Теорема о запрете клонирования

Телепорты.

Алекс переключил вид на транспортный уровень. Восемь грузовых телепортов – массивные платформы, способные перемещать контейнеры весом до пятидесяти тонн. Через них в комплекс поступало всё: еда, медикаменты, оборудование, картриджи с биосубстратом для поддержания телепортационных систем.

И через них – поступали люди. Тридцать-сорок новых резидентов каждый день, прибывающих в запечатанных транспортных капсулах, под седативными препаратами, не понимающих, что происходит.

Грузовые телепорты не были защищены так же, как пассажирские. Другой протокол. Другая архитектура безопасности. Другие уязвимости.

Алекс закрыл файл и убрал планшет. Не здесь. Не сейчас. Слишком много камер в технических коридорах.

Он направился к лестнице, ведущей наверх, к жилым уровням.

Сектор 4 был одним из старейших в комплексе – его построили ещё в 2070-х, когда Протокол «Орфей» начал давать сбои и корпорации понадобилось место для «временного размещения» тех, кого нельзя было убить.

Стены здесь несли на себе следы десятилетий. Граффити поверх граффити – имена, даты, послания. «Мария Гонсалес, 2071-2089, помним». «Свобода – это небо». «Мы вернёмся». Некоторые надписи были закрашены серой краской, но проступали сквозь неё, как шрамы.

Алекс шёл по коридору уровня 3, лавируя между людьми. Здесь всегда было многолюдно – жилые блоки сектора 4 были переполнены, и часть резидентов фактически жила в коридорах, устроив себе «квартиры» из ширм и одеял.

– Морган!

Он обернулся. Женщина лет тридцати, худая, с короткими тёмными волосами и усталым лицом, махала ему рукой из дверного проёма.

– Лина. – Он подошёл. – Что-то случилось?

Лина Сато была медсестрой в медблоке сектора 4 и одной из тех, кого Алекс мысленно относил к категории «полезные контакты». Она знала всё, что происходило в секторе, и была готова делиться информацией в обмен на мелкие услуги.

– Ты слышал про блок 4-9? – Она понизила голос.

– Нет. Что там?

– Трое за последние два дня. И ещё пятеро – в наблюдении.

Алекс почувствовал, как что-то сжимается в груди.

– Волна?

Лина кивнула.

– Началось в секторе 7, теперь расползается. Медблок переполнен. Координаторы приказали не афишировать, но… – она оглянулась, проверяя, не слышит ли кто, – я думаю, к концу недели будет ещё хуже.

«Волна отчаяния» – так это называли в Подземье. Эпидемия суицидов, которая накатывала с пугающей регулярностью каждые несколько месяцев. Никто не знал точно, что её запускало – может, накопление стресса, может, какой-то сбой в системе освещения, влияющий на циркадные ритмы, может, просто статистическая неизбежность в популяции из двух миллионов травмированных людей.

– Что известно о триггере? – спросил Алекс.

– Ничего конкретного. Но есть кое-что странное. – Лина достала из кармана сложенный лист бумаги. – Все трое – из последней партии прибывших. Три месяца назад. Одна группа, одна дата телепортации.

Алекс взял бумагу. Список имён, дат, номеров блоков.

– Они знали друг друга до прибытия?

– Не похоже. Разные страны, разные профессии. Но их привезли вместе, и они поселились в соседних блоках.

– Может, что-то произошло во время транспортировки.

– Может. – Лина забрала бумагу обратно. – Я подумала, тебе будет интересно. Ты же… собираешь информацию.

Это не было вопросом. За четыре года Алекс приобрёл определённую репутацию – человека, который знает вещи. Который задаёт вопросы. Который может помочь, если попросить правильно.

– Спасибо, Лина. Я посмотрю, что можно узнать.

Она кивнула и скрылась в дверном проёме.

Алекс продолжил путь, но теперь его мысли были заняты другим. Волна отчаяния. Три месяца назад – это партия из Токио, если он правильно помнил логи транспортировки. Около сорока человек, прибывших 14 июля.

Что могло случиться 14 июля?

Он добавил этот вопрос в мысленный список вещей, которые нужно проверить.

«Площадь Первого Света» в секторе 4 была меньше, чем в секторе 7, где Алекс провёл первые месяцы, но атмосфера была той же: гул голосов, запах синтетической еды, тысячи людей, пытающихся создать иллюзию нормальной жизни посреди бетонного ада.

Он взял поднос в раздаточной линии – стандартный паёк: протеиновая каша, витаминизированный напиток, кубик чего-то, что называлось «овощным желе» и не имело ничего общего ни с овощами, ни с желе – и направился к столу в дальнем углу.

За столом уже сидели двое: Маркос Риверо, бывший электрик из Мадрида, и Чжан Вэй, бывший специалист по кибербезопасности из Шанхая. Оба – члены «кружка», как Алекс про себя называл группу, которую собирал последние два года.

– Опаздываешь, – сказал Маркос, не поднимая глаз от своего подноса.

– Коллектор А-17. – Алекс сел. – Коррозия.

– Опять? Ты же чинил его месяц назад.

– Материалы – дерьмо. Трубы сорокалетней давности, латаные-перелатаные. Удивительно, что вся система ещё не рухнула.

Чжан Вэй поднял голову. Невысокий, худощавый мужчина с острым взглядом и привычкой говорить тихо, почти шёпотом.

– Может, в этом и смысл, – сказал он. – Система на грани. Если что-то пойдёт не так – катастрофа. Корпорации не нужна катастрофа. Значит, они держат нас в состоянии постоянного кризиса, но не дают упасть.

– Управляемый хаос, – кивнул Алекс.

– Именно. Легче контролировать людей, которые заняты выживанием. Некогда думать о побеге, когда течёт труба над головой.

Алекс посмотрел на него с интересом. Чжан Вэй был одним из самых ценных членов кружка – его знания о компьютерных системах не раз помогали в сборе информации.

– Есть что-то новое? – спросил Алекс, понижая голос.

Чжан Вэй огляделся – привычка, выработанная годами – и придвинулся ближе.

– Я нашёл ещё одну мёртвую зону.

Мёртвые зоны – участки комплекса, где камеры наблюдения не работали или имели слепые пятна. Алекс собирал их координаты уже два года, нанося на свою карту.

– Где?

– Технический тоннель между секторами 6 и 7. Уровень минус двенадцать. Там проходит кабельная трасса от узла связи.

Алекс мысленно представил схему. Уровень минус двенадцать – глубоко, почти у геотермальных установок. Кабельная трасса от узла связи – значит, там проходят линии управления.

– Как ты нашёл?

– Сравнил журналы технического обслуживания с картой камер. Есть участок длиной около пятидесяти метров, где камеры «неисправны» уже три года. Но никто не чинит.

– Потому что это служебная зона.

– Или потому что кому-то нужно место, где можно работать без наблюдения.

Маркос поднял голову.

– Ты думаешь, там что-то есть?

– Я думаю, нужно проверить.

Алекс отодвинул поднос с недоеденной кашей.

– Я схожу сегодня. После второй смены.

– Один?

– Одному проще не привлекать внимание.

Чжан Вэй покачал головой.

– Это рискованно. Служебные зоны патрулируются.

– Я знаю расписание патрулей. – Алекс почти улыбнулся. – Четыре года, помнишь? За четыре года можно выучить что угодно.

После «обеда» – хотя в Подземье это слово было таким же условным, как «утро» и «вечер» – Алекс направился в свой блок. Комната в секторе 4 была чуть больше, чем та, первая, в секторе 7: пять квадратных метров, койка, стол, стул, полка для вещей. Роскошь по местным меркам – результат трёх лет работы в системе жизнеобеспечения и накопленных «заслуг».

Он закрыл дверь и достал планшет.

Файл с картой. Новая точка: уровень -12, тоннель между секторами 6 и 7. Он добавил метку «мёртвая зона, проверить» и связал её с другими данными.

Паттерн начинал проступать.

Мёртвые зоны располагались не случайно. Они образовывали… не совсем маршрут, но что-то похожее на сеть – точки, между которыми можно было перемещаться, избегая камер. Кто-то уже прокладывал этот путь до него. Кто-то, кто знал систему изнутри.

Хранители? – подумал Алекс. Группа сотрудников корпорации, которая пыталась остановить Протокол «Орфей» в 2082 году. Их разгромили, дискредитировали, посадили. Но может ли быть, что кто-то из них оставил… наследие?

Он открыл другой файл – базу данных резидентов, которую собирал по крупицам из разных источников. Имена, даты прибытия, профессии, связи. Тысячи записей, и среди них – несколько, помеченных особым тегом.

«Потенциальные контакты. Уровень 3».

Уровень 3 означал: эти люди могут знать больше, чем говорят. Бывшие сотрудники корпорации. Технические специалисты высокого уровня. Те, кто прибыл в первые годы существования комплекса и всё ещё жив.

Одно имя привлекло его внимание: Сергей Волков. Прибыл в 2074 году. Бывший инженер телепортационных систем «Трансита». Живёт в секторе 11.

Волков. Алекс уже встречал это имя в технических документах – кто-то по фамилии Волков участвовал в разработке протоколов безопасности грузовых телепортов в конце 2060-х.

Совпадение? Или…

Он сделал пометку: «Волков С. – проверить связь с разработкой. Возможный источник информации о протоколах».

Потом закрыл планшет и лёг на койку.

За четыре года он научился спать урывками – двадцать минут здесь, полчаса там. Тело требовало отдыха, но разум не желал останавливаться. Слишком много данных. Слишком много паттернов. Слишком много вопросов без ответов.

Но один ответ он уже знал.

Грузовые телепорты.

Пассажирские телепорты в комплексе были заблокированы наглухо – отключены от сети, физически изолированы, охраняемы круглосуточно. Но грузовые работали каждый день, принимая поставки извне. И их система безопасности была… другой.

Не слабее – просто другой. Оптимизированной под иные угрозы. Никто не ожидал, что груз попытается сбежать.

Алекс закрыл глаза, но сон не шёл. В темноте за веками плясали схемы, цифры, лица.

Что мне нужно знать, чтобы выжить?

Вопрос, который он задал себе в первый день. Теперь он знал ответ.

Всё.

Сектор 7, Театр Зеркал, 12 октября 2093 года, третья смена

Театр располагался в бывшем складском помещении – огромном пространстве с двадцатиметровыми потолками, которое резиденты превратили в культурный центр. Сцена из сваренных металлических листов. Зрительный зал из скамей, собранных из строительного мусора. Освещение – украденные прожекторы из технических запасов.

Алекс сидел в заднем ряду и смотрел на сцену.

«Песня о двух небесах» – так называлось представление. Старая пьеса, написанная кем-то из первого поколения Подземья, ставшая классикой Театра Зеркал. История женщины, которая просыпается в бункере и узнаёт, что её копия живёт на поверхности с её мужем и детьми.

Актриса на сцене – молодая женщина с чёрными волосами и пронзительным голосом – произносила монолог:

– Она спит в моей кровати. Носит мои платья. Целует моих детей. И они не знают. Они не знают, что я здесь, что я кричу, что я царапаю эти стены своими ногтями, пока они не кровоточат. Она – это я? Или я – это она? Или мы обе – это никто, две половины разбитого зеркала, которые никогда не соединятся?

Зал молчал. Триста человек, сидящих в темноте, и каждый видел в этом монологе свою историю.

Алекс смотрел не на сцену – на зрителей. На лица, освещённые отсветами прожекторов. Слёзы. Сжатые кулаки. Закрытые глаза.

Катарсис через искусство. Способ пережить то, что невозможно пережить в одиночку.

Но это не решение, – подумал он. Это анестезия. Она притупляет боль, но не лечит рану.

Он поднялся и выскользнул из зала, пока актриса продолжала свой монолог.

В коридоре снаружи было тихо. Несколько человек курили у стены – самокрутки из какого-то местного эрзаца табака, который выращивали в гидропонных блоках.

– Не понравилось представление?

Голос принадлежал женщине, стоявшей чуть в стороне. Алекс повернулся.

Она была примерно его возраста – около сорока, может, чуть моложе. Светлые волосы, коротко стриженные. Лицо – резкое, угловатое, с глубокими тенями под глазами. И глаза – серые, холодные, смотрящие на него с выражением, которое он не сразу смог распознать.

– Я видел его раньше, – ответил он. – Три раза. Знаю наизусть.

– И что ты о нём думаешь?

Странный вопрос от незнакомки. Алекс оценил её взглядом – привычка, выработанная за годы. Одежда – стандартная, комбинезон из распределительного центра. Руки – без мозолей, значит, не физический труд. Осанка – напряжённая, как у человека, готового к драке.

– Думаю, что это красивая ложь, – сказал он. – Пьеса говорит, что боль можно пережить, если её выплакать. Но боль не уходит от слёз. Она просто прячется глубже.

Женщина улыбнулась. Улыбка была неприятной – острой, как лезвие.

– Умный ответ. Слишком умный для случайного зрителя.

– Я не случайный.

– Я знаю. – Она шагнула ближе. – Ты – Алекс Морган. Инженер системы жизнеобеспечения. Четыре года в Подземье. Прибыл из Сингапура, жена, двое детей.

Алекс напрягся. Информация о нём не была секретом, но то, как она её произнесла – как досье, как обвинительное заключение – вызывало тревогу.

– Ты хорошо подготовилась, – сказал он. – А как тебя зовут?

– Елена Кост. – Она не протянула руки. – Семь лет здесь. Муж. Двое детей. Как у тебя. Только моим было шесть и девять, когда меня украли.

– Когда тебя…

– Украли. – Она отчеканила слово, как будто вбивала гвоздь. – Не «произошёл сбой», не «системная аномалия», не «нештатная ситуация». Украли. Меня украли из моей жизни. Мою копию посадили на моё место. А меня бросили сюда – гнить в бетоне, пока она живёт моей жизнью.

Интенсивность её голоса была физически ощутимой – как жар от открытого пламени. Алекс инстинктивно отступил на полшага.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, – начал он.

– Нет. – Елена перебила его резко. – Не понимаешь. Ты думаешь, что понимаешь. Ты думаешь, что твоя боль похожа на мою. Но ты – Тип Г. Ты принял. Адаптировался. Выучил правила. Нашёл своё место в системе.

Она произнесла «Тип Г» так, как будто это было оскорблением.

– А ты? – спросил Алекс.

– А я – не приняла. И никогда не приму. – Она подошла ещё ближе, и теперь он видел её глаза совсем рядом – серые, со зрачками, расширенными от адреналина. – Они украли мою жизнь. Они украли моих детей. Они украли семь лет, которые я никогда не верну. И они заплатят за это.

– Как?

Вопрос вырвался прежде, чем он успел его обдумать. Елена улыбнулась снова – той же острой улыбкой.

– Я слышала о тебе, Морган. Слышала, что ты собираешь информацию. Что у тебя есть карта. Что ты ищешь способ выбраться.

– Кто тебе сказал?

– Неважно. – Она отмахнулась. – Важно другое. Ты думаешь, что можно выбраться и вернуться к нормальной жизни. Обнять жену. Поиграть с детьми. Сделать вид, что ничего не было.

– Я так не думаю.

– Думаешь. – Она наклонила голову, изучая его. – Я вижу это в твоих глазах. Надежда. Маленькая, спрятанная, но всё ещё живая. Ты надеешься, что если выберешься – всё будет хорошо.

Алекс молчал. Он не знал, что ответить, потому что она была права. Где-то глубоко, в том месте, где он хранил воспоминания о Лизе и детях, всё ещё тлел уголёк надежды. Иррациональной, безосновательной надежды.

– Не будет, – сказала Елена. – Не будет хорошо. Потому что там, наверху, они живут нашими жизнями. Наши копии. Наши воры. И когда мы выберемся – а мы выберемся, Морган, мы выберемся – мы не будем просить их подвинуться. Мы не будем делить с ними семьи и дома.

– Что тогда?

Елена Кост посмотрела ему в глаза, и он увидел там что-то, что заставило его похолодеть.

Не ненависть – ненависть он видел много раз. Это было что-то глубже ненависти. Что-то, что пожирало человека изнутри и превращало его в нечто иное.

– Мы заберём то, что наше, – сказала она. – А тех, кто встанет на пути – уничтожим.

Она развернулась и ушла, не дожидаясь ответа. Алекс стоял в коридоре, глядя ей вслед, и чувствовал, как что-то холодное ползёт по его позвоночнику.

Вот во что превращается непереваренная травма, – подумал он. Вот куда ведёт этот путь.

Он думал о Лизе. О Эмме. О Ное.

И о человеке, который жил с ними там, наверху. О Маркусе, как он мысленно его называл.

Он – это я. И я – это он. Два осколка одного человека.

Если я выберусь – что я сделаю? Заберу свою жизнь обратно? Уничтожу того, кто её занял?

Или…

Он не знал. Не знал ещё.

Но он знал одно: путь Елены Кост – не его путь.

Уровень -12, тоннель между секторами 6 и 7, 13 октября 2093 года

Тоннель был узким и тёмным. Воздух пах пылью и машинным маслом. Под ногами хрустел щебень – остатки какого-то старого ремонта, который никто не удосужился убрать.

Алекс двигался медленно, сверяясь с планшетом. Здесь, на глубине девятисот метров, сигнал внутренней сети комплекса был слабым, но карта работала в автономном режиме.

Пятьдесят метров без камер, – думал он. Зачем?

Он прошёл мимо распределительного щита – массивного металлического шкафа с проводами, уходящими в потолок и стены. Табличка на двери гласила: «Узел К-12-7. Обслуживание – по графику ТО».

Алекс остановился и осветил табличку фонарём. Дата последнего обслуживания: 2088 год. Пять лет назад.

Странно.

Он огляделся. Тоннель тянулся в обе стороны, исчезая в темноте. Никаких признаков недавней активности – пыль на полу была нетронутой, если не считать его собственных следов.

И всё же – мёртвая зона. Камеры не работают три года. Никто не приходит проверять.

Кто-то знает об этом месте. Кто-то хочет, чтобы оно оставалось скрытым.

Он пошёл дальше, вглубь тоннеля.

Через двадцать метров тоннель расширялся, образуя небольшое помещение. Старый служебный пост – стол, стул, шкаф с инструментами. Всё покрыто пылью, но…

Алекс наклонился и посмотрел на пол.

Следы.

Не его следы – более старые, почти стёртые, но различимые. Кто-то приходил сюда. Не раз. Регулярно.

Он осмотрел стол. Ничего особенного – бумаги, карандаш, какой-то технический справочник. Потом открыл шкаф.

На нижней полке лежала коробка. Картонная, неприметная, без маркировки.

Алекс осторожно достал её и открыл.

Внутри были документы. Распечатки, рукописные заметки, схемы. Он начал перебирать их, и с каждой страницей его сердце билось всё быстрее.

Схема грузового телепорта. Не официальная – детальная, с пометками, указывающими на уязвимости в системе безопасности.

Расписание поставок. Даты, объёмы, маршруты.

Список имён. Двадцать три имени с пометками: «проверен», «надёжен», «потенциальный риск».

И – план.

Не полный, не детальный, но достаточно ясный. Кто-то уже работал над этим. Кто-то уже собирал информацию, анализировал систему, искал уязвимости.

Кто-то до меня.

Алекс сфотографировал каждую страницу, стараясь, чтобы руки не дрожали. Потом аккуратно сложил документы обратно в коробку и вернул её на место.

Он вышел из помещения и направился обратно по тоннелю. В голове крутились мысли – слишком много, слишком быстро.

Кто оставил эти документы? Когда? Почему?

И что случилось с теми, кто их составлял?

Последний вопрос был самым важным. Двадцать три имени в списке. Если кто-то из них всё ещё жив, всё ещё в Подземье – их нужно найти.

Он уже почти дошёл до выхода из тоннеля, когда услышал голоса.

Патруль.

Алекс замер. Голоса приближались – двое, может, трое человек, идущих по пересекающемуся коридору.

– …говорю тебе, Волков снова чудит. Третий раз за месяц пытается получить доступ к архиву.

– А чего он там ищет?

– Чёрт его знает. Какие-то старые записи, что-то про протоколы безопасности. Координаторы уже на него смотрят косо.

– Думаешь, он что-то замышляет?

– Все они что-то замышляют. Просто большинство – слишком трусливые, чтобы действовать.

Голоса стали удаляться. Алекс стоял неподвижно, пока они не стихли полностью.

Волков.

То же имя, что он видел в своей базе данных. Сергей Волков. Бывший инженер телепортационных систем. Прибыл в 2074 году.

И теперь – «пытается получить доступ к архиву».

Может быть, я не единственный, кто собирает информацию.

Сектор 4, жилой блок 4-3-7, 13 октября 2093 года

Алекс вернулся в свою комнату глубоко за полночь – если можно было говорить о полночи в месте, где никогда не садилось солнце.

Он закрыл дверь, сел на койку и достал планшет.

Фотографии документов. Схемы. Списки.

Он начал анализировать, сопоставляя с тем, что уже знал.

Схема грузового телепорта была точной – он проверил по официальной документации. Но на ней были отмечены три точки, которых не было на официальных чертежах. Три места в системе управления, где можно было внести изменения, не вызвав автоматической тревоги.

Бэкдоры, – понял он. Кто-то нашёл бэкдоры в системе безопасности.

Расписание поставок было устаревшим – датировано 2091 годом. Но паттерн, скорее всего, не изменился. Корпорация любила стабильность.

И имена. Двадцать три имени.

Алекс начал сверять их с базой данных резидентов.

Первое имя: Мария Сантос. Статус: умерла, 2090 год. Причина: суицид.

Второе имя: Джон Коннор. Статус: переведён, 2091 год. Куда – не указано.

Третье имя: Хироши Танака. Статус: умер, 2092 год. Причина: несчастный случай на производстве.

Он продолжал проверять, и с каждым именем что-то сжималось у него внутри.

Из двадцати трёх человек в списке – семнадцать мертвы или «переведены». Четверо – в психиатрическом отделении. Только двое всё ещё числились активными резидентами.

Их уничтожили, – понял Алекс. Кто-то узнал о плане и уничтожил всех, кто в нём участвовал.

Но не всех. Двое остались.

Он посмотрел на имена.

Сергей Волков. Сектор 11.

Елена Кост. Сектор 7.

Елена Кост.

Женщина из коридора у Театра Зеркал. Женщина с глазами, полными ненависти.

Она была частью этого. Она знает о плане.

И она пришла к нему не случайно.

Алекс откинулся на койке и закрыл глаза.

Головоломка становилась сложнее. Но паттерн – проступал.

Кто-то уже пытался организовать побег. Кто-то провалился. Большинство участников мертвы или нейтрализованы.

Но информация сохранилась. В документах. В головах выживших. В системе, которая не была уничтожена полностью.

Теперь моя очередь, – подумал Алекс. Моя очередь взять эту информацию и сделать то, что они не смогли.

Он открыл глаза и снова посмотрел на планшет.

Список имён в его «кружке». Маркос. Чжан Вэй. Юрий. Ещё несколько человек – инженеры, техники, люди с нужными навыками.

Они не были теми, кого он «собрал». Они были теми, кого он «оценил». Ресурсами. Инструментами.

Когда эта мысль впервые пришла ему в голову – год назад? Два? – он почувствовал отвращение к себе. Он не хотел думать о людях как о ресурсах. Не хотел становиться тем, кто использует других.

Но потом он понял: это единственный способ выжить. Единственный способ выбраться. Единственный способ когда-нибудь снова увидеть Лизу и детей.

Не ломаться. Не сдаваться. Анализировать. Понимать. Использовать.

Он думал о Елене Кост. О ненависти в её глазах. О том, как она говорила об «уничтожении» тех, кто встанет на пути.

Она сломалась, – понял он. По-своему, но сломалась. Ненависть сожрала её изнутри. Она больше не думает о побеге как о способе вернуться к жизни. Она думает о нём как о способе отомстить.

А я?

Чего хочу я?

Он закрыл планшет и положил его на стол.

Ответ был простым – и сложным одновременно.

Он хотел выбраться. Хотел увидеть небо. Хотел обнять своих детей.

Но он также хотел, чтобы всё это имело смысл. Чтобы четыре года в бетонном аду не были просто… потерянным временем. Чтобы информация, которую он собрал, люди, которых он нашёл, паттерны, которые он увидел – всё это привело к чему-то большему, чем просто его личное спасение.

Два миллиона человек, – подумал он. Два миллиона украденных жизней.

Если я выберусь один – это побег.

Если я выведу всех – это революция.

Мысль была пугающей. И – захватывающей.

Алекс лёг на койку и закрыл глаза.

Завтра он найдёт Сергея Волкова. Узнает, что тот знает. Поймёт, можно ли ему доверять.

А потом – решит, что делать с Еленой Кост.

Сектор 4, «Площадь Первого Света», 14 октября 2093 года