Картограф несуществующих земель

Егор Ралович

Картограф несуществующих земель

Глава 1. Остров, которого не было

В Межевой палате пахло клеем, мокрой бумагой и старым деревом. Запах не выветривался никогда. Сквозняки с моря гуляли по коридорам, хлопали ставнями на третьем этаже, шевелили края карт, прижатых свинцовыми грузиками, но запах оставался. Тавий Мерн давно перестал его замечать, как перестают замечать собственное дыхание. Замечал он его только по утрам, в первые минуты, когда поднимался по холодной лестнице, открывал дверь в чертёжную и стоял на пороге, пока глаза привыкали к полумраку.

В тот четверг он пришёл раньше всех. Ставни ещё были закрыты, и в щели между досками пробивался серый свет с залива. Тавий отворил их одну за другой. Внизу лежал Сальвин: черепичные крыши, лестницы, стекающие к воде, колокольня собора Святого Межника с часами, которые всегда отставали на четверть, и залив, в этот час тусклый, как оловянное блюдо. Над водой висел туман. Рыбачьи лодки выходили из гавани, и их паруса были похожи на кусочки бумаги, которые кто-то пустил по течению.

Он постоял у окна, сколько позволила совесть, потом сел за свой стол.

На столе лежала незаконченная работа: береговая съёмка от мыса Чайки до устья Гремучей, восемнадцать листов, из них готовы одиннадцать. Палата заказала её ещё весной, когда после зимних штормов сползли два участка берега и рыбаки из Подгорной слободы затеяли тяжбу с монастырём за новую отмель. Отмель образовалась там, где раньше была глубина, и никто не знал, кому она принадлежит. Земля, которой вчера не было, всегда становилась поводом для драки. Тавий относился к этому спокойно. Его дело было нарисовать, где кончается вода и начинается песок, а кто кого будет за этот песок таскать по судам, решали другие.

Он развязал тесёмки папки, разложил полевые записи, придавил их грузиками и начал работать.

Работа шла хорошо. Береговая линия ложилась ровно, глаз не уставал, рука не дрожала. Он любил такие часы, когда в чертёжной ещё никого нет и никто не спрашивает, почему поля на листе такой ширины, кто разрешил брать новую тушь и сколько можно сидеть над одной бухтой. Он вёл линию отмели, отмечал глубины мелкими цифрами, обозначал камни крестиками, а скалы – штриховкой, и в голове у него было пусто и чисто, как на хорошо проклеенном листе.

К полудню пришли остальные. Сначала братья Окунь, оба лысые и оба шумные, которые вечно спорили, кто из них лучше чертит рельеф, и никогда не приходили к согласию. Потом Мариан Лесс, тихий молодой человек с вечно мокрым носом, которого Палата держала за прекрасный почерк. Потом подмастерье по прозвищу Сверчок, четырнадцати лет, взъерошенный, как воробей после драки. Сверчка звали Тимкой, но так его называла только мать, когда приходила по пятницам забирать жалованье, чтобы он его не проиграл в кости.

– Мастер Мерн, – сказал Сверчок, ставя на угол стола кружку с горячим отваром, – вас опять внизу спрашивали.

– Кто?

– Человек из монастыря. Про отмель. Я сказал, что вы в поле.

– Я не в поле.

– Я знаю. Но вы же не хотели с ним разговаривать.

Тавий хотел было сказать, что врать нехорошо, но промолчал. С монастырским человеком он действительно не хотел разговаривать. Тот приходил уже трижды и каждый раз намекал, что отмель можно нарисовать немного шире, если картограф будет благоразумен. Тавий каждый раз отвечал, что отмель такая, какая есть, и в четвёртый раз отвечать не хотелось.

– Спасибо, – сказал он и взял кружку.

Сверчок просиял и умчался вниз, громыхая башмаками по лестнице.

После обеда в чертёжную поднялся глава Палаты, мастер Кассиан Дорн.

Он всегда поднимался медленно, держась за перила, хотя ходил легко и мог бы взлететь по ступеням, как мальчишка. Тавий знал его двенадцать лет, с тех пор как сам пришёл сюда семнадцатилетним учеником с острова, с узелком и рекомендательным письмом от приходского священника, и давно понял, что Кассиан ничего не делает просто так. Медленный подъём давал всем в чертёжной время спрятать кости, недоеденный пирог и чужую работу, которую выдавали за свою. Кассиан не хотел ловить людей на мелочах. Он хотел, чтобы его уважали, и знал, что уважение плохо уживается со страхом.

Это был высокий худой человек шестидесяти двух лет, с длинным лицом и коротко остриженными седыми волосами. Глаза у него были светлые и внимательные, руки – большие, костистые, с пятнами туши, которые не отмывались. Он носил серый суконный кафтан без украшений и только на левой руке – тяжёлый перстень с плоским тёмным камнем. Перстень этот, по слухам, дал ему ещё старый князь, отец нынешнего, за карту северных перевалов, по которой в последнюю войну провели войско.

– Мерн, – сказал Кассиан, остановившись у стола. – Как Гремучая?

– Одиннадцать листов. К концу месяца закончу.

Кассиан наклонился, посмотрел на лист, провёл пальцем над береговой линией, не касаясь бумаги.

– Отмель ты дал по весенним промерам.

– По весенним и по летним. Она растёт.

– Монастырь будет недоволен.

– Монастырь всегда недоволен.

Кассиан слегка улыбнулся.

– Тебя опять спрашивал их человек?

– Спрашивал.

– И ты опять спрятался?

– Я н-не прятался, – сказал Тавий и сам услышал, как споткнулся на первом звуке. Это случалось с ним, когда он волновался или врал, а врал он редко и плохо. – Я работал.

– Работай, – мирно сказал Кассиан. – Отмель рисуй такую, какая есть. Если они придут ко мне, я им скажу то же самое.

Он ещё немного постоял, глядя на лист, потом выпрямился и пошёл к братьям Окунь, которые немедленно начали доказывать ему, что левый склон Чёрной горы надо штриховать гуще. Тавий вернулся к работе, но мысли у него больше не было пусто и чисто. Он думал о том, как Кассиан провёл пальцем над отмелью и не коснулся бумаги. Учитель всегда так делал. Он говорил, что бумага помнит прикосновения, и не любил, когда её трогают без нужды.

Вечером все разошлись. Сверчок ушёл последним, долго гремел внизу засовом, потом хлопнула дверь, и Палата затихла. Тавий остался.

Он часто оставался по вечерам. Снимал жильё у вдовы-зеленщицы на Канатной улице, в каморке под крышей, где было тесно, душно летом и холодно зимой. Там его никто не ждал. А здесь были широкие столы, хорошие лампы, тушь, которую не надо покупать, и тишина. Он работал до темноты, потом зажигал лампу и работал ещё. Когда глаза начинали слезиться, откладывал береговую съёмку, доставал из ящика чистый лист плохой бумаги, из обрезков, и начинал рисовать то, чего не было.

Это была привычка с детства. Он сам не помнил, когда она началась. Мать говорила, что он рисовал острова ещё до того, как научился писать буквы: на песке, на досках, на закопчённой стене за печкой, за что ему не раз доставалось от отца. Острова, бухты, мысы, реки, которых нет ни на одной карте. Он рисовал их, и в груди становилось тихо. Беспокойство, которое весь день копилось в нём, как вода в трюме, уходило в бумагу, и он мог спать.

Потом он лист сжигал. Всегда. Он и сам не мог толком объяснить почему. Когда-то давно, в девять лет, он нарисовал бухту, а потом случилось что-то, о чём он не любил вспоминать. С тех пор он сжигал всё. Это был такой же ритуал, как закрыть ставни перед сном или проверить, не капает ли из бочки. Нарисовал – сжёг. В Палате у каждого стола стояла жаровня для сургуча, и Тавий держал её горячей до последнего.

В тот вечер он рисовал остров.

Начал с береговой линии, как всегда. Остров лежал в заливе, между мысом Чайки и Рыбьей косой, там, где на самом деле была глубокая вода и ходили к гавани большие корабли. Тавий нарочно поместил его туда: ему нравилось представлять, как корабли будут обходить новый остров, как капитаны будут ругаться и переделывать лоции. Остров был небольшой, с версту в длину, вытянутый с юга на север, как спящая собака. На южной оконечности – песчаный пляж, удобный для лодок. На северной – скала, высокая, обрывистая, с одинокой сосной на самом краю. Сосна росла криво, наклонившись к морю, будто хотела заглянуть вниз. Тавий нарисовал её очень тщательно: каждую ветку, корни, которые цеплялись за камень, трещину в стволе. Он не знал, зачем ему эта сосна. Просто захотелось.

Посередине острова он нарисовал маленькую рощу и родник. От родника ручей сбегал к восточному берегу и впадал в бухту, такую узкую, что в неё могла войти только одна лодка. На западном берегу – камни, мели, гнёзда чаек. Он отметил глубины, как привык, мелкими цифрами. Нарисовал рельеф штриховкой. Подписал названия, которые пришли в голову: Собачий хребет, Кривая сосна, Тихая бухта. Потом поставил в нижнем углу свой знак, розу ветров со сломанным северным лучом. Он ставил этот знак на все свои работы с тех пор, как ученик Мерн стал картографом Мерном. Знак придумал ещё в детстве: однажды упал с камня и сломал левую руку, и, пока она срасталась, рисовал правой розы ветров на всём, что попадалось. Северный луч у него всегда получался кривой, и в конце концов он решил, что так и надо.

Остров вышел хороший. Тавий долго смотрел на него и чувствовал, как внутри становится тихо.

Он уже взял лист двумя пальцами, чтобы поднести к жаровне, когда внизу грохнула дверь.

Тавий вздрогнул. Палата была заперта. Сверчок ушёл, ключ был только у Кассиана, у привратника и у самого Тавия. Он положил лист на стол, взял лампу и вышел на лестницу.

– Кто там?

Снизу никто не ответил. Потом послышались шаги, тяжёлые, неровные, и чей-то голос пробормотал что-то невнятное. Тавий спустился на один пролёт и увидел в свете лампы Нестора Гаала.

Старый гравёр стоял у подножия лестницы, держась за перила обеими руками, и тяжело дышал. Он был в одной рубахе, без кафтана, борода всклокочена, на щеке – царапина.

– Нестор! Что случилось?

– Ничего не случилось, – сказал Нестор хрипло. – Ничего такого. Дай сесть.

Тавий спустился, подхватил его под локоть и усадил на ступеньку. Нестору было семьдесят, у него болели колени, и по лестнице Палаты он не поднимался уже года три. Его мастерская стояла в соседнем переулке, на углу Медной и Канатной: там он резал на меди карты, которые Палата потом печатала. Тавий бывал у него почти каждый день. Нестор был единственным человеком в Сальвине, с которым ему было легко разговаривать.

– У тебя кровь, – сказал Тавий.

– Это не кровь. Это вино. И кровь тоже, но немного. Меня толкнули.

– Кто?

– Какие-то люди. Трое. Залезли в мастерскую. Я услышал, спустился, а они уже у шкафа с досками. Я им говорю, вы что, сукины дети, делаете, а они меня в стену. И бежать.

– Что взяли?

Нестор посмотрел на него снизу вверх. Глаза у него были мутные, испуганные, и Тавий подумал, что никогда раньше не видел старика испуганным.

– Ничего, – сказал Нестор. – Ничего не взяли. Вот что странно. Доски все на месте. Деньги на месте. Только приходские листы раскиданы. Описи. Я печатал описи для Нижнего прихода, знаешь, их каждые десять лет заново печатают. Они их порвали. Все. И ушли.

– Описи? Зачем?

– Если б я знал. Я сюда побежал, потому что у меня свет погас, а у тебя в окне лампа. Думал, может, ты их видел.

Тавий не видел никого. Он был занят островом.

Он отвёл Нестора домой. Мастерская была разгромлена не так сильно, как он ожидал: опрокинутый стул, распахнутая дверца шкафа, на полу – обрывки бумаги. Тавий собрал их. Это действительно были описи Нижнего прихода: перечни дворов, имена хозяев, межи, колодцы, огороды. Обычные скучные листы, которые никто не читает, пока не начинается тяжба. Кто-то разорвал их на мелкие клочки, тщательно, как будто хотел, чтобы их нельзя было склеить.

– Дурь какая-то, – сказал Нестор, глядя на клочки. – Ладно бы деньги. Ладно бы доски, медь нынче дорогая. А это кому надо?

– Не знаю.

– Ты стражу позовёшь?

– Позову утром.

Он промыл старику царапину, заставил его выпить горячего вина с мёдом, уложил на лавку и сидел рядом, пока тот не уснул. Нестор храпел, вздрагивал во сне и бормотал что-то про медь. Тавий смотрел на обрывки описей на столе и думал о том, что в Сальвине за последний месяц это уже не первый такой случай. Неделю назад в соседнем приходе сгорела ризница, а вместе с ней приходская книга. Говорили, от свечи. А до того у межевого писаря в Подгорной слободе украли сумку с бумагами, и тоже ничего ценного там не было, одни записи.

Он вернулся в Палату за полночь. Лампа на его столе догорела. Он зажёг новую, убрал береговую съёмку в папку, закрыл ставни и только у двери вспомнил про остров.

Лист лежал там, где он его оставил, рядом с жаровней. Жаровня остыла.

Тавий посмотрел на лист. Остров на нём был хорош, и в груди снова стало тихо. Он подумал, что утром разожжёт жаровню и сожжёт его. Утром. Сейчас он слишком устал. Он сунул лист в ящик стола, под старые обрезки, и пошёл домой.

Утром он забыл.

Утром пришёл стражник, потом монастырский человек, потом Кассиан спрашивал про Нестора, потом братья Окунь опять поругались. Тавий весь день работал над береговой съёмкой и думал о разорванных описях. Про остров он вспомнил только через два дня, когда полез в ящик за обрезками, и не нашёл его.

Он перебрал все бумаги. Вынул ящик целиком, перетряс. Листа не было.

– Сверчок, – позвал он. – Ты брал у меня из ящика бумагу?

– Какую?

– Обрезки. Там был лист с рисунком.

Сверчок покраснел так быстро и так густо, что Тавий понял ответ раньше, чем услышал.

– Я не брал рисунок, – сказал мальчишка. – Я обрезки брал. Мне на растопку, мамка просила. Я не смотрел, что там. Мастер Мерн, я правда не смотрел.

– Где они?

– Сгорели, наверно. Я в субботу отнёс.

Тавий посмотрел на него. Сверчок смотрел в пол и ковырял ногтем край стола. Он врал, конечно, но врал не о том. Тавий видел, что мальчишка чего-то боится, но не понимал чего. Он мог бы надавить, но не стал. Подумаешь, лист. Сгорел в печке у вдовы-прачки на Сухих Ступенях. Даже лучше: сам бы сжёг, а так сожгли за него.

– Ладно, – сказал он. – В другой раз спрашивай.

Сверчок кивнул и исчез.

Ещё четыре дня прошли спокойно. Тавий закончил тринадцатый лист береговой съёмки, отнёс Нестору медные доски для гравировки, выслушал от старика длинную речь о том, что стража ничего не делает и никогда не делала, и съел с ним полкорзины инжира, присланного какой-то благодарной вдовой. Про остров он не думал. Он вообще редко думал о своих рисунках после того, как они сгорали.

На седьмой день после той ночи он проснулся от колокола.

Звонили не к службе. Звонили беспорядочно, часто, как звонят на пожар или на шторм. Тавий вскочил, натянул штаны, высунулся в окно. Над Сальвином вставало солнце, и туман над заливом уже начал редеть. На Канатной улице бежали люди: вниз, к гавани. Женщины, рыбаки, мальчишки, какой-то толстый лавочник в ночном колпаке.

– Что там? – крикнул Тавий.

– Остров! – заорал снизу мальчишка, не останавливаясь. – В заливе остров вылез!

Тавий не понял. Он оделся, спустился и пошёл вслед за всеми, сначала шагом, потом быстрее. Улица выводила к Нижней набережной, к старому волнолому, откуда весь залив был виден как на ладони. На волноломе уже стояла толпа, человек двести, а люди всё подходили. Все смотрели в одну сторону. Кто-то крестился. Кто-то смеялся нервным смехом. Старуха в чёрном платке громко молилась святому Межнику. Двое рыбаков спорили, мол, ещё вчера вечером ходили этим местом и никакого острова не было, там глубина такая, что якорь не достаёт.

Тавий протиснулся к краю волнолома и посмотрел.

Туман уходил с воды, рвался на клочья, и в разрывах между клочьями, между мысом Чайки и Рыбьей косой, там, где всегда была глубокая вода и ходили большие корабли, лежал остров.

Небольшой, с версту в длину. Вытянутый с юга на север, как спящая собака. На южной оконечности блестел песчаный пляж. На северной поднималась скала, высокая, обрывистая, и на самом её краю, наклонившись к морю, будто хотела заглянуть вниз, стояла одинокая кривая сосна.

Тавий смотрел на неё и не мог отвести глаз. Вокруг кричали люди, звонил колокол, где-то заржала лошадь. Он ничего не слышал. Он видел сосну, видел, как торчат её корни над обрывом, и знал, что, если подплыть ближе, в стволе будет трещина. Он знал это так же точно, как знал собственное имя, потому что сам её нарисовал.

У него задрожали руки. Он сунул их под мышки, как мальчишка, которому холодно, и стоял так, пока солнце не поднялось над Серыми Зубцами и туман не ушёл совсем.

Остров никуда не делся.

Глава 2. Сосна на северном мысу

Лодку Тавий нашёл не сразу. Половина Сальвина в то утро хотела посмотреть на остров вблизи, и рыбаки на Нижней набережной брали за перевоз столько, сколько в обычный день брали за неделю. Двое уже ушли туда, набив лодки до бортов любопытными, и вернулись с рассказами, которые обрастали подробностями по пути от причала до первого кабака. Говорили, что на острове растёт трава, которой нет нигде в Ардее. Говорили, что из скалы бьёт солёный ключ, а на песке видны следы босых ног. Говорили, что это кит, который всплыл и уснул, и что скоро он проснётся и утащит под воду всех, кто стоит на его спине.

Тавий слушал вполуха. Он ходил по набережной, спрашивал у одного, у другого и всё больше убеждался, что никуда не поплывёт. Надо было идти в Палату, садиться за стол и делать вид, что ничего не случилось. Если он нарисовал остров и остров появился, то это либо безумие, либо чудо, и в обоих случаях лучше держаться подальше. Он почти убедил себя в этом, когда увидел Нестора.

Старик сидел на перевёрнутой корзине у причала, курил трубку и смотрел на залив.

– Ты что здесь делаешь? – спросил Тавий. – У тебя колени.

– У меня колени с прошлой зимы, – сказал Нестор. – А острова в заливе у меня ещё не было. Ты лодку ищешь?

– Нет.

– Ищешь. Я видел, как ты ходишь. Как пёс, у которого кость отняли. – Нестор выпустил дым. – У Хромого Луки лодка свободна. Он сам не пойдёт, он суеверный, говорит, нечистое место. А лодку даст, если я попрошу. Он мне должен за вывеску.

Тавий хотел отказаться. Вместо этого он сказал:

– Попроси.

Лодка у Хромого Луки была старая, просмолённая до черноты, с латаным парусом и тяжёлыми вёслами. Хромой Лука, сухой мужичок с деревянной ногой, долго ворчал, смотрел на остров из-под ладони, плевал через левое плечо и наконец отдал вёсла с таким видом, будто провожал их на тот свет.

– К западному берегу не суйтесь, – сказал он. – Там камни, я видел, как вода над ними ходит. Причаливайте к песку, на юге.

– Откуда ты знаешь, что на юге песок? – спросил Нестор.

– Глаза есть, – буркнул Лука. – А чего не вижу, того не знаю, и знать не хочу. К закату лодку верните.

Ветер был слабый, с берега, и парус почти не помогал. Тавий грёб. Нестор сидел на корме, держал руль и смотрел то на остров, то на Тавия. Сальвин отступал за спиной: крыши, лестницы, соборная колокольня, на волноломе всё ещё чернела толпа. Впереди рос остров. С каждым гребком он становился больше и чётче, и с каждым гребком у Тавия сильнее сжималось в груди.

– Ты молчишь, – сказал Нестор.

– Гребу.

– Ты молчишь не потому, что гребёшь. Ты с утра молчишь. Я тебя двадцать лет знаю, Мерн. Не двадцать, двенадцать, но всё равно. Ты, когда что-то знаешь и не хочешь говорить, всегда молчишь вот так. Губы поджимаешь. Как моя покойная тёща.

Тавий не ответил. Он смотрел через плечо на остров и считал. Пляж на юге – есть. Ширина – шагов триста, как он и рисовал. Скала на севере, обрывистая, и на краю скалы сосна. Восточный берег изрезан, и где-то там должна быть узкая бухта, в которую войдёт только одна лодка.

– Возьми левее, – сказал он вдруг. – Там, за тем мыском, бухта. Туда войдём.

Нестор посмотрел на него, но руль повернул.

За мыском открылась бухта. Узкая, глубокая, с зелёной водой и каменистым дном, которое было видно сквозь воду, как сквозь стекло. В глубине бухты в море впадал ручей. Лодка вошла в неё, едва не задев бортами скалы, и Тавий, опустив вёсла, почувствовал, как кружится голова.

– Ну, – тихо сказал Нестор. – Ну, Мерн.

Они вытащили лодку на гальку. Нестор вылез, кряхтя, опираясь на руку Тавия, выпрямился и огляделся. Ручей журчал по камням. Над бухтой поднимался склон, поросший жёсткой травой и колючим кустарником. Пахло солью, нагретым камнем и смолой. Где-то наверху кричали чайки.

– Ты здесь был, – сказал Нестор. Это был не вопрос.

– Нет.

– Тогда откуда знал про бухту?

Тавий посмотрел на ручей. Вода в нём была прозрачная, холодная, он это знал, хотя ещё не опустил руку.

– Я её нарисовал, – сказал он.

Нестор долго молчал. Потом сел на камень, достал трубку, начал набивать её табаком и просыпал половину.

– Рассказывай, – сказал он.

И Тавий рассказал. Про вечер в Палате, про привычку рисовать то, чего нет, и сжигать. Про лист, который он не сжёг, потому что внизу грохнула дверь и пришёл сам Нестор с разбитой щекой. Про то, что лист пропал из ящика. Про то, что прошло ровно семь дней. Он рассказывал сбивчиво, заикаясь, и сам слышал, как это звучит. Как бред. Как рассказ человека, который слишком долго просидел над чертежами при плохом свете.

Нестор слушал не перебивая. Когда Тавий замолчал, старик раскурил наконец трубку, затянулся и выпустил дым в сторону моря.

– Пойдём, – сказал он. – Покажешь, что ещё ты нарисовал.

Они поднялись по склону вдоль ручья. Тропы не было, приходилось продираться через кусты, и Нестор дважды садился отдыхать. В середине острова, как Тавий и рисовал, была роща. Невысокие деревья с серой корой и мелкими кожистыми листьями. Тавий не знал, как они называются. Когда он рисовал рощу, он обозначил её условным знаком, кружочками, и не думал, какие там будут деревья. Остров решил за него.

В роще бил родник. Вода выходила из-под камня, собиралась в маленькую чашу, обложенную мхом, и уходила ручьём вниз. Тавий опустился на колени и сунул руку в воду. Вода была ледяная. Он посидел так, глядя на свою руку под водой, на камешки, на мох, и подумал, что можно, наверно, всю жизнь рисовать что угодно, но ни разу не представить себе, как холодна будет вода в нарисованном роднике.

– Чего застыл? – спросил Нестор.

– Пытаюсь проснуться.

– Не выйдет. Я уже пробовал, щипал себя за ногу всю дорогу. Синяк будет.

Тавий вытер руку о штаны и поднялся.

Дальше был Собачий хребет – невысокая каменистая гряда, которая тянулась вдоль острова. С хребта было видно всё: пляж на юге, скалу на севере, залив, город на берегу, мыс Чайки, Рыбью косу, корабли у входа в гавань. Один большой торговый корабль стоял на якоре у самого острова, и на палубе толпились люди: они, видно, едва не налетели на новую землю в утреннем тумане.

– Капитан, наверно, поседел, – сказал Нестор, глядя на корабль. – Шёл себе привычной дорогой, а тут остров.

– Я об этом думал, когда рисовал. – Тавий потёр лицо ладонями. – Что капитаны будут ругаться. Мне это казалось смешным.

– Смешно, – согласился Нестор. – Обхохочешься.

Они пошли по хребту на север, к скале. Здесь было ветрено, трава стелилась по камням, и на каждом шагу из-под ног выпархивали маленькие серые птицы. Нестор шёл медленно, опираясь на палку, которую подобрал в роще. Тавий шёл впереди и смотрел на сосну.

Сосна стояла на самом краю обрыва. Ствол толщиной в два обхвата, кора красная, шелушащаяся. Корни вылезли из земли и цеплялись за камень, как пальцы. Ветви были вытянуты в сторону моря. И посередине ствола, на высоте человеческого роста, шла трещина: длинная, глубокая, затянутая по краям смолой.

Тавий подошёл и положил на трещину ладонь. Смола была тёплой от солнца и липкой.

Он нарисовал эту трещину, потому что ему показалось, что дереву, которое так тянется к морю, должно быть больно.

– Нестор, – сказал он, не оборачиваясь. – Я её такой нарисовал. С трещиной. Я не знаю зачем.

Старик подошёл и встал рядом. Тоже посмотрел на трещину. Потом на море. Потом на Тавия.

– Скажи мне одну вещь, – проговорил он медленно. – Ты раньше так делал? Рисовал, а оно потом появлялось?

Тавий не ответил сразу. Ветер дул с моря, трепал волосы, и где-то внизу о скалу била волна. Он хотел сказать «нет». Это было бы проще. Но он слишком долго держал это в себе, и сегодня всё вылезало наружу, как корни этой сосны из камня.

– Один раз, – сказал он. – Давно. Мне было девять. Я тогда не понял. Я думал... я думал, это совпадение.

– Что ты нарисовал?

– Бухту. У нас на Скалице. Возле нашего дома была скала, и я всё время думал, что было бы, если б там была бухта, чтобы отец мог ставить лодку поближе. Я её нарисовал на доске углём. Через неделю после шторма там... – он запнулся, – там обвалилась скала, и образовалась бухта. Все сказали: шторм. Отец обрадовался. Год её так и звали, Тавиева бухта, смеялись. А потом...