Теорема о запрете клонирования

– Один. – Он сел на стул, не дожидаясь приглашения. – Что такое Протокол «Орфей»?

Пауза. Короткая, едва уловимая, но достаточная, чтобы Алекс понял: он попал в точку.

– Где вы слышали это название?

– В «Завещании Тесея». Ссылка в конце.

Рейчел Хо откинулась на спинку кресла.

– Вы – первый за два года, кто спрашивает об этом.

– Это значит, что вы ответите?

Она смотрела на него несколько секунд. Потом встала, подошла к двери и заперла её.

– Технология телепортации существует с 2045 года, – сказала она, возвращаясь к столу. – Первая успешная телепортация человека – 2067-й. Но не все первые телепортации были успешными. Сбои дезинтеграции случались с самого начала. И первые пятнадцать лет… их решали иначе.

– Иначе?

– Уничтожением. – Голос Рейчел Хо был ровным, как будто она зачитывала прогноз погоды. – Когда система фиксировала сбой, на место выезжала специальная бригада. «Бригада завершения». Они… завершали процедуру. Вручную.

Алекс почувствовал, как холод ползёт по его позвоночнику.

– Вы говорите…

– Я говорю, что с 2067 по 2082 год корпорация «Трансит» систематически уничтожала людей, которые должны были оказаться здесь. – Она взяла со стола планшет и показала ему экран. – Шестьсот двенадцать тысяч человек. Это официальные данные, полученные после утечки 2082 года.

На экране были цифры. Столбцы, графики, диаграммы. Смертность по годам, по регионам, по «типу завершения». Алекс смотрел на них, и где-то в глубине его мозга что-то щёлкнуло – как выключатель, переведённый в положение «вкл».

– Почему они остановились?

– Утечка. Группа сотрудников – они называли себя «Хранителями» – передала документацию журналистам. Скандал… – она усмехнулась, – скандал замяли. Документы объявили фальсификацией. «Хранителей» посадили. Журналистов засудили. Но убивать стало слишком рискованно. Слишком много глаз. Слишком много вопросов. Поэтому – Комплекс.

– Вместо смерти – заключение.

– Вечное заключение. Без приговора, без срока, без надежды на освобождение. – Рейчел Хо выключила планшет. – Но живое.

Алекс молчал. В его голове крутились цифры, факты, связи – паттерны, которые он так любил искать. Шестьсот тысяч убитых. Два миллиона заключённых. Одиннадцать миллиардов телепортаций в день. Мировая экономика, построенная на технологии, у которой есть цена – цена, оплачиваемая теми, кого удобнее не видеть.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил он наконец.

Рейчел Хо посмотрела на него долгим взглядом.

– Потому что вы – Тип Г. Потому что вы спрашиваете правильные вопросы. И потому что здесь, в Подземье, нам нужны люди, которые умеют думать.

– Думать о чём?

Она встала и подошла к нему.

– О том, что эта ситуация не вечна. О том, что два миллиона человек – это сила. О том, что мир наверху не знает правды, но может узнать. О том, что однажды… – она замолчала, как будто подбирая слова, – однажды всё изменится. И когда это произойдёт, нам понадобятся люди, которые смогут это организовать.

Алекс встал.

– Вы говорите о побеге.

– Я говорю о будущем. – Она открыла дверь. – Идите, мистер Морган. Живите. Работайте. Учитесь. И когда будете готовы – мы поговорим снова.

Он вышел в коридор и долго стоял, привалившись к стене. Люди проходили мимо – сотни, тысячи людей – и никто не обращал на него внимания. Просто ещё один дубль. Ещё одна аномалия. Ещё одна ошибка системы.

Шестьсот тысяч, – думал он. Шестьсот тысяч человек, которых убили, чтобы мир не узнал правду. А теперь – два миллиона, которых заперли под землёй, чтобы мир продолжал жить в иллюзии безопасности.

Он думал о Лизе. О том, как она пьёт кофе по утрам, держа чашку обеими руками. О том, как она хмурится, когда читает что-то сложное, и морщинка появляется у неё между бровей. О том, как она смеётся – откидывая голову назад, показывая горло.

Он думал о Эмме. О том, как она требует историю перед сном, и ещё одну, и ещё, потому что «эта была слишком короткая». О том, как она рисует – яркими, безумными цветами, потому что «так красивее».

Он думал о Ное. О том, как он ещё не умеет говорить толком, но уже смотрит на мир с таким серьёзным, сосредоточенным выражением, будто пытается понять, как всё устроено.

Они там, – думал он. С ним. С человеком, который думает, что он – это я.

И он прав. Он – это я. Мы оба – это я.

Но я – это тоже я. И я здесь. Восемьсот метров под землёй. Без права на существование. Без права на семью. Без права даже на собственное имя.

Он оттолкнулся от стены и пошёл по коридору. Не к комнате в секторе 7. Куда-то. Куда угодно.

В голове крутились цифры. 0.0003%. Тридцать три тысячи в год. Двадцать два года. Два миллиона. Шестьсот тысяч.

И – одно число, которое было важнее всех остальных.

Ноль.

Количество людей, которые выбрались отсюда.

Пока.

Алекс нашёл «Площадь Первого Света» на четвёртом уровне сектора 7.

Это была не площадь в обычном смысле – просто расширение коридора, место, где сходились несколько тоннелей. Но люди собирались здесь, и в воздухе висел запах еды (пресной, синтетической, но всё-таки еды) и звуки разговоров.

Он сел за один из столов – длинных, металлических, как в школьной столовой – и уставился в пустоту.

– Первый день?

Голос принадлежал женщине лет шестидесяти – полной, с добрым лицом и усталыми глазами. Она держала в руках поднос с чем-то, напоминающим кашу.

– Третий, – ответил Алекс.

– Всё ещё первый. – Она села напротив него. – Марта Чен. Бывший хирург. Сбой при телепортации на конференцию в Сидней. Двенадцать лет назад.

– Алекс Морган. Бывший инженер. Три дня назад.

Марта кивнула, как будто он сказал что-то очень понятное.

– Семья?

– Жена. Двое детей. Четыре года и два.

– Сколько им сейчас? – Она сразу поняла. – На поверхности, я имею в виду.

– Четыре и два. Я… – он осёкся. – Я был без сознания восемнадцать часов. Для меня прошло три дня.

Марта молчала, ела свою кашу. Потом сказала:

– У меня был муж. Сын – шестнадцать лет, когда я сюда попала. Сейчас ему двадцать восемь. Где-то там, наверху. Живёт с человеком, который думает, что он – его мать.

– Вы не пытались…

– Что? Связаться? Сбежать? – Она покачала головой. – В первый год – пыталась. Во второй – смирилась. В третий – начала жить. Здесь тоже можно жить, знаете. Не так, как там. Но можно.

Алекс смотрел на неё – на морщины вокруг глаз, на седые пряди, на руки, которые когда-то делали операции, а теперь просто держали ложку с синтетической кашей.

– Как вы это сделали? – спросил он. – Как вы… смирились?

Марта отложила ложку.

– Я не смирилась. Я приняла. Это разные вещи. – Она посмотрела куда-то мимо него, в толпу людей за соседними столами. – Смириться – значит сдаться. Признать, что ничего нельзя изменить. Принять – значит понять, где ты находишься, и начать работать с тем, что есть.

– И что есть?

– Мы. – Она обвела рукой площадь. – Два миллиона человек. У каждого – своя история, своя боль, своя жизнь, которую у него отняли. Но мы – есть. Мы существуем. И пока мы существуем – у нас есть шанс.

– Шанс на что?

Марта улыбнулась. Улыбка была странной – грустной и одновременно тёплой.

– На то, чтобы однажды мир узнал правду. На то, чтобы наши истории были рассказаны. На то, чтобы те, кто придёт после нас, не прошли через то же самое.

Алекс молчал. В голове снова крутились цифры – но теперь к ним добавились лица. Марта Чен с её двенадцатью годами под землёй. Генрих Вессель с его семью годами. Рейчел Хо, которая была здесь так долго, что перестала считать.

Два миллиона лиц. Два миллиона историй. Два миллиона причин для того, чтобы…

Чтобы что?

– Я не знаю, что делать, – сказал он вслух.

Марта кивнула.

– Никто не знает. В первые дни – никто. Но потом… – она встала, забирая поднос, – потом ты начинаешь понимать. Не сразу. Не целиком. Но по кусочкам. Как пазл, который собираешь в темноте.

Она пошла к выходу, но остановилась и обернулась.

– Тебе сказали, какой ты тип?

– Тип Г.

– Хорошо. – Она кивнула. – Тип Г – это те, кто выживает. Не потому, что они сильнее или умнее. А потому, что они умеют задавать правильные вопросы.

– Какой вопрос правильный?

Марта Чен посмотрела на него долгим взглядом.

– Не «почему это случилось со мной». Не «как мне выбраться». Даже не «кто виноват». Правильный вопрос – «что я могу сделать сейчас, в этой ситуации, с тем, что у меня есть».

Она ушла. Алекс остался сидеть за столом, глядя ей вслед.

Что я могу сделать сейчас?

Вопрос крутился в голове, как заевшая пластинка. Он был инженером – он привык решать проблемы. Анализировать системы. Находить уязвимости. Строить модели.

Но как построить модель ситуации, в которой тебя не существует?

Ночью он лежал на койке и смотрел в потолок.

Сосед по комнате – молодой парень лет двадцати пяти, который представился как Даниэль и отказался говорить что-либо ещё – спал за ширмой, изредка всхрапывая.

Алекс считал.

0.34 секунды. Буферное окно. Время верификации.

В эти 0.34 секунды существуют двое. Оригинал и копия. Два идентичных человека, разделённых тысячами километров.

Потом – сигнал дезинтеграции. Оригинал уничтожается. Копия остаётся.

Но в 0.0003% случаев сигнал не проходит. И тогда…

Он вспомнил тот момент в кабине. Покалывание. Вкус меди. Запах озона. И – ощущение раздвоения. Мгновение, когда он был двумя. Когда два сознания существовали одновременно, связанные какой-то невидимой нитью.

Может, эта нить всё ещё существует?

Глупая мысль. Антинаучная. Квантовая запутанность не работает так – он знал это из курса физики. Никакой «связи» между оригиналом и копией не было. Просто два идентичных набора данных, два идентичных тела, два идентичных сознания.

Но что такое сознание?

Этот вопрос не имел ответа. Ни у физиков, ни у философов, ни у нейробиологов. Сознание было последней великой тайной – феноменом, который наука могла описать, но не объяснить.

Может, копия – это я?

Может, я – это он?

Может, мы оба – это что-то третье, разделённое на два тела?

Алекс закрыл глаза и попытался представить, что делает сейчас его копия. Маркус – так он мысленно назвал его, чтобы не сходить с ума от местоимений. Маркус, наверное, спит. Рядом с Лизой. В их кровати. В их доме.

Или не спит. Может, он лежит без сна, как Алекс, и думает о чём-то. О работе. О детях. О следующей командировке.

Думает ли он обо мне?

Знает ли он, что я существую?

Нет. Конечно, нет. Для Маркуса телепортация прошла штатно. Он вошёл в кабину в Сингапуре, почувствовал покалывание, вышел из кабины в Сан-Франциско. Всё. Никаких сбоев. Никаких «системных аномалий». Никакого Алекса Моргана в бетонном подземелье под Антарктидой.

Он – это я. Та версия меня, которая продолжила жить.

А я – та версия, которая должна была умереть.

Но не умерла.

Мысль была острой, как осколок стекла. Алекс повернулся на бок и сжал кулаки.

Я не должен был умереть. Я не выбирал смерть. Я просто шагнул в кабину – как шагал сотни раз до этого – и система решила, что я должен исчезнуть.

Но я не исчез.

Я здесь.

Я существую.

И я буду существовать.

Это была не мысль – это было решение. Он почувствовал его всем телом, как электрический разряд, пробежавший от макушки до пяток.

Не ломаться. Не сдаваться. Не просить пощады.

Анализировать. Понимать. Выжить.

А потом – действовать.

Он не знал, что именно будет делать. Не знал, есть ли вообще шанс на что-то большее, чем просто существование в этом бетонном аду. Но он знал одно: он будет искать этот шанс.

Потому что Лиза – там, наверху. Потому что Эмма и Ной – там. Потому что где-то там ходит человек с его лицом, живёт его жизнью, любит его семью.

И потому что Алекс Морган – не системная аномалия. Не ошибка. Не «нештатный биологический материал».

Он – человек.

И он выживет.

На следующее утро – если можно было называть утром момент, когда лампы переключались с тусклого режима на яркий – Алекс пошёл в библиотеку сектора 7.

Библиотека оказалась небольшой комнатой с рядами терминалов и полками физических книг – бумажных, потрёпанных, явно привезённых кем-то из прежней жизни.

– Чем могу помочь?

Библиотекарь был худым мужчиной неопределённого возраста с близорукими глазами за толстыми линзами очков. Бейджик на груди гласил: «Виктор. Сектор 7. Библиотечные услуги».

– Мне нужна информация, – сказал Алекс.

– Это библиотека. – Виктор улыбнулся тусклой, привычной улыбкой. – Информация – наша специальность. Что именно вы ищете?

Алекс на секунду задумался. Потом сказал:

– Всё о системе телепортации. Технические спецификации. Протоколы. Уязвимости.

Виктор посмотрел на него поверх очков.

– Вы – новенький?

– Три дня.

– Тип?

– Г.

Библиотекарь кивнул, как будто это объясняло всё.

– Терминал 7. Доступ к техническим архивам ограничен, но для начала хватит. И… – он замялся, – если вам нужна другая информация. Неофициальная. Приходите через неделю. Когда адаптируетесь.

Алекс сел за терминал 7 и начал читать.

Он читал весь день. И следующий. И следующий за ним.

Технические спецификации телепортационной системы. История разработки. Патенты, научные статьи, внутренние меморандумы корпорации (как они оказались в библиотеке Подземья, он не спрашивал).

Он узнал о буферном окне – 0.34 секунды, необходимые для квантовой верификации. Узнал, почему оригинал не может быть уничтожен раньше – потому что он служит эталоном когерентности, без которого невозможна коррекция ошибок.

Он узнал о сбоях дезинтеграции. Космические лучи, перегрузка сети, аппаратные отказы. 0.0003% – ничтожная вероятность для одного человека, катастрофическая для миллиардов использований.

Он узнал о Протоколе «Орфей». О бригадах «завершения». О шестистах тысячах убитых.

И он узнал о Материальных фермах.

Телепортация реконструирует тело из локальной материи, – гласила техническая документация. Для обеспечения процесса необходим стандартизированный органический субстрат.

Материальные фермы. Гигантские биореакторы, выращивающие клеточную массу. Картриджи с субстратом, доставляемые на телепортационные станции. Один картридж – один человек.

Откуда берутся 70 килограммов органики в каждой принимающей кабине?

Теперь он знал.

Через неделю он вернулся в библиотеку.

Виктор встретил его кивком, как старого знакомого.

– Нашли, что искали?

– Нашёл вопросы, – ответил Алекс. – Теперь ищу ответы.

– Какие вопросы?

Алекс огляделся – в библиотеке, кроме них, было ещё несколько человек, но все сидели за терминалами и не обращали внимания на разговор.

– Почему здесь два миллиона человек, – сказал он тихо, – а снаружи никто не знает правды?

Виктор снял очки и протёр их полой рубашки.

– Потому что мир не хочет знать. Проще верить, что телепортация безопасна. Проще ставить галочку в документе, не читая его. Проще… – он надел очки обратно, – проще жить в иллюзии.

– А если разрушить иллюзию?

Библиотекарь посмотрел на него долгим взглядом.

– Вы – Тип Г, – сказал он. – Я видел много таких. Они приходят сюда, читают документы, задают вопросы. Потом – часть из них ломается всё-таки. Понимают, что выхода нет, и… – он пожал плечами. – Но некоторые – не ломаются. Некоторые продолжают искать.

– И что они находят?

Виктор наклонился ближе.

– Они находят друг друга, – прошептал он. – И однажды, когда их станет достаточно много… – он не закончил предложение. Просто выпрямился и вернулся к своему столу.

Алекс стоял посреди библиотеки и чувствовал, как что-то меняется внутри него.

Не надежда – для надежды было слишком рано.

Но что-то похожее на неё. Что-то, что можно было назвать целью.

Вечером – если можно было называть вечером момент, когда лампы переключались с яркого режима на тусклый – Алекс стоял на «балконе» центральной шахты и смотрел вниз.

Сотни метров. Уровень за уровнем. Огни. Люди.

Два миллиона человек, живущих в бетонном мире без неба.

Он думал о Лизе. О том, как она улыбалась в то утро – позавчера? неделю назад? – в дверном проёме кухни. О том, как солнце очерчивало её силуэт золотым контуром.

Он думал о Эмме. О том, как она требовала робота, который танцует. О том, как она повисла на его ноге и хихикала.

Он думал о Ное. О том, как он не поцеловал его на прощание.

И он думал о том, что где-то там, наверху, человек с его лицом целует их каждый вечер. Укладывает спать. Рассказывает истории. Живёт жизнью, которая была его жизнью.

Которая всё ещё – его жизнь.

Потому что они оба – это один человек. Две версии одной судьбы, разделённые сбоем системы.

Но если мы оба – это один человек…

…то мои дети – всё ещё мои дети.

Моя жена – всё ещё моя жена.

Моя жизнь – всё ещё моя жизнь.

Просто кто-то другой живёт её вместо меня.

Мысль была странной. Болезненной. Но в ней было что-то… освобождающее?

Он не потерял семью. Он потерял доступ к ней. Это разные вещи.

Семья – там. Живая. Счастливая. В безопасности.

Пока.

А он – здесь. Живой. Несломленный. С целью.

Что я могу сделать сейчас, в этой ситуации, с тем, что у меня есть?

Алекс оттолкнулся от перил и пошёл к лестнице.

Он не знал, сколько времени это займёт. Не знал, возможно ли это вообще. Но он знал, с чего начать.

Учиться. Понимать. Адаптироваться.

Находить тех, кто не сломался.

Задавать правильные вопросы.

И ждать момента, когда можно будет начать действовать.

Он шёл по коридору – бесконечному, серому, одинаковому – и впервые за неделю чувствовал что-то, кроме отчаяния.

Не надежду. Ещё нет.

Но решимость.

Решимость выжить.

Решимость понять.

Решимость найти способ изменить всё.

Потому что он – Алекс Морган. Инженер-системотехник. Специалист по распределённым сетям.

И он всегда умел видеть паттерны там, где другие видели хаос.

Подземье – это система, – подумал он. Комплекс, корпорация, весь этот мир – это системы. А у каждой системы есть уязвимости.

Мне просто нужно их найти.

Он вошёл в свою комнату в секторе 7. Даниэль уже спал – или притворялся спящим. Алекс лёг на койку и закрыл глаза.

Завтра он начнёт. Будет искать тех, кто думает так же. Будет изучать систему изнутри. Будет готовиться.

Не к побегу – для этого слишком рано.

К пониманию. К тому моменту, когда понимание превратится в план. А план – в действие.

0.34 секунды.

Столько длилось мгновение, которое разделило его жизнь на «до» и «после».

Но сейчас у него были годы. Десятилетия, может быть.

И он использует каждую секунду.

Алекс Морган заснул в восьмистах метрах под ледяным щитом Антарктиды, и впервые за неделю ему не снились кошмары.

Ему снилась Лиза в дверном проёме кухни, очерченная золотым солнечным светом.

И он знал – с той абсолютной уверенностью, которая приходит только во сне, – что однажды он увидит её снова.

Глава 2: Карта бункера

Комплекс «Горизонт», сектор 4, 12 октября 2093 года

Труба коллектора А-17 текла третью неделю.

Алекс лежал на спине в техническом тоннеле шириной семьдесят сантиметров, вдыхая запах ржавчины и конденсата, и думал о том, что четыре года назад он руководил проектами стоимостью в сотни миллионов долларов. Теперь он лежал в бетонной кишке под жилым сектором и пытался понять, почему сварной шов, который он делал месяц назад, снова разошёлся.

– Морган, что там? – Голос Юрия Петренко, его напарника, доносился из-за поворота тоннеля, искажённый эхом.

– Коррозия. Вода проела металл насквозь.

– Опять?

– Опять.

Алекс направил фонарь на трубу. Ржавчина расползалась по шву, как болезнь, и сквозь микротрещины сочилась вода – грязная, с привкусом химикатов из очистных установок. Стандартный ремонт здесь не поможет. Нужна замена секции.

Он достал планшет – старый, с треснувшим экраном, но всё ещё рабочий – и открыл схему сектора 4. Коллектор А-17 проходил под жилыми блоками 4-7-12 и 4-7-13, где жили около двух тысяч человек. Если труба лопнет полностью, затопит нижние уровни. Эвакуация. Карантин. Неделя работ.

– Юрий, запрашивай замену секции. Четыре метра, диаметр двадцать. И сварочный комплект – мой почти пустой.

– Склад скажет, что нет в наличии.

– Склад скажет то, что ты ему скажешь. У тебя же кузен там работает?

Пауза. Потом – смешок.

– Морган, ты быстро учишься.

– Четыре года, – ответил Алекс. – За четыре года можно выучить что угодно.

Он начал выбираться из тоннеля, упираясь локтями в бетон. Тело привыкло к этим движениям – скольжение на спине, повороты в узких проходах, часы в позах, которые раньше показались бы ему пыткой. Мышцы адаптировались. Разум адаптировался. Всё адаптировалось.

Кроме памяти, – подумал он. Память не адаптируется никогда.

Он всё ещё помнил запах волос Лизы. Смех Эммы. Серьёзный взгляд Ноя.

Но теперь эти воспоминания были как фотографии в чужом альбоме – он узнавал лица, но не чувствовал связи. Где-то по пути из 2089 в 2093 год что-то оборвалось. Не любовь – любовь осталась, спрятанная глубоко, как ценный груз в трюме тонущего корабля. Оборвалась надежда на возвращение. На то, что всё будет как раньше.

Эмме сейчас восемь. Ною – шесть. Они ходят в школу. Играют с друзьями. Зовут «папой» человека, который не провёл четыре года в бетонной норе.

Алекс выбрался из тоннеля и встал, разминая затёкшую спину. Технический коридор уровня -7 был освещён тусклыми лампами, и в их свете его руки казались серыми, как стены вокруг.

– Запрос отправлен, – сказал Юрий, появляясь из-за угла. Невысокий, коренастый мужчина лет сорока пяти с лицом, которое несло на себе следы пятнадцати лет Подземья. – Кузен говорит, что найдёт трубу к завтрашнему утру. Но придётся поделиться рационом на следующую неделю.

– Сколько?

– Два протеиновых пайка.

Алекс кивнул. Два пайка – небольшая цена за материалы, которые официально «отсутствуют на складе». Экономика Подземья давно перестала быть официальной. Всё, что имело ценность – еда, инструменты, информация, услуги – циркулировало по теневым каналам, и каждый, кто хотел выжить, учился ими пользоваться.

– Договорились. Встречаемся здесь в шесть утра.

Юрий хмыкнул.

– «Утра». Ты всё ещё говоришь «утро» и «вечер».

– А как надо?

– Первая смена, вторая смена, третья смена. – Он пожал плечами. – Здесь нет утра, Морган. Здесь есть только смены.

Юрий ушёл, и Алекс остался один в коридоре. Он посмотрел на часы – 14:47 по условному времени комплекса, синхронизированному с Гринвичем. Первая смена заканчивалась через тринадцать минут. У него было время.

Он достал планшет и открыл не схему коллектора, а другой файл – скрытый, зашифрованный, хранящийся в папке с безобидным названием «Технические регламенты».

Карта.

Четыре года работы. Четыре года наблюдений, измерений, разговоров. Четыре года превращения хаоса в структуру.

На экране светилась трёхмерная модель комплекса «Горизонт» – не официальная, которую показывали новичкам на ориентации, а настоящая. С тоннелями, которых не было на официальных схемах. С помещениями, доступ к которым имели только сотрудники корпорации. С системами, о существовании которых большинство резидентов не подозревало.

Алекс провёл пальцем по экрану, вращая модель. Двенадцать секторов, расположенных вокруг центральной шахты. Каждый сектор – город на триста пятьдесят тысяч человек. Жилые блоки, рабочие зоны, общественные пространства, технические уровни.

И – служебные помещения. Чёрные зоны. Места, куда резидентам вход запрещён.

Он увеличил участок между секторами 4 и 5. Здесь, на глубине девятисот метров, располагался узел связи – точка, через которую проходили все коммуникации комплекса с внешним миром. Официально это была «станция мониторинга сейсмической активности». Неофициально – мозг, контролирующий всё: камеры, датчики, системы жизнеобеспечения, телепорты.