Картограф несуществующих земель

Лишайник обрывался.

Не постепенно, не так, как обычно, когда на сыром склоне ему меньше света. А резко, по прямой линии, как будто кто-то провёл по скале ножом и соскоблил всё, что было ниже. Над линией – лишайник, мох, трещины, птичий помёт. Под линией – чистый камень, гладкий, серый, ровный. Новый.

Тавий пошёл вдоль линии. Она тянулась по скалам, потом сворачивала вниз, к воде, огибала склон широкой дугой и уходила в море. Он прошёл по ней шагов триста и вернулся к тому месту, где начал. Линия замкнулась.

– Мирта, – позвал он. – Иди сюда.

Она подошла. Он показал ей обрыв лишайника.

– Видишь?

– Вижу. И что?

– Всё, что внутри этой линии, новое. Камень, земля, трава. Как будто кто-то вырезал кусок берега ножом и вставил на его место другой. Чистый. – Он провёл пальцем по границе. – Как заплату на парус ставят. Только заплата из того же цвета, и издали не видно.

Мирта присела на корточки, провела рукой по гладкому камню.

– Вырезал, – повторила она. – Кто?

Тавий не ответил. Он думал о том, что и его остров в заливе вырезан из чего-то. Что сосна на скале, родник, роща, ручей – всё это откуда-то взялось. И взялось, наверно, отсюда. Из этой бухты, из этого склона, из шестнадцати жизней, которых нет ни в одной книге.

Брант подошёл, присел рядом, тоже потрогал камень. Потом выпрямился и посмотрел на Тавия.

– Мастер Мерн, – сказал он своим высоким мягким голосом. – Это вы сделали?

Мирта медленно повернула голову.

– Я не знаю, – сказал Тавий. – Может быть.

Он думал, что Мирта ударит его. Или бросится с ножом. Или закричит. Она не сделала ничего. Сидела на корточках у гладкого камня, смотрела на него, и лицо у неё было неподвижное, как у человека, которого только что ударили по голове и он ещё не понял, что ему больно.

– Рассказывай, – сказала она. Так же, как Нестор на острове.

И он рассказал. Второй раз за неделю. Про остров, про Маруху, про сосну, про колокольчик. Про долину в Сухом Роге, которую он нарисовал по приказу князя и которая появится через три дня. Про чёрную книгу, в которую учитель велел записывать пропажи. Рассказывал на голом склоне, в сумерках, под крики чаек, а Брант стоял рядом и молчал.

Когда он закончил, уже совсем стемнело. Над бухтой высыпали звёзды. На «Сороке» Юрка зажёг фонарь, и его свет дрожал на воде.

Мирта встала. Отряхнула колени. Посмотрела на море.

– Значит, мой дом – это сосна на твоём острове, – сказала она. – Моя мать – это родник. Мой отец – это роща. Так?

– Я не знаю, – сказал Тавий. – Я не знаю, как это работает. Может, они где-то есть. Может, они живы.

– Где?

– Не знаю.

Мирта засмеялась. Смех был короткий, хриплый, страшный.

– Ты ничего не знаешь, картограф. Ты рисуешь, а потом смотришь, что получилось. Как ребёнок, который поджёг сарай и стоит смотрит, красиво ли горит.

Тавий ничего не ответил. Она была права.

– А долина? – спросила Мирта. – В Сухом Роге. Её ты зачем нарисовал? Ты же знал уже. Ты же знал про свою Маруху.

– Я думал, раз там никто не живёт... Я думал, если нарисовать там, где никого нет, то и платить будет некому.

– Ты думал, – повторила Мирта. – А откуда возьмётся земля для твоей долины, ты подумал? Река, роща, пашня. Чернозём, говоришь, нарисовал? Чернозём из чего?

Тавий молчал. У него похолодело внутри.

– Из какого-нибудь хутора, о котором никто не знает, – сказала Мирта. – Из какой-нибудь деревни, которую не записали в твои книги. Из чьего-нибудь дома. Вот откуда.

Она повернулась и пошла вниз, к лодке. Тавий и Брант пошли за ней.

Ночевали на шхуне, в бухте. Никто не спал. Мирта сидела на корме, курила трубку и смотрела на тёмный склон. Кром ворочался под палубой и что-то ворчал. Юрка свернулся калачиком у мачты. Брант сидел, прислонившись к борту, и смотрел на звёзды. Тавий лежал на свёрнутом парусе и думал.

Около полуночи Брант заговорил. Тихо, ни к кому не обращаясь.

– Я с Сухих Ступеней, – сказал он. – Вырос там. На шестом уступе, у самой воды. Там раньше был переулок, Кривой называли. Двенадцать домов. Я там родился. Мать там умерла. Потом, когда мне было пятнадцать, был пожар. Весь переулок сгорел. Никто не стал отстраиваться, места там гнилые, вода подходит. Так и стоит пустой. – Он помолчал. – Его ни в каких книгах нет, этого переулка. Его никто не помнит, кроме тех, кто там жил. А из тех, кто там жил, кроме меня, наверно, никого не осталось.

Он повернул голову к Тавию.

– Если вы будете ещё рисовать, мастер Мерн, – сказал он, – скажите мне. Я бы хотел знать заранее. Чтобы сходить туда напоследок.

Тавий не ответил. Он лежал и смотрел на звёзды, и звёзды расплывались у него перед глазами.

Утром пошли в Ласточкину Заводь. Мирта сказала, что хочет ещё раз поговорить со старостой. Тавий подозревал, что она просто не может уйти отсюда, не попытавшись ещё раз.

Ласточкина Заводь была большой деревней, дворов на сорок, с белой часовней на холме и длинным причалом, у которого стояли лодки. Староста Прохор Ветла, крепкий старик с красным лицом и маленькими хитрыми глазками, встретил их на причале. Мирту он узнал сразу и вздохнул.

– Опять ты, – сказал он. – Опять про свой Гребешок?

– Опять, – сказала Мирта.

– Дочка, – староста покачал головой, – я тебя с пелёнок знаю. Ты Сайлова дочка, Петра Сайла, рыбака нашего, который утонул, когда тебе три года было. Мать твоя от горячки померла. Мы тебя всем миром растили. Ты ж у нас и выросла, на соседней улице. Потом на шхуну подалась. Какой Гребешок?

– А где дом моего отца? Покажи, раз мы тут жили.

Староста замялся.

– Ну... сгорел он. Давно. Ещё до тебя.

– Когда?

– Давно, говорю. Лет двадцать как.

– Какой он был? Сколько окон? С какой стороны дверь?

Староста открыл рот и закрыл. Тавий видел, как в его маленьких глазках мелькнуло что-то похожее на испуг. Как будто старик пытался вспомнить и натыкался на пустоту.

– Не помню, – сказал он наконец. – Давно было. Да и какая разница?

Мирта отвернулась.

Тавий прошёл по причалу. Лодки стояли рядами, старые, просмолённые, с именами и знаками на носах. Ласточка, Святой Пётр, Две Сестры. И у самого конца причала, привязанная к последней свае, – маленькая лодка, совсем старая, почерневшая. На носу у неё был вырезан гребешок.

Тавий остановился.

– Чья это? – спросил он у мальчишки, который сидел на причале и чинил сеть.

– Деда Исая, – сказал мальчишка. – Он не рыбачит уже. Так стоит.

– А где он сам?

Мальчишка показал на крайний дом у воды.

Дед Исай оказался очень старым человеком, сухим, как прошлогодний лист, с белыми глазами слепца. Он сидел на лавке у двери и грелся на солнце. Когда Тавий спросил его про лодку, он долго молчал, потом улыбнулся беззубым ртом.

– Хорошая лодка, – сказал он. – Купил у кого-то. Не помню у кого. Давно. А знак на ней хороший, гребешок. Я его пальцами трогаю, когда к причалу хожу. Шершавый.

– Вы не помните, кто вам её продал?

Старик задумался.

– Не помню, – сказал он. – А ведь мне потом сон снится. Часто. Будто кто-то стучит в дверь и говорит: Исай, возьми рыбу, я сегодня много поймал. Голос знакомый, а кто – не пойму. Я открываю, а там никого. Только море шумит. – Он вздохнул. – Старость, наверно. Всё путается.

Тавий поблагодарил его и пошёл обратно. На причале его ждала Мирта. Она смотрела на лодку с гребешком.

– Дядькина, – сказала она. – Он её продал деду Исаю три года назад, когда новую строил. Вот она. А сам дядька... – она замолчала.

– Вещи остаются, – тихо сказал Тавий. – Вещи, которые ушли из того места раньше. Они остаются там, куда ушли. А люди уходят вместе с местом. И память о них уходит. Только сны остаются.

– И что это значит?

– Не знаю. Пока не знаю. – Он посмотрел на неё. – Но я узнаю. Обещаю тебе.

Мирта долго смотрела на него своими серыми глазами.

– Ты много обещаешь, картограф, – сказала она наконец. – Посмотрим.

Назад шли против ветра, долго, тяжело. Мирта почти не разговаривала. Тавий сидел на баке с чёрной книгой на коленях и записывал всё, что видел: линию лишайника, лодку деда Исая, его сон, забывчивость старосты. Писал мелко, подробно, стараясь ничего не упустить. Иногда отрывался, смотрел на море и думал о долине в Сухом Роге. Об отмеченном кружком ските святого Онуфрия. О том, что до седьмого рассвета осталось два дня.

Однажды он поднял глаза и увидел, что Мирта стоит у руля и смотрит на него. Не зло, не враждебно. Просто смотрит, как смотрят на погоду, которую нельзя изменить.

К вечеру шестого дня «Сорока» обогнула мыс Чайки, и впереди показались огни Сальвина. Мирта передала руль Крому и подошла к Тавию.

– Долина твоя когда? – спросила она.

– Послезавтра на рассвете. Если будет.

– Будет, – сказала Мирта уверенно. – Раз остров был, будет и долина. Ты хочешь быть там, когда она появится?

Тавий об этом не думал. Он думал, что будет сидеть в Палате, ждать вестей и сходить с ума. Но, когда Мирта спросила, он понял, что хочет. Хочет увидеть своими глазами. Хочет стоять на гряде над Пересыхой, когда взойдёт солнце, и смотреть, что произойдёт. И хочет увидеть скит святого Онуфрия до того, как.

– Хочу, – сказал он.

– Я отвезу, – сказала Мирта. – До Сухого Рога сутки ходу, если ветер не переменится. Выйдем сегодня же ночью, к рассвету будем у мыса.

– Почему?

Она пожала плечами.

– Потому что, если там тоже кто-то живёт, кто-то, кого нет в твоих книгах, я хочу хотя бы успеть сказать ему, чтобы ушёл.

Брант, стоявший у мачты, повернул голову.

– Мне нужно разрешение, – сказал он.

– Тебе нужно, ты и проси, – отрезала Мирта. – Высадим тебя на причале, сбегаешь к своему Ферро, а мы подождём до полуночи. Не успеешь, уйдём без тебя.

Брант успел. Он вернулся на причал за полчаса до полуночи, запыхавшийся, с запиской от Гелены. В записке было три слова: «Плывите. Я тоже».

Глава 8. Тёплый дол

Ветер не переменился, и к вечеру седьмого дня «Сорока» подошла к Сухому Рогу.

Тавий видел этот берег пять лет назад, когда делал съёмку, но тогда он смотрел на него с палубы палатской барки, считал мысы и заливы, мерил глубины и думал только о том, как бы скорее закончить и вернуться в город. Теперь он смотрел иначе. Полуостров поднимался из моря длинной бурой спиной, иссечённой сухими руслами, как старая кожа морщинами. Холмы были голые, белёсые, с редкими пятнами колючего кустарника. Над ними висело марево. Даже вечером, когда солнце уже клонилось к воде, от камней шёл жар, и ветер, дувший с берега, был сухим и горячим, как из печи.

– Хорошее место, – сказала Мирта, глядя на холмы. – Для змей.

– Здесь живут пастухи, – сказал Тавий. – Весной.

– Весной и змеи вылезают. Вот и живут вместе.

Они обогнули мыс. На самом его конце, на голой скале, нависающей над морем, стоял скит. Тавий узнал его сразу, хотя никогда не видел вблизи. Маленькая часовня из серого известняка, с низкой крышей и покосившимся крестом. Рядом – ещё более маленький домик, скорее хижина, сложенная из того же камня без раствора. Каменная ограда, наполовину обвалившаяся. Колодец с журавлём.

И дым. Над хижиной поднимался тонкий синеватый дым.

– Пуст, – сказала Мирта, не глядя на Тавия. – Так у тебя в книгах написано?

Тавий не ответил.

Высадились в маленькой бухте под скитом. Тропа вела наверх, крутая, вырубленная в камне ступенями, стёртыми за сотни лет. Тавий поднимался первым и считал ступени. На сто двенадцатой тропа вывела на площадку перед часовней.

У колодца сидел старик. Тощий, как жердь, в длинной рубахе из мешковины, подпоясанной верёвкой. Босой. Седая борода до пояса. Он держал в руках деревянную миску и кормил из неё собаку: старую, облезлую, с белыми бельмами на обоих глазах. Собака ела медленно, осторожно, тыкалась носом в миску, и старик гладил её по голове.

Он поднял глаза и посмотрел на пришельцев без удивления.

– Мир вам, – сказал он. – Воды хотите? Вода хорошая, только мало. Пейте, пока есть.

– Отче, – Тавий шагнул вперёд. – Вы здесь живёте?

– Живу, – сказал старик. – Двадцать третий год. Брат Феодул меня звать. А вы кто будете?

– Я картограф. Из Межевой палаты.

– А, – сказал брат Феодул. – Межевые. Пришли меня наконец записать?

Тавий онемел. Мирта за его спиной тихо выругалась.

– Шучу, – сказал старик и улыбнулся. Зубов у него почти не было, и улыбка вышла детская. – Меня записывать не надо. Я уже записан. Там, – он поднял палец к небу. – А больше мне никаких записей не нужно. Садитесь. Вечер скоро. Вы ведь не просто так сюда пришли под вечер. Пастухи весной приходят, а летом сюда никто не ходит.

Они сели на камни у колодца. Брат Феодул принёс воды в глиняном кувшине, и все по очереди пили. Вода была солоноватая и тёплая. Собака подошла к Тавию, ткнулась слепой мордой ему в колено, вздохнула и легла у ног.

– Её Ласка зовут, – сказал брат Феодул. – Пришла ко мне щенком. Тоже, наверно, ни в каких книгах не записана.

Тавий гладил собаку и не знал, что сказать. Как объяснить этому старику, что завтра на рассвете в лощине под его скитом появится долина? Что по ней побежит река, вырастут рощи, ляжет чернозём? Что всё это откуда-то возьмётся, и, может быть, именно отсюда? Что двадцать три года его жизни в этом ските, его колодец, его часовня, его слепая собака не записаны нигде, кроме выцветшего крестика на старой карте с подписью «пуст»?

– Отче, – сказал он наконец, – вам надо уйти отсюда. Сегодня. На ночь. Сядьте к нам на шхуну, переночуйте в море. Утром вернётесь.

Брат Феодул посмотрел на него с интересом.

– Почему?

– Может случиться... – Тавий запнулся. – Может случиться что-нибудь плохое. Я не знаю. Может, ничего не случится. Но я не хочу, чтобы вы были здесь.

– Ты что-то нарисовал, – сказал старик спокойно.

Тавий вздрогнул. Брат Феодул смотрел на него ясными, выцветшими голубыми глазами, и в глазах этих не было ни страха, ни удивления.

– Откуда вы знаете?

– Я не знаю. Я догадываюсь. – Старик погладил бороду. – Двадцать три года назад, когда я сюда пришёл, тут жил другой монах. Брат Онуфрий, в честь святого. Он меня и научил всему. Он был очень старый и много чего знал. Он мне рассказывал, что в старину были люди, которые рисовали землю. Не так, как вы, межевые, рисуете то, что есть. А наоборот. Рисовали то, чего нет, и оно появлялось. Их звали тогда межниками. Святой Межник, которому в Сальвине собор поставили, был из них. Первый. Говорят, он нарисовал всю Ардею. – Брат Феодул помолчал. – Брат Онуфрий говорил, что дар этот страшный. Потому что земля из ничего не берётся. Чтобы где-то появилось, где-то должно исчезнуть.

Мирта перестала дышать. Брант, стоявший у ограды, медленно повернулся.

– Откуда исчезнуть? – спросил Тавий хрипло.

– Из забытого, – сказал старик просто. – Так брат Онуфрий говорил. Земля держится памятью. Пока о месте помнят, пока его записывают, пока по нему ходят, оно стоит крепко. А забытое – оно как бы на краю. Его можно взять. – Он вздохнул. – Я тогда думал, что это сказки. Красивые, страшные сказки. А потом вспомнил, когда в Сальвине появился остров. До нас слухи доходят, пастухи рассказывают. Подумал: вот, значит, кто-то опять рисует.

– Тогда вы понимаете, – сказал Тавий. – Вам надо уйти.

– Понимаю. – Старик кивнул. – Но я не уйду.

– Почему?

– Потому что, если ты нарисовал тут, внизу, в лощине, свою землю, и она возьмёт мой скит, значит, так тому и быть. А если не возьмёт, значит, я тут кому-то ещё нужен. Я двадцать три года тут сижу, сынок. Мне бежать некуда и незачем. – Он погладил собаку по спине. – И Ласка тоже не пойдёт. Она в лодках боится.

Тавий открыл рот, чтобы спорить, но Мирта положила ему руку на плечо.

– Не надо, – сказала она тихо. – Он решил.

Они остались. Мирта отправила Юрку на шхуну сказать Крому, что ночуют на берегу. Брат Феодул сварил похлёбку из сушёной рыбы и каких-то горьких трав, и все поели из общего котелка, сидя у колодца. Солнце село в море. Над Сухим Рогом высыпали звёзды, такие крупные и яркие, каких Тавий никогда не видел в Сальвине.

Около полуночи на тропе послышались шаги. Брант вскочил, схватился за нож. Из темноты вышли двое с фонарями: человек Ферро в тёмной куртке и женщина в дорожном плаще. Гелена.

– Я обещала, – сказала она, заметив их лица. – Я тоже.

Она приехала по суше. Верхом, через весь полуостров, с одним провожатым, по пастушьей тропе. Лошадей оставили у подножия скалы. Платье у неё было в пыли до колен, руки в ссадинах от поводьев, но глаза блестели.

Брат Феодул поднялся ей навстречу, поклонился.

– Ваша светлость, – сказал он. – Не ждал.

– Вы меня знаете?

– Видел, когда вы совсем маленькая были. С отцом вашим в Сальвин приезжали, на освящение собора. Я тогда ещё не здесь был, в городе служил. – Он улыбнулся. – Вы были рыжая и всё время плакали.

Гелена засмеялась, впервые с тех пор, как Тавий её знал, легко и громко.

– Я и сейчас иногда плачу, отче. Только уже не рыжая.

Ночь была долгая. Никто не спал. Брат Феодул молился в часовне, и через открытую дверь было слышно, как он бормочет что-то нараспев. Мирта сидела на краю обрыва и смотрела в темноту. Брант с другим человеком Ферро ходили вдоль ограды, как часовые. Гелена сидела рядом с Тавием у колодца, закутавшись в плащ.

– Вы рассказали ему, – сказала она тихо.

– Он сам знал. От старого монаха.

– Межники. – Гелена покачала головой. – Я читала про святого Межника. В летописях пишут, что он «положил меру земле Ардейской». Я всегда думала, что это значит – провёл границы. А это значит – нарисовал.

– Может быть.

– И за это кто-то заплатил.

Тавий промолчал.

– Мастер Мерн, – сказала Гелена, – вы обещали сказать мне, если узнаете, кто платит за ваши острова.

– Я пока не знаю точно.

– Но догадываетесь.

– Догадываюсь.

– Тогда скажите, что догадываетесь.

Он рассказал. Про Гребешок, про линию лишайника, про лодку деда Исая и его сны. Про Маруху и Козий мыс. Гелена слушала, не перебивая, и её лицо в свете звёзд становилось всё бледнее.

– Шестнадцать человек, – сказала она, когда он закончил. – За остров, на котором Солье теперь строит летний дом.

– Да.

– Брат не знает.

– Нет.

– И не узнает, – сказала Гелена. – Пока. Я сама решу, когда ему сказать и как. Если он узнает сейчас, он может решить, что шестнадцать рыбаков, которых нет ни в одной книге, – приемлемая цена за остров. Он не злой, мастер Мерн. Он просто очень устал и очень боится. А испуганные люди считают иначе.

Перед рассветом небо на востоке начало сереть. Все, не сговариваясь, поднялись и пошли к краю площадки, откуда была видна лощина. Брат Феодул вышел из часовни и встал рядом. Ласка жалась к его ногам.

Лощина лежала внизу, под скитом, тёмная, как пересохшее русло. Белые камни Пересыхи чуть светились в сумерках. Голые склоны, колючки, ни травинки. Ветер дул с моря, холодный, предрассветный.

Небо светлело. Сначала серое, потом розовое, потом золотое. Над морем показался край солнца.

Тавий не видел, как это произошло. Никто не видел. Не было ни грома, ни вспышки, ни дрожи земли. Только что внизу лежала сухая лощина. А потом первый луч солнца перевалил через гряду и упал вниз, и там, куда он упал, была долина.

Река. Широкая, светлая, бегущая по камням, сверкающая на перекатах. Она шла от основания полуострова к морю, петляя между холмами, разливаясь плёсами, подмывая берега. Вдоль реки – луга, ярко-зелёные, мокрые от росы. На склонах – рощи, тёмные, густые. Полосы леса вдоль северных гряд, ровные, как он рисовал. Выше – пашни, ещё не вспаханные, но уже чёрные, жирные, блестящие. И над всем этим – запах. Мокрой травы, речной воды, земли.

Тавий стоял на краю обрыва и не мог дышать.

– Господи, – сказал кто-то рядом. Гелена.

Мирта молчала. Брант снял шапку. Брат Феодул тихо засмеялся.

– Красиво, – сказал он. – Брат Онуфрий был бы доволен. Он всегда мечтал, чтоб тут хоть что-нибудь выросло.

Тавий обернулся. Скит стоял на месте. Часовня, хижина, ограда, колодец с журавлём. Ласка сидела у ног старика и нюхала воздух, поворачивая слепую морду к долине, откуда тянуло водой и травой.

Скит остался. Старик остался. Собака осталась.

Тавий почувствовал, как ноги у него подгибаются, и сел прямо на камень.

– Он остался, – сказал он. – Он остался.

– Остался, – повторила Мирта. Она смотрела на него странно. – А кто не остался?

Он не знал.

Они спустились в долину. Шли по лугу, по колено в мокрой траве. Река была холодная, быстрая, на дне блестели камни. В роще пели птицы, которых здесь не было ещё вчера. Гелена шла молча, иногда наклонялась, трогала траву, землю, кору деревьев, будто не верила. Мирта шла рядом с Тавием и тоже молчала.

На берегу реки, у одного из плёсов, Тавий нашёл то, чего боялся.

Это был межевой камень. Старый, серый, вкопанный в землю, с выбитой на боку надписью. Буквы стёрлись, но Тавий разобрал: «Межа Ольховой пустоши. Лета...» Дальше было не прочесть.

Ольховая пустошь. Он не знал такого места. Никогда не слышал. Ни в одной описи, которые он видел за двенадцать лет в Палате, её не было.

– Что там? – спросила Гелена.

– Камень, – сказал Тавий. – Межевой. С чьей-то земли.

Гелена наклонилась, прочитала надпись. Выпрямилась. Ничего не сказала. Но Тавий видел, как побелели её губы.

Они вернулись к скиту к полудню. Брат Феодул вынес им хлеба и сушёных фиг, и они ели, сидя на ограде, глядя вниз, на долину, где над рекой уже кружили ласточки. Ласка лежала в тени у колодца и вздыхала во сне.

Гелена доела хлеб, вытерла пальцы о платок, потом достала из дорожной сумки маленькую тетрадь в зелёном переплёте и свинцовый карандаш.

– Отче, – сказала она, – как вас звали в миру?

Брат Феодул удивился.

– Фёдор Лутовин. Из Солье. Сын бочара. А что?

– Сколько вам лет?

– Семьдесят один. Или семьдесят два, я со счёта сбился.

Гелена писала. Быстро, мелким острым почерком, тем же, что в записках. Тавий видел через её плечо: «Скит св. Онуфрия на мысу Сухого Рога. Жилой. Насельник: брат Феодул, в миру Фёдор Лутовин из Солье, 71 год, живёт с 23-го года тому назад. Колодец с журавлём, часовня, келья, ограда. Собака по кличке Ласка, слепая».

– Зачем это, ваша светлость? – спросил старик.

– Затем, что теперь вы записаны, – сказала Гелена, не поднимая головы. – Моей рукой. А завтра я велю переписать это в межевую книгу Палаты и в приходскую книгу Солье, и в мою собственную, которая лежит у меня в спальне под замком. Если кто-нибудь когда-нибудь снова нарисует землю, ваш скит будет не пуст.

Брат Феодул долго смотрел на неё, потом медленно перекрестил.

– Спасибо, дочка, – сказал он. – Хотя мне и так хорошо было.

– Вам – может быть, – ответила Гелена. – А мне нет.

Она закрыла тетрадь, убрала её в сумку и посмотрела на Тавия.

– Вы ведь это и хотели сделать, – сказала она тихо. – Когда обвели скит кружком. Только не знали как.

Тавий кивнул. Он и правда не знал. Он думал, что кружка на карте достаточно. Теперь он понимал, что карта, нарисованная его рукой, – это одно, а память, записанная многими руками, – другое. Что земля держится не линией, а тем, сколько людей знает, что за этой линией кто-то живёт.

Мирта, сидевшая на ограде чуть поодаль, вдруг сказала, не поворачивая головы:

– А Гребешок кто запишет? Задним числом?

Ей никто не ответил.

В Сальвин вернулись на третий день. Город гулял. Новость о долине на Сухом Роге примчалась раньше них: гонцы князя скакали всю ночь. На площадях звонили колокола, глашатаи кричали о втором чуде, о Тёплом доле, о том, что князь раздаст землю всем, кто захочет. У ворот дворца стояла толпа: рыбаки, подёнщики, отставные солдаты, крестьянские сыновья. Все хотели земли.

Тавий не пошёл во дворец. Он пошёл в Палату.

Кассиан был в своём кабинете. Он стоял у окна, глядя на город, и не обернулся, когда Тавий вошёл.

– Видел? – спросил он.

– Видел.

– Красиво получилось?

– Красиво.

Кассиан помолчал.

– В Серых Зубцах, – сказал он, всё так же не оборачиваясь, – над Ольшаной, на старой козьей тропе, был скит. Маленький, на три кельи. Там жил старый отшельник. Я его знал сорок лет. Ходил к нему каждую осень, приносил книги и вино. Позавчера я поехал туда. Тропа обрывается в пропасть. Скита нет. Ни стен, ни креста, ни могилы. Пастух, который водил меня туда тридцать лет, говорит, что никакого скита никогда не было.

Он наконец повернулся. Лицо у него было усталое и очень старое.

– Ольховой пустоши тоже больше нет, – сказал он. – Это под Серыми Зубцами. Там жили угольщики, три семьи. Их нет ни в одной книге. Я знал, что они там живут, но в книги не вписал. Мне казалось, им так лучше.