишку с Сухих Ступеней. И сестру на Скалице, которая плетёт сети на продажу и копит на собственную лодку. – Он помолчал. – Я много о вас знаю, мастер Мерн. Я всегда много знаю. Это моя работа.

Он повернулся и пошёл прочь, вниз по хребту, к пляжу, где играла музыка и смеялись люди. Тавий стоял у сосны, держась за ствол, и смотрел ему в спину.

Работу он закончил к закату. Руки делали её сами, без участия головы. Угол, расстояние, высота. Мариан Лесс записывал, ни о чём не спрашивая. Братья Окунь вернулись с юга довольные, с полной тетрадью промеров. Кассиан ходил между ними, проверял, кивал.

Когда они грузились на барку, Тавий увидел на пляже Гелену. Княжна стояла у самой воды одна, без свиты, и смотрела на закат. Волна набегала ей на башмаки, она не отступала. Тавий прошёл мимо с треногой на плече, и она вдруг повернулась.

– Вы картограф, – сказала она. Это был не вопрос.

– Да, ваша светлость.

– Вы снимали северную скалу.

– Да.

– Скажите мне, мастер картограф, – Гелена смотрела на него в упор тёмными, очень спокойными глазами, – если бы вам нужно было нарисовать остров, которого нет, вы бы нарисовали на нём сосну, клонящуюся к морю?

Тавий не ответил. Ему показалось, что земля под ногами качнулась, как палуба.

– Можете не отвечать, – сказала Гелена. – Я сама рисую. Плохо, но рисую. Я бы нарисовала. Мне всегда казалось, что деревья на скалах должны смотреть в море. Им же там больше нечего делать.

Она улыбнулась, впервые за весь день, короткой, усталой улыбкой, и ушла к галере.

На барке Кассиан сидел на корме, закутавшись в плащ, и смотрел на уходящий остров. Тавий сел рядом. Долго молчали. Вёсла скрипели в уключинах. Вода плескала о борт.

– Ферро говорил с тобой у сосны, – сказал наконец Кассиан.

– Говорил.

– Тебя ждут во дворце.

Тавий повернулся к нему. Кассиан смотрел на остров, и лицо его было неподвижно.

– Откуда вы знаете?

– Он и меня предупредил. Что ты завтра не придёшь в Палату. – Кассиан вздохнул. – Сходи, Мерн. Выслушай. Не отказывайся сразу. И ничего не обещай, пока не поговоришь со мной.

– Мастер, – сказал Тавий, – вы ведь давно знаете. Про меня.

Кассиан медленно повернул голову. Остров за его спиной темнел на фоне закатного неба, и сосна на скале была похожа на чёрный росчерк пера.

– Я знаю про тебя ровно столько, сколько ты сам мне сказал, – ответил учитель. – А ты мне не сказал ничего. Помнишь?

Он отвернулся и больше не произнёс ни слова до самого берега.

Вечером Тавий пошёл к Нестору. Он не собирался, ноги сами принесли его на угол Медной и Канатной. В мастерской горел свет. Старик сидел за верстаком, ссутулившись над медной доской, и вёл резцом тонкую линию. Он даже не поднял головы, когда Тавий вошёл.

– Видел твоего князя, – сказал Нестор. – С волнолома. В трубу. Красивый. Как петух на ярмарке.

– Меня завтра ждут во дворце.

Резец остановился. Нестор отложил его, снял с носа очки в медной оправе и долго их протирал краем рубахи.

– Беги, – сказал он. – Сегодня же. На Скалицу, к матери, а оттуда на любом кааранском торговце куда подальше. Деньги я дам. У меня отложено на похороны, а помирать я пока не собираюсь.

– Они знают про Луцию, Нестор. Ферро сам сказал. Про сети, про лодку, на которую она копит. Я уеду, а они приедут за ней.

Нестор надел очки, посмотрел на него поверх оправы, тяжело и долго.

– Тогда иди, – сказал он. – Только запомни одну вещь. Ты им нужен больше, чем они тебе. Князь может тебя запереть, может пугать, может кормить с золотой ложки. Но рисовать за тебя он не может. Рука твоя. Пока рука твоя, ты не курица в клетке. Ты кузнец, у которого они заказывают меч. А кузнец всегда знает, где у меча слабое место.

Он выдвинул ящик верстака, порылся в нём и достал маленькую медную пластинку размером с ладонь. На пластинке была вырезана роза ветров со сломанным северным лучом. Тонко, точно, с любовью.

– Сделал тебе к именинам, – буркнул Нестор. – Хотел печать заказать с ручкой. Не успел. Бери так.

Тавий взял пластинку. Медь была холодная и тяжёлая.

– Спасибо.

– Не за что. Иди спать. И не рисуй ничего. Слышишь? Ни-че-го.

Тавий кивнул, спрятал пластинку за пазуху и вышел. На Канатной было темно и тихо. Где-то далеко, над заливом, на новом острове ещё горели костры: кто-то из придворных остался там ночевать. Огоньки дрожали на воде, и казалось, что остров смотрит на город множеством жёлтых глаз.

Тавий шёл домой и чувствовал, как пластинка у сердца медленно теплеет.

Глава 5. Предложение

Дворец князей Ардейских стоял на вершине самого высокого из холмов Сальвина, и оттуда, как говорили, было видно всё княжество: на севере Серые Зубцы с белыми шапками, на юге море до самого края неба, на востоке дымку над равниной, за которой начиналась Каарана. Говорили, что первый князь выбрал этот холм именно поэтому: хотел видеть свою землю целиком, как видят карту на столе. Тавий слышал эту историю сотню раз, ещё учеником. Тогда она казалась ему красивой. Теперь, поднимаясь по крутой мощёной дороге к воротам, он думал о том, что человек, который хочет видеть свою землю целиком, рано или поздно захочет и рисовать её сам.

У ворот его ждали. Не стража, а молодой человек в тёмном кафтане без гербов, с незапоминающимся лицом. Он поклонился, назвал Тавия по имени и повёл его не через парадный двор, где толпились просители, а боковой калиткой, через сад, по узкой лестнице, которой, судя по стёртым ступеням, пользовалась прислуга. Они поднялись на третий этаж, прошли по длинной галерее с окнами на море и остановились у низкой дубовой двери.

– Вас ждут, – сказал провожатый и открыл дверь.

Комната была небольшой. Тавий ожидал увидеть тронный зал, или хотя бы кабинет с гербами и знамёнами, а увидел что-то вроде мастерской. Длинный стол у окна был завален картами. Старыми, новыми, на бумаге, на пергаменте, на шёлке. На стенах тоже висели карты: Ардея, Каарана, побережье Тёплого моря, северные перевалы. В углу стоял огромный глобус на медной подставке, потёртый и облупленный. Пахло воском, старой бумагой и вином.

Князь стоял у стола спиной к двери и рассматривал что-то через увеличительное стекло. Он был без камзола, в одной белой рубахе с расстёгнутым воротом, рукава закатаны до локтей. На краю стола сидела княжна Гелена, болтая ногой, как девчонка, и чистила яблоко маленьким ножом. У окна, сцепив руки за спиной, стоял Ферро.

– Мастер Мерн, ваша светлость, – сказал Ферро.

Князь обернулся. При ближнем рассмотрении он выглядел моложе, чем на помосте: лицо усталое, под глазами тени, на щеке след от подушки. Но глаза были те же: быстрые, беспокойные, жадные.

– Мерн! – сказал он с улыбкой, будто встречал старого друга. – Наконец-то. Проходите, садитесь. Вина? Нет? Ну и правильно, рано ещё. Я вот тоже не пью до полудня, а сегодня не удержался. Плохо спал. Всю ночь думал о вашем острове.

Он шагнул к Тавию, взял его за плечи, развернул к столу. Тавий почувствовал запах вина и пота.

– Смотрите, – сказал князь.

На столе, придавленный по углам четырьмя золотыми монетами, лежал лист из обрезков с островом и розой ветров. Рядом лежала карта залива, старая, ещё времён прошлого князя. И новая, начерченная наспех кем-то из палатских после вчерашней съёмки. Остров был вписан в неё карандашом.

– Совпадает, – сказал князь. – До последней скалы. Даже глубины у бухты. Мои люди мерили ночью. Как вы это делаете?

Тавий молчал. Он смотрел на свой лист под золотыми монетами и думал, что, если сейчас скажет хоть слово, обратного пути не будет.

– Ансельм, – сказала Гелена, не поднимая глаз от яблока. – Ты его пугаешь.

– Я его не пугаю. Я им восхищаюсь. – Князь отпустил Тавия, обошёл стол, сел на стул задом наперёд, положил руки на спинку. – Мерн, давайте начистоту. Ферро говорит, вы честный человек. Ферро редко так говорит о людях, обычно он говорит, что у каждого есть цена. Поэтому я буду с вами честным. Мне не нужно знать, как вы это делаете. Колдовство, дар Божий, подземный огонь, мне всё равно. Мне нужно знать одно: можете ли вы сделать это ещё раз?

– Я не знаю, ваша светлость, – сказал Тавий.

Это была почти правда.

– Не знаете? – Князь прищурился. – Остров появился сам по себе? Через неделю после того, как вы его нарисовали? Это случайность?

– Я не знаю, – повторил Тавий. – Я его нарисовал, да. Я часто рисую то, чего нет. Это... привычка. Я рисую и сжигаю. Этот лист я не сжёг, потому что меня отвлекли. Потом его украли. А через семь дней появился остров. Больше я ничего не знаю.

– Семь дней, – повторил князь. – Ферро, ты слышал? Семь дней.

– Слышал, ваша светлость.

– А раньше? Раньше такое бывало? Вы рисовали, и оно появлялось?

Тавий помедлил. Он подумал о бухте на Скалице, о Марухе и её козах. О колокольчике в кармане. Если он сейчас расскажет, что земля не берётся из ничего, что за каждый остров кто-то платит, они поймут. Князь поймёт. Гелена точно поймёт. Но тогда они будут знать о нём всё, а он о них ничего. И кто знает, не решат ли они, что цена их устраивает.

– Я не уверен, – сказал он. – Один раз в детстве. Была бухта. Но тогда был шторм, и все решили, что это шторм.

Ферро у окна чуть повернул голову. Тавию показалось, что начальник Тихой службы отметил его заминку и запомнил её, как запоминал всё.

– Хорошо, – сказал князь. Он встал, прошёлся по комнате, остановился у глобуса, крутанул его ладонью. Шар загудел, поплыли моря и материки. – Хорошо. Значит, будем проверять. Знаете, Мерн, что такое Ардея?

– Княжество, ваша светлость.

– Маленькое княжество. Нищее княжество. – Князь остановил глобус пальцем. Палец упирался в крохотное пятнышко у края моря. – Вот она, Ардея. Вот такая. Семь городов, двести сёл, три долины, где родится хлеб, и горы, где не родится ничего. Мы ввозим зерно из Каараны. Мы покупаем лес в Кааране. Мы должны кааранским банкирам столько, что я боюсь даже вслух называть сумму. Мой отец занимал, чтобы воевать с Каараной. Я занимаю, чтобы отдавать долги отца. Каждый год проценты растут, а земли больше не становится.

Он отошёл от глобуса и снова сел на стул.

– А теперь Совет Домов, – продолжал он. – Пять старых родов, которые владеют тремя четвертями пахотной земли. Без их согласия я не могу ни поднять налог, ни объявить войну, ни продать даже клочка казённой земли. Они сидят на своих долинах, как куры на яйцах, и смотрят, как я тону. Ратен уже предлагал мне продать Кааране права на северные рудники. Солье хочет, чтобы я женился на дочке кааранского банкира. Они ждут, когда я сломаюсь, Мерн. И я сломаюсь, если ничего не изменится.

– Ансельм, – тихо сказала Гелена.

– Нет, пусть знает. – Князь махнул рукой. – Если он может то, что я думаю, он должен знать, зачем мне это. Мне нужна земля, Мерн. Моя земля. Не Совета, не Домов, не банкиров. Моя. Новая. Которой никто не владеет, потому что её никогда не было. Если бы у меня была такая земля, я бы раздал её людям, у которых нет ничего. Рыбакам с Сухих Ступеней. Солдатам, которые вернулись с войны без гроша. Сыновьям крестьян, которым нечего наследовать. И у меня были бы люди, которые обязаны мне, а не Ратену. И хлеб, который не надо покупать у Каараны. И налоги, которые не надо выпрашивать у Совета.

Он наклонился вперёд.

– Нарисуйте мне землю, Мерн. Не остров. Долину. Хорошую долину, плодородную, с рекой и пашней. Там, где сейчас ничего нет.

– Где? – спросил Тавий. Голос у него снова сел.

Князь вскочил, подошёл к стене, где висела карта Ардеи, и ткнул пальцем в юго-западный угол. Там, на южном берегу, длинным языком уходил в море полуостров, обозначенный штриховкой голых холмов. Сухой Рог. Тавий знал его. Он снимал его побережье пять лет назад. Голые известковые холмы, сухие русла, где вода бывает только весной, колючки, змеи и ветер. Там не жил никто, кроме пастухов, которые приходили на две недели весной и уходили, проклиная всё на свете.

– Вот здесь, – сказал князь. – Между холмами. Есть же там какая-нибудь впадина? Нарисуйте туда долину. Реку. Пашню. Рощи. Хоть что-нибудь, где может жить человек.

Тавий смотрел на Сухой Рог. Голые холмы, сухие русла. Ничья земля. Никто там не живёт. Значит, может быть, и платить будет некому.

Он сам удивился этой мысли. Она пришла сама, холодная и деловитая, как цифра в промерах.

– Ваша светлость, – сказал он медленно, – я не знаю, получится ли.

– Вот и проверим.

– А если получится, – продолжал Тавий, – что тогда?

Князь посмотрел на него с удивлением, потом рассмеялся.

– Тогда вы будете самым богатым картографом в истории Ардеи, Мерн. Я дам вам дом в Верхнем городе. Жалованье, как у члена Совета. Титул, если хотите. Хотите быть бароном? Барон Мерн. Звучит.

– Я не хочу быть бароном.

– А чего вы хотите?

Тавий не знал, что ответить. Он хотел вернуться в Палату, к береговой съёмке. Хотел, чтобы острова не было. Хотел, чтобы Сверчок не продавал его лист, чтобы Ферро не знал про Луцию, чтобы князь не смотрел на него этими жадными глазами.

– Он хочет, чтобы его оставили в покое, – сказала Гелена. Она положила очищенное яблоко на край стола, вытерла нож о платок и посмотрела на Тавия. – Правда ведь, мастер Мерн?

– Правда.

– Не выйдет, – сказала княжна спокойно. – Простите. Вы теперь слишком ценный человек, чтобы вас оставили в покое. Если не мой брат, то Ратен. Если не Ратен, то Каарана. У Каараны в Сальвине людей больше, чем у нас в Кааране. Правда, Ферро?

– Втрое больше, ваша светлость.

– Видите. – Гелена встала с края стола, одёрнула платье. – Так что выбирать вам придётся не между покоем и службой. А между службой моему брату и службой кому-нибудь похуже. Я бы на вашем месте выбрала моего брата. Он, по крайней мере, не будет держать вас в подвале.

– Гелена! – возмутился князь.

– А что? Ты будешь держать его в подвале?

– Конечно, нет!

– Вот я и говорю.

Тавий переводил взгляд с одного на другую. Князь смотрел на сестру обиженно, как мальчишка, у которого отобрали игрушку. Гелена смотрела на Тавия, и в её глазах не было ни жадности, ни обиды. Только усталое, спокойное внимание.

– Ваша светлость, – сказал Тавий князю, – у меня сестра на Скалице. Ей семнадцать лет.

Князь нахмурился, не понимая.

– Да, Ферро говорил. И что?

– Мастер Ферро говорил вчера, что знает про неё. Про то, что она плетёт сети. Я хотел бы, чтобы её не трогали. Что бы ни случилось. Получится у меня или не получится, соглашусь я или нет.

В комнате стало тихо. Князь посмотрел на Ферро. Ферро смотрел в окно.

– Её никто не тронет, – сказала Гелена. – Даю вам слово.

– Ваше слово, ваша светлость, или слово князя?

Гелена чуть приподняла бровь. Потом впервые за весь разговор по-настоящему улыбнулась.

– Моё, – сказала она. – Оно надёжнее.

Князь хотел было возразить, но махнул рукой и рассмеялся.

– Видите, Мерн, с кем мне приходится жить? Ладно. Её никто не тронет. Ферро, слышал? Никто. Ну что, договорились? Одна долина. Одна проба. Если получится, поговорим дальше. Если нет, вернётесь в свою Палату и забудете этот разговор.

– Одна проба, – сказал Тавий.

Князь хлопнул в ладоши, как ребёнок.

– Прекрасно! Ферро, распорядись. Мастеру Мерну нужно всё, что он попросит. Бумагу, тушь, свечи, хоть луну с неба. Где вы будете рисовать, Мерн? Здесь?

– В Палате, ваша светлость. За своим столом.

– В Палате так в Палате. Ферро поставит людей, чтобы вас не беспокоили. – Князь подмигнул. – И чтобы никто ничего не украл.

Из дворца Тавий вышел через ту же боковую калитку. Солнце стояло высоко, над городом висела жара. Он спускался по мощёной дороге и не чувствовал ног. В ушах ещё звучал голос князя: «Нарисуйте мне землю». И голос Гелены: «Оно надёжнее».

Кассиан ждал его в Палате, в своём кабинете на втором этаже. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и что-то писал, но, когда Тавий вошёл, отложил перо и закрыл книгу.

– Садись, – сказал он. – Рассказывай.

Тавий рассказал. Про карты на стенах, про глобус, про долги и Совет Домов. Про Сухой Рог. Про Гелену. Кассиан слушал, не перебивая, и только когда Тавий упомянул Сухой Рог, чуть заметно кивнул.