Картограф несуществующих земель

– Что потом?

Тавий отнял руку от сосны и посмотрел на ладонь. Ладонь была в смоле.

– Потом ничего, – сказал он. – Я перестал рисовать то, что можно увидеть. Только выдуманное. И всё сжигал.

Нестор долго смотрел на него, потом кивнул и отвернулся. Он знал, когда не надо спрашивать дальше. За это Тавий его и любил.

Они спустились к пляжу другим путём, по западному склону, хотя Хромой Лука советовал туда не соваться. Западный берег был каменистый, изрезанный, с мелями и отмелями, на которых гнездились чайки. Птицы поднялись в воздух, кричали, пикировали на людей. Нестор отмахивался палкой и ругался так, что Тавий, несмотря ни на что, смеялся.

На одной из отмелей, у самой воды, лежало что-то тёмное. Тавий сначала принял это за камень, потом подошёл ближе.

Это был обломок лодки. Нос старой рыбачьей лодки, почерневший от воды, с остатками смолы на досках. Доски были скреплены медными гвоздями, позеленевшими от времени. На носу кто-то когда-то вырезал знак: морской гребешок, раковину с ребристыми створками. Резьба была грубая, но старательная. Так вырезают знаки на своих лодках рыбаки маленьких хуторов, где лодка – это и семья, и имя, и всё имущество.

– Это не твоё, – сказал Нестор, останавливаясь рядом. – Ты лодок не рисовал.

– Не рисовал.

– Тогда откуда она здесь? Волной принесло?

– За одну ночь?

Нестор пожал плечами. Тавий присел, провёл пальцем по резному гребешку. Дерево было влажное, холодное. Рядом с обломком в песке что-то блеснуло. Он разгрёб песок и вытащил маленький медный колокольчик, такие вешают козам на шею. Колокольчик был без язычка.

– Странный у тебя остров, – сказал Нестор.

Тавий положил колокольчик в карман и сам не понял, зачем.

К лодке они вернулись после полудня. Обратно грёб Нестор, хотя Тавий спорил: старик сказал, что ему надо подумать, а думается ему лучше всего, когда руки заняты. Грёб он медленно, ровно, и молчал почти до самой гавани.

– Ты понимаешь, что будет, если узнают? – спросил он наконец.

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь. Ты сидишь в своей Палате, рисуешь берега и думаешь, что мир состоит из промеров и масштабов. А мир состоит из людей, которые хотят земли. Всегда. Всем им её не хватает. Нашему князю не хватает, Совету Домов не хватает, Каарана вон на нас облизывается двести лет. Монастырь твой с отмелью. Ты понимаешь, что ты для них такое?

– Я не...

– Ты курица, которая несёт золотые яйца. Только яйца у тебя не золотые, а земляные. А земля дороже золота. И курицу, которая несёт такие яйца, сажают в клетку. В хорошую клетку, может, даже в золотую, но в клетку. – Нестор налёг на вёсла. – Кто ещё знает?

– Никто. Ты.

– А лист? Ты говоришь, лист пропал.

Тавий промолчал. Он думал о Сверчке, о том, как мальчишка покраснел и смотрел в пол.

– Найди лист, – сказал Нестор. – Сожги его. И больше никогда, слышишь, никогда ничего не рисуй, чего нет. Даже на песке.

В Палату Тавий пришёл ближе к вечеру. Он надеялся проскользнуть незаметно, сесть за свой стол и до темноты делать вид, что работает. Но уже в прихожей понял, что незаметно не получится.

У дверей стоял привратник, бледный, с прямой спиной, как солдат на смотру. В коридоре было непривычно тихо. Наверху, на лестнице, Тавий увидел братьев Окунь: оба стояли у перил, свесившись вниз, и смотрели на него с таким выражением, будто он пришёл на собственные похороны.

– Мерн, – сказал старший шёпотом. – Тебя ищут.

– Кто?

– Поднимись.

В чертёжной, у его стола, стоял человек. Невысокий, плотный, в тёмном кафтане без гербов и без шитья, с короткой седеющей бородой. Ему было лет сорок пять. Он стоял спокойно, сцепив руки за спиной, и смотрел на береговую съёмку, разложенную на столе. Рядом с ним стоял Кассиан, и лицо у Кассиана было такое, какого Тавий у него никогда не видел: застывшее, гладкое, как вода в безветрие.

– Вот и он, – сказал Кассиан. – Мерн, это мастер Дамиан Ферро. Из дворца.

Тавий знал это имя. В Сальвине его знали все, хотя мало кто видел этого человека в лицо. Начальник Тихой службы князя. Люди, которые служили под его началом, не носили гербов, не ходили строем и не стучали в двери. Они просто появлялись. Говорили, что Ферро знает, о чём шепчутся в каждой таверне Сальвина, сколько должен каждый член Совета Домов и кто из кааранских купцов на самом деле не купец. Говорили много чего. Тавий никогда не думал, что этот человек однажды будет стоять у его стола.

– Мастер Мерн, – сказал Ферро. Голос у него был негромкий, ровный, без выражения. – Хорошая работа. Береговая линия очень точная. Мыс Чайки, Рыбья коса. – Он показал пальцем на лист, тоже не касаясь бумаги. – Вы ведь знаете залив лучше всех в Палате?

– Я делал съёмку залива три года назад, – сказал Тавий. Голос не дрогнул, и он сам удивился.

– Да. Мастер Дорн сказал. – Ферро повернулся к нему. Глаза у него были серые, спокойные, с тяжёлыми веками. – Вы видели сегодня новый остров?

– Его весь город видел.

– Вы там были?

Тавий почувствовал, как у него холодеет спина. Хромой Лука. Рыбаки на причале. Половина набережной видела, как они с Нестором выходят в залив.

– Был, – сказал он. – Я картограф. Мне было любопытно.

– Конечно, – кивнул Ферро. – Любопытство – хорошее качество для картографа. Что вы там нашли?

– Скалу. Сосну. Родник. Рощу. Пляж.

– Бухту на восточном берегу?

– И бухту.

– Узкую. Такую, что в неё входит только одна лодка.

Тавий молчал. Ферро смотрел на него спокойно и терпеливо, как смотрят на рыбу, которая уже на крючке, но ещё не поняла этого.

– Мастер Ферро, – сказал Кассиан. – Если у вас есть вопросы к Палате, задавайте их мне. Мерн – картограф, он делает то, что ему поручают.

– Вопросов к Палате у меня нет, мастер Дорн. – Ферро не отвёл глаз от Тавия. – Остров появился. Князь хочет знать, откуда. Учёные из Коллегии говорят про подводные огни и подъём дна. Монахи – про чудо святого Межника. Я человек простой. Я не верю ни в подводные огни, ни в чудеса. Я верю в то, что всё, что происходит, кто-то сделал.

Он отступил на шаг, слегка поклонился Кассиану и пошёл к двери. На пороге обернулся.

– Береговая линия очень точная, мастер Мерн, – повторил он. – Мне нравится, как вы рисуете деревья. С душой.

Дверь за ним закрылась. На лестнице затихли шаги. Братья Окунь не шевелились у перил. Сверчка нигде не было видно.

Кассиан стоял у стола, глядя на закрытую дверь, и молчал. Потом медленно повернулся к Тавию.

– Ты не хочешь мне ничего рассказать? – спросил он тихо.

Тавий открыл рот и закрыл его. Он вспомнил слова Нестора про курицу и клетку. Посмотрел на учителя, на его длинное лицо, на светлые глаза, на перстень с тёмным камнем.

– Нет, мастер, – сказал он. – Нечего.

Кассиан кивнул, как будто ничего другого и не ждал, и вышел. А Тавий сел за стол, положил перед собой руки, всё ещё липкие от смолы, и смотрел на них, пока не стемнело.

Глава 3. Детская тетрадь

Каморка под крышей у вдовы-зеленщицы была такой низкой, что Тавий не мог выпрямиться в полный рост нигде, кроме середины, под коньком. Там он и стоял, когда вернулся из Палаты: посреди комнаты, с пригнутой головой, и смотрел на сундук.

Сундук был старый, рыбачий, обитый медными полосами, с вырезанной на крышке розой ветров. Розу вырезал отец, когда Тавий уезжал в Сальвин. Северный луч у неё был ровный. Отец не знал про сломанный луч, а Тавий не стал ему говорить. В сундуке лежали зимние вещи, две пары сапог, книги по межеванию, которые он покупал на последние деньги в первые годы учения, письма от матери и Луции, перевязанные бечёвкой. А на самом дне, под всем этим, лежала тетрадь.

Он не открывал её лет десять. Он вообще не помнил, зачем взял её с собой, когда уезжал. Мать сунула в узелок, наверно, вместе с пирогами и тёплыми носками. Он нашёл её уже в Сальвине, удивился и спрятал на дно. С тех пор она так и лежала.

Тавий вытащил вещи на пол, одну за другой, и достал тетрадь.

Это была обычная приходская тетрадь, из тех, что раздают детям на острове, когда учат их грамоте. Серая бумага, кожаный переплёт, грубая нитка. Первые страницы были исписаны буквами: кривыми, большими, наползающими друг на друга. Аз, буки, веди. Потом слова. Потом короткие фразы, которые диктовал отец Онисим, приходской священник, старый и подслеповатый: «Море велико, а Бог больше моря». «Не бери чужого, ибо оно тяжело». Тавий помнил, как ненавидел эти фразы. Он хотел рисовать, а не писать.

На последних страницах были рисунки.

Острова. Много островов. Детские, неумелые, с волнистыми берегами и деревьями, похожими на метёлки. Острова с замками, острова с драконами, остров в форме рыбы, остров, где живут одни коты. Тавий листал их и улыбался против воли. Он помнил некоторые: вот этот, с горой посередине, он рисовал целую неделю, когда болел корью. Вот этот, с домиком на сваях, придумала Луция, она тогда только родилась, и он сказал матери, что это остров для сестры.

На предпоследней странице была Скалица.

Не выдуманная, а настоящая, насколько девятилетний мальчишка мог нарисовать настоящее. Остров, на котором он вырос. Длинный, гористый, с одной деревней на южном склоне и десятком хуторов, разбросанных по берегу. Деревня обозначена кружками и квадратиками. Церковь – крестом. Пристань – палочками в воде. Дом Мернов – отдельный квадратик на краю, у самой воды, с дымом из трубы, нарисованным спиралькой.

Рядом с домом – скала. Он её закрасил углём, густо, так что бумага в этом месте лоснилась. А в скале, прямо под домом, – бухта. Аккуратная, полукруглая, с маленькой лодкой внутри. Лодка была нарисована с особой тщательностью: мачта, парус, весло. Отцовская лодка. Под бухтой корявыми буквами было подписано: «Тут будит бухта». С ошибкой. Отец Онисим, наверно, был бы недоволен.

А на противоположном краю острова, на мысу, который они называли Козьим, был нарисован ещё один квадратик. Маленький. Рядом с ним – три кривые козы, похожие на собак с рогами. И подпись: «Маруха».

Тавий сидел на полу, держал тетрадь на коленях и смотрел на эту подпись.

Он не вспоминал про Маруху двадцать лет. Он заставил себя не вспоминать.

Маруха жила одна на Козьем мысу. Сколько ей было лет, никто не знал: может, шестьдесят, может, сто. Маленькая, сгорбленная, с тёмным сморщенным лицом и белыми, как у ребёнка, зубами. У неё был домик из плитняка, крытый дёрном, и козы. Шесть или семь коз. С колокольчиками. Колокольчики звенели на весь мыс, и, когда ветер дул с той стороны, их было слышно даже в деревне. Маруха продавала сыр и шерсть, лечила травами коров и детей, предсказывала погоду, и её немного боялись. На воскресные службы она не ходила. Отец Онисим говорил, что она язычница, а мать говорила, что она добрая.

Тавий носил ей рыбу. Отец отправлял его раз в неделю, по субботам, с корзинкой. Дорога шла вдоль берега, через весь остров, и он шёл полдня в одну сторону и полдня обратно. Маруха поила его козьим молоком, кормила сыром с мёдом и рассказывала истории. Про морского змея, который спит на дне залива. Про утопленников, которые выходят на берег в Купальскую ночь. Про то, что земля помнит всё, что на ней было, и, если забыть место, оно обидится и уйдёт. Последнюю историю он тогда не понял и пропустил мимо ушей.

Он нарисовал бухту весной. Через неделю, на седьмое утро, был шторм. Не самый сильный, бывали и сильнее, но в ту ночь грохотало так, что отец не спал, ходил по дому и курил. Под утро что-то громыхнуло возле дома, как будто ударил гром прямо в скалу. Утром они вышли и увидели: скала обвалилась, и под домом открылась бухта. Полукруглая. Глубокая. Ровно такая, как в тетради.

Отец радовался, как ребёнок. Ставил лодку в бухту, хвастался соседям. Тавий молчал. Ему было страшно, и он не понимал почему. В субботу он, как обычно, взял корзинку с рыбой и пошёл на Козий мыс.

Колокольчиков не было слышно.

Он шёл вдоль берега и прислушивался. Ветер дул с мыса, ровный, весенний, и раньше в такой ветер колокольчики звенели всегда. Он шёл всё быстрее, потом побежал. Корзинка била по ногам, рыба вывалилась на песок, он не стал подбирать. Он выбежал на мыс и остановился.

Мыса не было.

Точнее, мыс был, но не такой. Короче. Ниже. Там, где раньше стоял домик Марухи, обрывался в море голый камень, отполированный водой, будто здесь всегда был обрыв. Ни домика, ни загона для коз, ни огорода. Ни тропинки. Только ветер, чайки и вода, которая билась о камни внизу.

Он стоял там до вечера. Потом пошёл домой и рассказал отцу.

– Какая Маруха? – спросил отец.

Тавий не понял.

– Маруха. С козами. Я ей рыбу ношу. Каждую субботу.

Отец посмотрел на него внимательно, потом на мать, потом опять на него.

– Ты по субботам на берегу шатаешься, – сказал он. – Я думал, ты ракушки собираешь. Какую рыбу? Мы рыбу соседям не носим, сами продаём.

Мать тоже не помнила. Отец Онисим не помнил. В деревне никто не помнил. Тавий ходил от дома к дому, спрашивал, плакал, кричал. Над ним смеялись, потом перестали смеяться и начали его жалеть. Мать водила его к отцу Онисиму, и тот читал над ним молитвы от наваждения. Через месяц Тавий замолчал. Он понял, что, если будет говорить про Маруху, его будут считать дурачком, а отец будет хмуриться и не брать его в море. И он перестал говорить.

Он только перестал рисовать то, что существует. Только выдуманное, только то, чего нет и не может быть. И всё сжигал. Сначала из страха. Потом по привычке. Потом он почти забыл, почему так делает. Убедил себя, что Маруха ему приснилась. Что он выдумал её, как выдумывал острова. Дети всё время что-нибудь выдумывают. Мать была права, отец был прав, отец Онисим был прав.

Тавий закрыл тетрадь и сунул руку в карман. Там лежал медный колокольчик без язычка, найденный утром на острове. Он вытащил его, повертел в пальцах. Колокольчик был маленький, тёплый от тела. На боку было выбито клеймо: тот же морской гребешок, что на обломке лодки.

Не Маруха, подумал он. Это не её колокольчик. У неё были другие, железные, с синими лентами. Это кто-то другой.

Это кто-то другой, повторил он про себя, и ему стало так страшно, как не было даже утром на волноломе.

Он сидел так долго. Свеча догорала. Снизу, из кухни, пахло луком: зеленщица готовила ужин. На улице кричал пьяный, потом кто-то ругался, потом всё стихло. Тавий думал о том, что остров в заливе не взялся из ничего. Земля не берётся из ничего. Двадцать лет назад, чтобы появилась бухта под отцовским домом, ушёл Козий мыс вместе с Марухой. А сегодня, чтобы появился остров в заливе, ушло что-то ещё. Чей-то хутор. Чья-то лодка с гребешком на носу. Чьи-то козы с медными колокольчиками.

Он не знал, где это было. Не знал, сколько там жило людей. Не знал даже, жили ли там люди вообще. Может, это был брошенный хутор, давно пустой. Может, лодку и колокольчик просто принесло волной, а он, как и в детстве, выдумывает себе страхи.

Он поднялся, достал из сундука чистый лист и сел к столу. Обмакнул перо в чернильницу. Рука висела над бумагой. Ему хотелось нарисовать что-нибудь – что угодно, лишь бы стало тихо внутри. Остров. Бухту. Сосну на скале.

Он положил перо и отодвинул лист.

– Нет, – сказал он вслух. – Нет.

Кто-то постучал в дверь.

Тавий вздрогнул так, что опрокинул чернильницу. Чернила растеклись по столу, закапали на пол. Он схватил тряпку, начал вытирать, руки тряслись.

– Мерн, – раздался за дверью знакомый голос. – Это я. Открой.

Это был Кассиан.

Учитель ни разу не приходил к нему домой. Тавий даже не был уверен, что Кассиан знает, где он живёт. Он стоял с тряпкой в руке, с чёрными от чернил пальцами, и не мог сообразить, что делать.

– Мерн. Я знаю, что ты там. У тебя свет в окне.

Тавий сунул тетрадь под подушку, вытер руки о штаны и открыл.

Кассиан стоял на узкой площадке, пригнувшись под низким потолком. В руке у него был фонарь и маленький глиняный кувшин, заткнутый пробкой. Он был без кафтана, в простой тёмной куртке, и выглядел от этого старше и меньше, чем в Палате.

– Можно войти?

– Т-тут тесно, мастер.

– Я заметил. – Кассиан улыбнулся. – Я ненадолго.

Он вошёл, поставил фонарь на стол рядом с чернильной лужей, огляделся. Взгляд его скользнул по сундуку, по вещам на полу, по смятой постели, по пустому листу бумаги. Задержался на чернилах. Тавий видел, как учитель отметил всё это, разложил по полочкам и запомнил.

– Садись, – сказал Кассиан, как будто это была его каморка, а не Тавия. – Я принёс вина. С Солье, хорошее. Мне его присылает один старый должник.

Он сел на сундук, Тавий на кровать. Кассиан разлил вино в две глиняные кружки, которые нашёл на полке, и протянул одну Тавию. Вино было тёмное, густое, пахло сливой и дымом. Тавий отпил и почувствовал, как тепло растекается по груди.

– Ферро приходил не просто так, – сказал Кассиан. – Ты понимаешь?

– Понимаю.

– Он не говорит пустого. И не приходит туда, где ничего не надеется найти. Он уже знает что-то. Или думает, что знает.

Тавий молчал.

– Я не спрашиваю, что ты делал на острове, – продолжал Кассиан мягко. – Я не спрашиваю, откуда ты знал про бухту на восточном берегу. Я видел твоё лицо утром на волноломе, Мерн. Я тоже там был. Ты смотрел на сосну так, как смотрит отец на сына, которого не видел десять лет.

– Я...

– Не надо. – Кассиан поднял руку. – Ничего не говори. Я пришёл не за этим. Я пришёл сказать тебе одну вещь. Есть вещи, о которых не пишут в книгах Палаты. Ни в уставе, ни в наставлениях, ни в летописях. Их передают из уст в уста, от учителя к ученику, и только тем, кому надо их знать. Если тебе когда-нибудь понадобится узнать такие вещи, приходи ко мне. Не к Ферро. Не в Коллегию. Не к монахам. Ко мне.

Тавий смотрел на него поверх кружки. Свет фонаря падал на лицо учителя снизу, и оно казалось вырезанным из старого дерева. Глаза блестели.

– Мастер, – сказал Тавий медленно, – а если я скажу, что ничего не знаю?

– Тогда я поверю, – ответил Кассиан. – И уйду. И мы больше не будем об этом говорить.

Он допил вино, поставил кружку на стол и поднялся. На пороге остановился, обернулся, как Ферро днём.

– Знаешь, что я понял за сорок лет в Палате? – сказал он. – Карта никогда не врёт. Врут те, кто её рисует. И те, кто читает. А карта говорит только то, что на ней есть.

Он ушёл. Тавий слышал, как он спускается по скрипучей лестнице, как говорит что-то зеленщице внизу, как хлопает входная дверь.

Он сидел на кровати, держа в руке пустую кружку, и думал о том, что за весь вечер так и не сказал учителю правду. И что учитель знал это. И что учитель пришёл к нему ночью, с вином, по скрипучей лестнице, именно потому, что знал.

Он достал из-под подушки тетрадь и открыл её на последней странице. Маруха. Три кривые козы. Он смотрел на них, пока свеча не погасла.

Утром он пошёл на Сухие Ступени искать Сверчка.

Сухие Ступени начинались за Рыбным рынком и спускались к воде уступами, как лестница для великанов. На каждом уступе теснились домишки, сколоченные из того, что удалось найти: из старых досок, корабельных обломков, камней с разрушенных стен. Улиц здесь не было, были проходы между домами, такие узкие, что двоим не разойтись. Пахло рыбой, гнилью и дымом. Кругом бегали дети, босые, грязные, шумные.

Мать Сверчка была прачкой. Её дом Тавий нашёл не сразу: пришлось спрашивать трижды, и каждый раз ему показывали в разные стороны. Наконец какая-то девочка лет шести взяла его за палец и отвела к низкой двери на четвёртом уступе.

Сверчок сидел на пороге и чистил рыбу. Увидев Тавия, он побледнел, вскочил, уронил нож.

– Мастер Мерн...

– Сядь, – сказал Тавий. – Я не ругаться пришёл.

Мальчишка сел. Тавий опустился рядом на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне.

– Лист с островом, – сказал он. – Ты не сжёг его в печке.

Сверчок смотрел на свои руки, облепленные рыбьей чешуёй.

– Не сжёг, – прошептал он наконец.

– Куда ты его дел?

– Продал. – Мальчишка всхлипнул. – Простите, мастер. Мамка болела, денег не было, за угол платить нечем, нас бы выгнали. А он серебро давал.

– Кто – он?

– Человек. Не знаю, как его звать. Он ко мне подошёл месяц назад, на рынке. Говорит, ты в Палате служишь? Я говорю, служу. Он говорит, у мастера Мерна в ящике бывают рисунки, которые он потом жжёт. Если раздобудешь хоть один, дам серебряную марку. Я подумал, ну что такого, вы их всё равно жжёте. Я долго не мог, вы всегда сжигали. А тут вы ушли, а лист остался.

– Как он выглядел?

– Обыкновенно. – Сверчок вытер нос рукавом. – В плаще. С капюшоном. Голос тихий. Руки... – он запнулся. – Руки у него были в чернилах, мастер. Как у вас. Как у всех в Палате.

– Где ты ему отдал лист?

– У Солёных ворот. В пятницу вечером. Он сказал, приходи туда, если будет. Я пришёл, он уже ждал. Взял лист, посмотрел при фонаре, долго смотрел. Потом засмеялся. Тихо так. И дал мне марку. И ещё одну сверху, чтобы я молчал.

– А ты не молчишь.

– Вы же не он, – сказал Сверчок просто. – Вы мастер Мерн.

Тавий выпрямился. Колени затекли, в спине стрельнуло. Из-за двери послышался кашель, долгий, надрывный, и слабый женский голос позвал Тимку. Сверчок дёрнулся.

– Иди, – сказал Тавий. Он вынул из кошеля две серебряные марки, всё, что было до конца месяца, и положил мальчишке на ладонь, прямо на рыбью чешую. – Купи матери лекарство у аптекаря на Медной. Скажешь, от меня. И если этот человек ещё раз к тебе подойдёт, ничего ему не носи. Приходи ко мне.

Сверчок смотрел на монеты, потом на Тавия. Губы у него дрожали.

– Мастер, а вы мне голову не оторвёте? Потом, в Палате?

– Не оторву. Иди.

Мальчишка скрылся за дверью. Тавий постоял ещё немного, слушая кашель и тихий голос Сверчка, потом пошёл наверх.

На третьем уступе, на глухой стене старого склада, кто-то написал мелом крупные ровные буквы. Писал человек грамотный, без ошибок, твёрдой рукой. Тавий остановился и прочитал:

«Что не записано, того нет. Пусть старое забудется».

Под надписью был нарисован чистый белый прямоугольник. Лист бумаги, на котором ничего нет.

Двое мальчишек кидали в стену камешки, целясь в этот прямоугольник. Мимо прошла женщина с корзиной, посмотрела на надпись, плюнула и пошла дальше. Тавий стоял и смотрел, пока у него не заслезились глаза от солнца, отражённого белёной стеной. Потом повернулся и пошёл вверх, к Межевому холму, туда, где в чертёжной ждала береговая съёмка и где, может быть, за одним из столов сидел человек с руками в чернилах, который месяц назад подошёл к мальчишке на рынке.

Глава 4. Князь на скале

Князь Ансельм Ардейский высадился на новом острове через три дня после его появления, в полдень, при ясном небе и попутном ветре. Всё это было устроено заранее, как устраивалось всегда, когда князь выходил к народу. Глашатаи с утра кричали на площадях, что государь лично осмотрит чудесную землю. На волноломе выставили стражу в парадных кирасах. Княжеская галера, выкрашенная в синее с золотом, с двадцатью вёслами по каждому борту и с вышитым на парусе серебряным журавлём, вышла из Торговой гавани под звуки труб. За ней шли ещё шесть судов поменьше: с придворными, с членами Совета Домов, с епископом и его клиром, с учёными мужами из Коллегии и с людьми из Межевой палаты.

Тавий был на последнем судне, на старой палатской барке, которую обычно использовали для промеров. Кассиан взял его с собой, и Тавий не смог отказаться. «Князь хочет, чтобы Палата сняла остров, – сказал учитель утром, – и составила грамоту. Кто снимет лучше тебя?» Тавий понимал, что дело не в этом. Но спорить не стал.

С ними были братья Окунь, Мариан Лесс со своими тетрадями и два носильщика с треногами, мерными цепями и ящиком инструментов. Братья Окунь всю дорогу спорили, можно ли вообще наносить на карту землю, которая неизвестно откуда взялась и, может быть, завтра так же уйдёт. Старший говорил, что карта – это правда о сегодняшнем дне, а завтра будет другая карта. Младший – что карта должна быть вечной, иначе какой от неё прок. Кассиан слушал их, улыбаясь, и молчал.

Тавий смотрел на остров.

Издали он казался другим. Не таким, каким был три дня назад, когда они с Нестором бродили по нему одни. Тогда это была его земля: тихая, пустая, с холодным родником и кривой сосной. Теперь к южному пляжу один за другим подходили корабли, на песке стояли шатры, развевались флаги, суетились слуги. Кто-то уже поставил на пляже помост, обтянутый синим сукном. Кто-то вбил колья и натянул верёвки, отгораживая место для знати от места для всех остальных. Остров перестал быть его. Он стал островом князя.

Княжеская галера причалила первой. Сходни опустились на песок, на сходнях постелили ковёр. Трубы заиграли снова. Первыми сошли стражники, за ними – несколько придворных в ярких камзолах. А потом сошёл князь.