Теорема о запрете клонирования

Даже если не смогу сдержать остальные.

Комплекс «Горизонт», грузовой терминал 3, 7 марта 2104 года, 06:43

Последняя платформа отказала в 06:38.

Алекс стоял перед толпой – триста двенадцать тысяч человек, которые не успели выйти. Триста двенадцать тысяч лиц, смотрящих на него с надеждой, страхом, отчаянием.

– Платформы остановились, – сказал он. Голос, усиленный импровизированной системой оповещения, разнёсся по терминалу. – Система перегрелась. Нам нужно ждать.

Ропот прокатился по толпе. Кто-то закричал. Кто-то заплакал.

– Сколько ждать? – крикнул голос из толпы.

– Не знаю. Час, может, два. Может, больше.

– А если они не запустятся?

Алекс молчал. Он не знал ответа. Он не знал, запустятся ли платформы снова. Не знал, придёт ли подкрепление охраны. Не знал, что случится через час, через день, через неделю.

Он знал только одно: он не бросит этих людей.

– Я остаюсь с вами, – сказал он. – Я никуда не ухожу. Мы выйдем вместе – или не выйдем вообще.

Толпа затихла. Триста двенадцать тысяч глаз смотрели на него.

– Но те, кто уже вышел, – продолжал он, – те, кто уже на Поверхности – они расскажут. Они покажут миру, что мы существуем. Они не дадут корпорации снова спрятать нас. И когда мир узнает – они не смогут оставить нас здесь. Им придётся открыть двери.

Или убить нас всех, – подумал он. Но этого он не сказал.

– Мы выйдем, – сказал он. – Может, не сегодня. Может, не завтра. Но мы выйдем. Потому что теперь – мир знает. И он не сможет забыть.

Он не верил в эти слова. Не полностью. Но он говорил их – потому что эти люди нуждались в надежде. Потому что надежда была единственным, что у них осталось.

Комплекс «Горизонт», грузовой терминал 3, 7 марта 2104 года, 08:12

Платформы заработали в 08:07.

Алекс не знал почему – может, система охладилась достаточно, может, кто-то снаружи вмешался, может, просто повезло. Но они заработали – сначала одна, потом две, потом все восемь.

И поток возобновился.

К полудню в комплексе осталось меньше ста тысяч человек – те, кто не смог добраться до терминалов. Старики. Больные. Те, кто выбрал остаться.

И – охрана. Или то, что от неё осталось.

Алекс стоял на платформе номер 3, держа на руках спящую девочку. Вокруг него – последняя группа эвакуируемых. Четыреста человек. Его люди – те, кто был с ним с самого начала.

Юрий Петренко. Чжан Вэй. Маркос Риверо. Анна Бергстрём. И – пустое место, где должен был стоять Сергей Волков.

Старик умер в 07:23. Просто закрыл глаза и не открыл их снова. Он дожил до начала Исхода. Он видел, как люди выходят к свободе. Этого было достаточно.

– Готовы? – спросил Алекс.

Никто не ответил. Все смотрели на него – усталые, измотанные, но живые.

– Тогда – идём.

Он нажал кнопку активации.

Покалывание. Вкус меди. Запах озона.

И – мгновение раздвоения, которое он помнил с того дня в Сингапуре, пятнадцать лет назад. Мгновение, когда ты существуешь дважды. Мгновение, когда мир разламывается пополам.

Не снова, – успел подумать он. Только не снова.

И потом – свет.

Кейптаун, Южная Африка, грузовой терминал «Порт-Виктория», 7 марта 2104 года, 12:14 по местному времени

Первое, что он увидел – небо.

Настоящее небо. Голубое, бесконечное, настоящее. Не серый потолок с лампами, имитирующими дневной свет. Не бетонные стены, ограничивающие мир. Небо.

Алекс упал на колени.

Он не планировал этого. Не хотел этого. Но его тело – тело, которое пятнадцать лет не видело неба – просто отказалось стоять.

Он стоял на коленях на бетонном полу грузового терминала, держа на руках спящую девочку, и смотрел вверх. Слёзы текли по его лицу – горячие, солёные, неконтролируемые.

Небо, – думал он. Небо. Настоящее небо.

Вокруг него – люди. Тысячи людей, падающих на колени, плачущих, смеющихся, кричащих. Люди, которые не видели солнца десятилетиями. Люди, которые родились в бетонных камерах и никогда не знали ничего другого.

Они смотрели на небо – и небо смотрело на них.

– Папа? – Голос был детским, сонным.

Алекс посмотрел вниз. Девочка проснулась и смотрела на него большими глазами.

– Это небо, – сказал он ей. – Видишь? Это – небо. Настоящее.

Она посмотрела вверх. Её лицо – маленькое, круглое, невинное – озарилось чем-то, что он не мог назвать иначе как чудом.

– Красиво, – сказала она.

– Да. – Голос Алекса сорвался. – Красиво.

Он поднялся на ноги – медленно, с трудом. Тело болело. Разум был пуст. Но он стоял – под настоящим небом, вдыхая настоящий воздух, чувствуя настоящее солнце на лице.

Я вышел, – думал он. Я действительно вышел.

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет ожидания, планирования, подготовки. И вот – я здесь.

Мы здесь.

Он огляделся. Грузовой терминал – огромное пространство под открытым небом, окружённое складами и кранами. Вокруг – люди. Тысячи, десятки тысяч людей, выходящих из телепортов, падающих на колени, плачущих, смеющихся.

И – камеры. Десятки камер, дронов, репортёров. Мир смотрел.

Хорошо, – подумал Алекс. Пусть смотрит. Пусть видит. Пусть знает.

– Алекс!

Он обернулся. Юрий бежал к нему через толпу.

– Что?

– Новости. – Юрий протянул ему планшет – украденный, наверное, у какого-то репортёра. – Смотри.

На экране – новостной канал. Заголовок: «ИСХОД: МИЛЛИОНЫ ЛЮДЕЙ ВЫХОДЯТ ИЗ-ПОД ЗЕМЛИ».

Картинки: толпы в Сиднее. В Сан-Паулу. В Мумбаи. В Каире. В Стокгольме. В Ванкувере. В Шанхае. Везде – одно и то же: люди, выходящие из телепортов, падающие на колени, плачущие.

И – цифры. Внизу экрана бежала строка: «По предварительным оценкам, более 2.5 миллионов человек покинули комплекс «Горизонт». Корпорация «Трансит» пока не прокомментировала ситуацию».

Два с половиной миллиона, – подумал Алекс. Мы вывели два с половиной миллиона человек.

И потеряли… сколько?

Он не хотел думать об этом. Не сейчас. Потом – он посчитает. Потом – он узнает точные цифры. Потом – он будет жить с этим знанием.

Но не сейчас.

Сейчас – он стоял под небом. Держал на руках чужого ребёнка. Смотрел, как мир меняется.

– Что теперь? – спросил Юрий.

Алекс посмотрел на него. Потом – на людей вокруг. Потом – на небо.

– Теперь – мы живём, – сказал он. – Впервые за пятнадцать лет – мы живём.

Кейптаун, временный лагерь для беженцев, 7 марта 2104 года, 18:47

К вечеру хаос начал обретать структуру.

Местные власти – ошеломлённые, неподготовленные – всё же справились. Палаточные лагеря выросли на окраине города. Гуманитарные организации развернули полевые кухни, медицинские пункты, центры помощи.

И – журналисты. Сотни журналистов со всего мира, прибывших, чтобы задокументировать происходящее.

Алекс сидел в палатке – большой, армейской, рассчитанной на двадцать человек. Вокруг него – его люди: Юрий, Чжан Вэй, Маркос, Анна, ещё несколько человек из ядра организации.

И – девочка. Он так и не узнал её имени. Но он нашёл для неё место в детском центре – там о ней позаботятся, найдут родственников или опекунов.

Он отдал её медсестре час назад. Девочка не хотела отпускать его руку. Она цеплялась за него, плакала, звала: «Дядя! Дядя!»

Он отцепил её пальцы – осторожно, но решительно – и ушёл.

Ещё одна потеря, – думал он. Ещё одна связь, которую я разорвал.

Сколько их было? Сколько будет ещё?

– Алекс. – Голос Чжан Вэя вернул его к реальности. – У нас проблема.

– Какая?

– Елена Кост. – Чжан Вэй показал на экран планшета. – Она вышла с первой волной. В Стокгольме.

– И?

– И она уже даёт интервью. – Он повернул экран к Алексу.

На экране – Елена. Её лицо – исхудавшее, жёсткое, с глазами, в которых горел тот огонь, который Алекс видел одиннадцать лет назад у Театра Зеркал.

«…они украли наши жизни, – говорила она в камеру. – Они заперли нас под землёй на десятилетия. Они убили шестьсот тысяч человек во время Протокола „Орфей". И теперь – они хотят, чтобы мы простили? Чтобы мы забыли? Нет. Мы не простим. И мы не забудем. Мы заберём то, что наше. Мы вернём наши жизни. И те, кто стоит на нашем пути – пожалеют, что родились».

Алекс смотрел на экран и чувствовал, как что-то холодное сжимается в его груди.

– Она начинает войну, – сказал Маркос. – Прямо сейчас, на камеры – она объявляет войну.

– Да.

– Что мы будем делать?

Алекс молчал. Он думал о Елене – о женщине, которую встретил у Театра Зеркал. О ненависти в её глазах. О том, как она говорила об «уничтожении».

Он знал, что она сделает. Он видел это тогда – и видит сейчас. Она соберёт вокруг себя самых радикальных, самых озлобленных, самых отчаявшихся. Она превратит их боль в оружие. Она начнёт войну – не с корпорацией, а с копиями. С людьми, которые жили их жизнями, пока они гнили под землёй.

И эта война уничтожит всё, чего они добились сегодня.

– Мне нужно её найти, – сказал Алекс.

– Зачем?

– Чтобы остановить.

– Как?

Он не знал. Не знал ещё.

Но он знал одно: Елена Кост была его ответственностью. Он мог остановить её одиннадцать лет назад – когда увидел впервые, когда понял, во что она превращается. Он не остановил. Он решил, что она полезна. Что её ненависть может быть направлена в нужное русло.

Он ошибся.

И теперь – теперь ему нужно было исправить эту ошибку.

Кейптаун, 7 марта 2104 года, 21:33

Алекс стоял на краю лагеря и смотрел на огни города вдалеке.

Кейптаун. Он никогда не был здесь раньше – ни в той, первой жизни, ни в Подземье. Но теперь – это был первый город, который он увидел за пятнадцать лет. Первые огни. Первые звуки настоящего мира.

За его спиной – палаточный лагерь. Двести тысяч человек, вышедших через кейптаунский хаб. Двести тысяч историй боли и надежды.

Над ним – звёзды. Настоящие звёзды. Не проекция на потолке, не изображение на экране. Звёзды.

Пятнадцать лет, – думал он. Пятнадцать лет я не видел звёзд.

Он думал о Лизе. О детях. О жизни, которую у него украли.

Они там, – думал он. Где-то там, на другом конце мира. Лиза, Эмма, Ной. Моя семья.

Моя?

Или – его?

Он знал, что должен к ним поехать. Знал, что должен их увидеть. Но он также знал, что там – он. Маркус. Копия. Человек, который жил его жизнью пятнадцать лет.

Что я ему скажу?

Что он мне скажет?

И что я сделаю, когда увижу его с моей женой? С моими детьми?

Он не знал. Не знал ещё.

Но он знал, что должен попробовать.

Сначала – Елена, – решил он. Сначала – остановить войну. Потом – разбираться с собственной жизнью.

Он повернулся и пошёл обратно к палаткам.

Завтра он полетит в Стокгольм. Найдёт Елену. Попытается её остановить.

А потом – потом он поедет домой.

К женщине, которую он любил. К детям, которых он не видел пятнадцать лет. К жизни, которая больше ему не принадлежала.

Или – всё ещё принадлежит?

Он не знал.

Но он собирался узнать.

Кейптаун, временный лагерь, 8 марта 2104 года, 06:17

Утро принесло цифры.

Алекс сидел в палатке и смотрел на экран, где прокручивались данные.

Эвакуировано: 2 847 000 человек.

Осталось в комплексе: 1 153 000 человек (корпорация объявила о «временной приостановке работы терминалов» и пообещала «постепенную эвакуацию под контролем специалистов»).

Погибло во время Исхода: 387 000 человек (предварительная оценка).

Триста восемьдесят семь тысяч.

Алекс смотрел на эту цифру и пытался понять, что она означает. Триста восемьдесят семь тысяч мёртвых. Триста восемьдесят семь тысяч историй, которые никогда не будут рассказаны. Триста восемьдесят семь тысяч семей, которые получат известие о смерти.

Я убил их, – думал он. Не своими руками – но своим решением. Я знал, что так будет. Я считал. Я принял эти потери как «приемлемые».

Теперь – они мёртвы. А я – жив. На свободе. Под настоящим небом.

Это справедливо?

Это правильно?

Он не знал.

Волков говорил ему: «Когда ты смотришь на тела тех, кто умер, потому что поверил тебе… когда ты считаешь трупы и понимаешь, что каждый из них – твоя вина… тогда ты либо ломаешься, либо становишься чем-то другим».

Алекс не сломался. Он сидел в палатке, смотрел на цифры – и не ломался.

Значит – я стал чем-то другим, – понял он. Чем-то, что может жить с этим. Чем-то, что может смотреть на триста восемьдесят семь тысяч мёртвых – и продолжать функционировать.

Это делает меня монстром?

Или – просто человеком, который научился выживать?

Он не знал. И, может быть, никогда не узнает.

– Алекс. – Юрий вошёл в палатку. – Самолёт готов. Частный рейс до Стокгольма – благотворительная организация предоставила.

– Хорошо.

Алекс встал. Его тело болело – от усталости, от напряжения, от пятнадцати лет в бетонном аду. Но он заставил себя двигаться.

Сначала – Елена, – напомнил он себе. Сначала – остановить войну.

– Юрий, – сказал он, останавливаясь у выхода. – Когда я вернусь – мне нужно будет лететь в Сан-Франциско.

– К семье?

– Да.

Юрий посмотрел на него долгим взглядом.

– Ты уверен?

– Нет. – Алекс покачал головой. – Не уверен. Но я должен попробовать. Я ждал пятнадцать лет. Я строил планы. Я мечтал о том, как вернусь.

– И?

– И теперь – я боюсь. – Он улыбнулся – криво, невесело. – Я боюсь того, что найду. Боюсь того, что не найду. Боюсь встретить человека, который жил моей жизнью. Боюсь увидеть, кем стали мои дети.

Юрий положил руку ему на плечо.

– Ты справишься.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что ты – тот, кто вывел нас отсюда. Тот, кто не сломался за пятнадцать лет. Тот, кто смотрит на триста восемьдесят семь тысяч мёртвых – и продолжает идти. – Он сжал его плечо. – Если кто-то справится – это ты.

Алекс не ответил. Он просто кивнул и вышел из палатки.

Снаружи – солнце. Настоящее солнце, поднимающееся над горизонтом. Он остановился на мгновение, подняв лицо к свету.

Пятнадцать лет, – думал он. Пятнадцать лет я ждал этого момента.

И вот – я здесь. На свободе. Под настоящим небом.

Но почему я не чувствую себя свободным?

Он не знал ответа.

Но он знал, что будет искать.

Сначала – Елена.

Потом – Лиза.

Потом – ответы.

Он пошёл к машине, которая должна была отвезти его в аэропорт.

Исход закончился. Новая жизнь начиналась.

И Алекс Морган – убийца, освободитель, жертва, спаситель – шёл ей навстречу.

Один.

Глава 5: Зеркало

Сан-Франциско, Ноб-Хилл, 8 марта 2104 года, 07:43

Маркус увидел толпу за два квартала до дома.

Машина – старый электрический седан, который он не использовал месяцами, потому что зачем машина, когда есть телепорт – медленно ползла по улице, и с каждым метром в его груди нарастало что-то холодное, тяжёлое. Люди. Десятки людей у его дома. Полицейские машины с мигалками. Фургоны с логотипами новостных каналов. Камеры на штативах, направленные на его крыльцо.

Они уже здесь, – подумал он. Они уже знают.

Он остановил машину у перекрёстка, не доезжая до дома. Руки на руле дрожали – едва заметно, но он чувствовал эту дрожь, как предательство собственного тела.

Соберись, – приказал он себе. Ты директор компании. Ты управлял кризисами, которые могли уничтожить всё. Ты справишься.

Но это был другой кризис. Не финансовый. Не репутационный. Это был кризис идентичности – в самом буквальном смысле.

Он вышел из машины и пошёл к дому. Камеры повернулись к нему, как хищники, почуявшие добычу.

– Мистер Морган! – Голос репортёра, молодой женщины с микрофоном в руке. – Мистер Морган, можете прокомментировать ситуацию?

Он не ответил. Он шёл вперёд, глядя прямо перед собой, и чувствовал на себе десятки взглядов.

– Мистер Морган, это правда, что человек, задержанный у вашего дома, утверждает, что он – настоящий Алекс Морган?

– Мистер Морган, как вы себя чувствуете, узнав, что вы – копия?

– Мистер Морган, что вы скажете своим детям?

Вопросы сыпались со всех сторон – острые, безжалостные, как осколки стекла. Маркус не отвечал. Он не мог. Он не знал ответов.

Как я себя чувствую?

Что я скажу детям?

Что я вообще могу сказать?

Полицейский у ворот – молодой парень с растерянным лицом – шагнул к нему.

– Мистер Морган? Капитан Дэвис ждёт вас внутри.

– Где он?

– Кто, сэр?

– Человек, который… – Маркус замялся. Как это сказать? «Человек, который утверждает, что он – это я»? «Мой оригинал»? «Моя предыдущая версия»? – Человек, которого вы задержали.

– Его увезли в участок двадцать минут назад, сэр. Он… – полицейский замялся, – он не сопротивлялся. Просто стоял у ворот и ждал.

Ждал, – подумал Маркус. Пятнадцать лет он ждал. Что такое ещё двадцать минут?

Он вошёл в дом.

Лиза сидела на диване в гостиной, и рядом с ней был человек в форме – капитан Дэвис, судя по нашивкам. Пожилой, с седыми усами и глазами, которые видели слишком много.

– Маркус! – Лиза вскочила и бросилась к нему.

Он обнял её – крепко, отчаянно. Она дрожала всем телом.

– Я видела его, – прошептала она ему в плечо. – Он стоял у ворот, когда я проснулась. Просто стоял и смотрел на дом. На наш дом. Я думала… я думала, что сошла с ума.

– Ты не сошла с ума.

– Он – это ты. – Её голос сорвался. – Маркус, он – это ты. То же лицо. Та же осанка. Даже… даже шрам на подбородке, помнишь? От велосипеда, когда тебе было двенадцать? У него есть этот шрам.

Маркус закрыл глаза. Шрам на подбородке. Маленький, едва заметный. Он получил его за день до своего тринадцатого дня рождения – врезался в дерево на велосипеде, пытаясь впечатлить соседскую девчонку.

Конечно, у него есть этот шрам. Они оба получили его в один и тот же день. Они были одним человеком – до того момента в телепортационной кабине в Сингапуре.

– Мистер Морган. – Голос капитана Дэвиса был осторожным, как у человека, разговаривающего с бомбой. – Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Маркус отпустил Лизу и повернулся к полицейскому.

– Спрашивайте.

– Вы знали о существовании… – Дэвис замялся, подбирая слова, – о существовании этого человека?

– Нет. До вчерашнего вечера – нет.

– Вы когда-нибудь испытывали… необычные ощущения во время телепортации? Что-нибудь, что могло бы указывать на сбой?

Маркус вспомнил. 2089 год. Сингапур. Покалывание, вкус меди, запах озона – и мгновение раздвоения. Странное чувство, которое он списал на усталость. Чувство, что он существует дважды.

– Однажды, – сказал он. – Пятнадцать лет назад. Я думал, что это просто… побочный эффект. Усталость.

– Понятно. – Дэвис что-то записал в блокнот. – Мистер Морган, задержанный утверждает, что он – Алекс Морган, ваш… – снова пауза, – ваш оригинал. Что он был заключён в подземном комплексе корпорации «Трансит» на протяжении пятнадцати лет. Что вы – копия, созданная в результате телепортации.

– Я знаю, что он утверждает.

– Технически… – Дэвис откашлялся, – технически это подтверждается данными корпорации. Они признали существование комплекса «Горизонт» и наличие… системных аномалий.

Системных аномалий, – подумал Маркус. Два миллиона человек – «системные аномалии».

– Что вы от меня хотите, капитан?

– Задержанный требует встречи с вами. – Дэвис посмотрел ему в глаза. – Он говорит, что не уйдёт, пока не поговорит с вами. С вами и с… – он взглянул на Лизу, – с вашей женой.

Лиза вздрогнула.

– Нет, – сказала она. – Нет, я не могу. Не сейчас.

– Вам не обязательно, миссис Морган. Это ваше право – отказаться.

– Но он будет ждать. – Голос Лизы дрогнул. – Он будет ждать, и ждать, и ждать. Пятнадцать лет он ждал. Он не остановится.

Маркус смотрел на жену – на женщину, которую любил тридцать лет. На женщину, которая была его женой. Или – его?

Кому она принадлежит? – мелькнула мысль. Мне? Или человеку, который женился на ней первым? Который помнит те же клятвы, тот же поцелуй, ту же первую ночь?

– Я встречусь с ним, – сказал Маркус.

Лиза повернулась к нему.

– Маркус…

– Я должен. – Он взял её руки в свои. – Ты права – он не остановится. И я… я должен знать. Должен увидеть его. Поговорить с ним. Понять, кто он. Кто я.

– Ты – мой муж.

– Да. – Он поцеловал её ладони. – И я останусь им. Но сначала – мне нужно посмотреть в лицо тому, кем я мог бы быть. Тому, кем я был – до того, как шагнул в телепорт.

Лиза смотрела на него – и в её глазах был страх. Страх потерять его. Страх того, что случится, когда два человека с одним лицом окажутся в одной комнате.

– Я поеду с тобой, – сказала она.

– Нет.

– Маркус…

– Нет. – Его голос был твёрдым. – Сначала я поговорю с ним один. Потом – если ты захочешь – ты сможешь его увидеть. Но не сейчас. Не так.

Она хотела возразить – он видел это по её лицу. Но потом что-то в ней сломалось, и она просто кивнула.

– Хорошо. Но… будь осторожен.

– Осторожен с чем?

– С ним. С собой. – Она провела рукой по его щеке. – Ты всегда был добрым, Маркус. Слишком добрым. Не позволяй ему… – она замолчала.

– Не позволяй ему – что?

– Не позволяй ему убедить тебя, что ты – не настоящий. Что ты – не заслуживаешь… – её голос сорвался, – не заслуживаешь меня. Нас. Этой жизни.

Маркус обнял её снова.

– Я не позволю, – сказал он.

Но он не был уверен, что сможет сдержать это обещание.

Полицейский участок «Норт-Бич», 8 марта 2104 года, 09:17

Участок был переполнен.

Маркус шёл по коридору, и вокруг него кипела жизнь – полицейские, журналисты, адвокаты, люди в костюмах с логотипами «Трансита» на бейджах. Кризис Тесея – так это уже называли в новостях – обрушился на мир, и мир не знал, как с ним справиться.

Капитан Дэвис вёл его через толпу, расчищая путь своим авторитетом.

– Он в комнате для переговоров, – сказал Дэвис. – Мы можем организовать встречу с адвокатами, с психологом, с кем угодно. Вам не обязательно говорить с ним наедине.

– Нет. – Маркус покачал головой. – Только мы двое. Это… личное.

Личное, – подумал он. Что может быть более личным, чем встреча с самим собой?

Дэвис остановился у двери с номером 7.

– Он там. – Он посмотрел на Маркуса долгим взглядом. – Мистер Морган, я должен вас предупредить. Он… он не в лучшем состоянии. Физически он в порядке, но… пятнадцать лет в заключении. Это оставляет следы.

– Я понимаю.

– Нет, – Дэвис покачал головой. – Вы не понимаете. Никто не понимает. Но вы поймёте. Когда увидите его – поймёте.

Он открыл дверь.

Комната была маленькой – белые стены, стол, два стула. На одном из стульев сидел человек.

Маркус замер на пороге.