Теорема о запрете клонирования

Эдуард Сероусов

Теорема о запрете клонирования

Часть I: Пробуждение

Глава 1: 0.34 секунды

Сингапур, 17 марта 2089 года, 14:36

Поцелуй Лизы пах кофе и апельсиновым джемом.

Алекс отстранился, чувствуя, как её пальцы скользят по его запястью – мимолётное касание, ставшее за двенадцать лет брака чем-то вроде тайного языка. Возвращайся. Она никогда не говорила этого вслух. Суеверие, смешное для женщины с докторской степенью по молекулярной биологии.

– Папа! – Эмма, четыре года и три месяца, вцепилась в его колено с силой, непропорциональной её размерам. – Ты привезёшь мне того робота? Который танцует?

– Это из Токио, солнце. Я лечу в Сингапур.

– А там есть роботы?

Алекс присел на корточки, оказавшись на уровне её глаз – карих, как у Лизы, с золотистыми искрами, которые он где-то вычитал, означали высокий уровень меланина в радужке. Даже сейчас, обнимая дочь, часть его мозга автоматически каталогизировала данные. Профессиональная деформация инженера-системотехника.

– Там есть всё, – сказал он. – Включая роботов. Но если ты будешь слушаться маму, я привезу тебе кое-что получше.

– Что?

– Секрет.

Ной спал в комнате наверху – два года, возраст, когда дневной сон священен. Алекс поднялся, чтобы попрощаться, но Лиза остановила его жестом.

– Не буди. Он полночи не спал, зубы режутся.

Она стояла в дверном проёме кухни, скрестив руки на груди, и утреннее солнце, проникавшее сквозь панорамные окна, очерчивало её силуэт золотым контуром. Алекс подумал, что должен сфотографировать этот момент. Он думал так каждое утро и каждое утро забывал.

– Три дня, – сказал он. – Конференция по распределённым системам, пара встреч с потенциальными клиентами. В четверг утром буду дома.

– Телепортируешься из хаба Чанги?

– Да, рейс в четырнадцать тридцать семь. Буду в Сан-Франциско к ужину.

Лиза кивнула. За двенадцать лет она так и не привыкла к телепортации – пользовалась, конечно, все пользовались, но каждый раз её плечи едва заметно напрягались, когда он произносил это слово. Какой-то атавистический страх, унаследованный от поколения, заставшего первые годы технологии, когда газеты пестрели заголовками о «квантовых катастрофах», оказавшихся впоследствии обычной журналистской истерикой.

Сейчас телепортация была безопаснее перехода через дорогу. Статистика не лгала: 0.0003% сбоев, и даже они – просто задержки, технические неполадки, ничего серьёзного.

Алекс взял портфель – кожаный, подарок Лизы на тридцатипятилетие, – проверил карманы (кошелёк, идентификационная карта, аварийный инъектор с адреналином, который он таскал с собой после того случая с аллергией на морепродукты в Шанхае) и остановился у двери.

– Люблю тебя, – сказал он.

Лиза улыбнулась. Та самая улыбка, которая заставила его потерять голову на третьем курсе MIT – асимметричная, чуть ироничная, с ямочкой на левой щеке.

– Тоже тебя люблю. А теперь иди, пока я не передумала и не оставила тебя здесь менять подгузники.

Эмма повисла на его ноге, и он нёс её до двери, пока она хихикала, а потом осторожно отцепил маленькие пальцы и вышел в калифорнийское утро, пахнущее эвкалиптом и морской солью из залива.

Через четырнадцать часов он был в Сингапуре.

Через три дня он входил в телепортационный хаб аэропорта Чанги.

Хаб был похож на соборы, которые Алекс видел в Европе: высокие потолки, рассеянный свет, толпы паломников, движущиеся к своим святыням. Только вместо витражей – голографические табло с расписанием, вместо алтарей – ряды телепортационных кабин, и вместо ладана – стерильный запах озонированного воздуха.

Он прошёл регистрацию автоматически: отпечаток пальца, скан сетчатки, подтверждение «Завещания Тесея» (документ, который он подписал четырнадцать лет назад, при первой телепортации, и с тех пор не перечитывал ни разу). Терминал мигнул зелёным.

– Мистер Морган, – сказал приятный женский голос из динамика, – ваша кабина готова. Номер 7-24. Приятного путешествия.

Кабина 7-24 находилась в дальнем конце зала – стандартный цилиндр матового стекла, два метра в диаметре, с панелью управления, встроенной в стену. Алекс вошёл, услышав за спиной мягкий шелест закрывающейся двери.

Внутри было прохладно и тихо. Голубоватое освещение создавало иллюзию погружения в воду. Он встал на круглую платформу в центре – там, где положено, – и расправил плечи.

Мягкий женский голос: «Телепортация в Сан-Франциско, хаб «Эмбаркадеро». Расчётное время прибытия: 14:37 по местному времени пункта назначения. Пожалуйста, сохраняйте неподвижность».

Алекс сделал глубокий вдох. Не от страха – он телепортировался сотни раз, может быть, тысячу. Просто привычка, выработанная за годы: глубокий вдох перед началом процедуры, медленный выдох после. Что-то вроде ритуала.

Покалывание началось с кончиков пальцев.

Он знал теорию – любой инженер знал. Квантовое сканирование, разрушающее измерение, передача информации через запутанные пары, сборка в точке назначения. Миллисекунды, в течение которых его тело переставало существовать как целое и превращалось в поток данных, несущийся сквозь квантовую пену пространства.

Покалывание усилилось. Вкус меди на языке – нормальная реакция вкусовых рецепторов на электромагнитное поле сканера. Запах озона – ионизация воздуха. Всё штатно. Всё безопасно. Всё…

Мгновение раздвоения.

Не было другого слова для этого ощущения. Алекс знал, что оно субъективно, что мозг не способен регистрировать события, длящиеся доли секунды, что это, скорее всего, искажение памяти, ретроспективная реконструкция. Но в тот момент – в те 0.34 секунды – он почувствовал это.

Он был двумя.

Не разделённым – именно двумя, двумя сознаниями, двумя наборами ощущений, двумя Алексами Морганами, существующими одновременно в одном теле. Или в двух телах. Или…

Темнота.

Комплекс «Горизонт», 17 марта 2089 года, время неизвестно

Первым вернулось обоняние.

Запах был неправильным. Не стерильный озон телепортационного хаба, не калифорнийский эвкалипт, не сингапурская смесь специй и выхлопных газов. Что-то другое – тяжёлое, спёртое, с металлическим привкусом, как воздух в переполненном метро или старом бомбоубежище.

Потом – осязание. Он лежал на чём-то твёрдом и холодном. Не мягкая платформа телепортационной кабины. Бетон? Похоже на бетон.

Звук: низкий гул, едва различимый на границе слышимости. Вентиляция. Мощная вентиляционная система, работающая где-то в отдалении.

Алекс открыл глаза.

Потолок был серым. Не просто серым – бетонно-серым, с разводами влаги и трещинами, в которые были вбиты металлические крепления для труб. Освещение – тусклое, рассеянное, исходящее от длинных люминесцентных панелей, утопленных в перекрытия.

Он попытался сесть. Тело слушалось с трудом, как после долгого сна или наркоза: мышцы отзывались на команды с секундной задержкой, суставы хрустели, во рту пересохло.

– Не торопитесь.

Голос – мужской, спокойный, с лёгким акцентом, который Алекс не смог идентифицировать. Он повернул голову.

Человек сидел в углу комнаты – если это можно было назвать комнатой. Скорее, камера: четыре бетонные стены, металлическая дверь без ручки, две койки (на одной из которых лежал Алекс), раковина и унитаз за пластиковой ширмой. Человеку было на вид около пятидесяти, седые волосы коротко стрижены, лицо испещрено морщинами, глаза – усталые, но внимательные.

– Где я? – Голос Алекса прозвучал хрипло, как будто он не говорил несколько дней.

– Официально это называется «Комплекс Горизонт». – Человек не двинулся с места. – Исследовательская станция под патронажем корпорации «Трансит». Неофициально… – он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего весёлого. – Неофициально мы называем его Подземьем.

– Подземьем?

– Восемьсот метров под ледяным щитом Антарктиды. Добро пожаловать.

Алекс заставил себя сесть, опираясь на стену за спиной. Голова кружилась, но терпимо. Он огляделся снова, фиксируя детали: отсутствие окон, влажность воздуха, равномерное гудение вентиляции. Замкнутая система. Подземное сооружение.

– Я не понимаю, – сказал он. – Я телепортировался из Сингапура в Сан-Франциско. Что…

– Ваша телепортация завершилась нештатно, – произнёс человек с интонацией того, кто повторял эту фразу много раз. – Произошёл системный сбой. Сигнал дезинтеграции не сработал.

– Дезинтеграции?

Человек смотрел на него с выражением, которое Алекс не мог прочитать. Сочувствие? Скука? Что-то среднее?

– Вы инженер, мистер Морган. Вы знаете, как работает телепортация.

Алекс знал. Конечно, он знал. Сканирование – передача – сборка – дезинтеграция. Четыре этапа, происходящих так быстро, что человеческое восприятие регистрирует их как одно событие: шаг в кабину, покалывание, шаг из кабины в другом городе.

Но между «сборкой» и «дезинтеграцией» существовал зазор. Буферное окно. 0.34 секунды, в течение которых оригинал оставался жив – служил эталоном для верификации копии. Потом сигнал дезинтеграции уничтожал его, и…

– Нет, – сказал Алекс.

Человек молчал.

– Нет. Это невозможно. Вероятность сбоя дезинтеграции – ноль целых ноль ноль ноль три процента. Это…

– Один случай на триста тысяч, – согласился человек. – При одиннадцати миллиардах телепортаций в день это даёт тридцать три тысячи сбоев в год. Примерно девяносто в день. – Он помолчал. – Вы – номер тридцать семь за сегодня.

Алекс почувствовал, как комната покачнулась. Не физически – стены остались на месте, потолок не обрушился. Но что-то сдвинулось внутри него, какая-то опора, о существовании которой он не подозревал, пока она не исчезла.

– Моя копия, – сказал он, и собственный голос показался ему чужим. – Что с ней?

– Успешно прибыла в пункт назначения. Прошла верификацию. Вышла из кабины в Сан-Франциско в 14:37 по местному времени, как и планировалось.

– То есть…

– То есть прямо сейчас, пока мы разговариваем, человек с вашим лицом, вашими воспоминаниями и вашей личностью едет домой к вашей жене и детям. – Человек произнёс это ровно, без эмоций. – Он помнит всё, что помните вы. Он любит тех, кого любите вы. Для всех, кто знал Алекса Моргана, он и есть Алекс Морган.

– А я?

Человек встал. Подошёл к двери и повернулся.

– А вы – системная аномалия. Ошибка, которой не должно существовать. – Он положил руку на дверь, и та открылась с тихим шипением. – Меня зовут Генрих Вессель. Я был профессором квантовой физики в Гёттингене. Был – потому что официально я мёртв уже семь лет. Сбой при телепортации на конференцию в Токио.

Дверь открылась, и Алекс увидел коридор: такой же серый бетон, такие же люминесцентные лампы, и – люди. Десятки людей, идущих куда-то с пустыми лицами, словно пассажиры метро в час пик.

– Здесь около двух миллионов человек, – сказал Генрих Вессель. – Дубли. Аномалии. Ошибки системы. Корпорация называет нас «нештатным биологическим материалом». – Он пожал плечами. – Мы называем себя Изначальными. Хотите узнать почему?

Алекс не ответил. Он смотрел на людей в коридоре – мужчин, женщин, детей, – и его мозг, тренированный за двадцать лет работы с большими данными, уже считал, экстраполировал, строил модели.

Два миллиона. При тридцати трёх тысячах сбоев в год. Это значило…

– Шестьдесят лет, – прошептал он.

Генрих посмотрел на него с чем-то похожим на уважение.

– Технология существует двадцать два года. Но вы на верном пути. – Он кивнул в сторону коридора. – Идёмте. Координатор объяснит вам остальное.

Координатором оказалась женщина по имени Рейчел Хо – невысокая, худая, с короткими седыми волосами и глазами, которые, казалось, смотрели сквозь собеседника.

Её офис располагался в конце коридора – такая же бетонная коробка, как и камера Алекса, но с добавлением письменного стола, нескольких стульев и голографического экрана, на котором мерцали столбцы данных.

– Садитесь, мистер Морган. – Она указала на стул. – Вода на столе. Пейте медленно, ваш организм ещё не полностью восстановился после транспортировки.

Алекс сел и взял стакан. Вода была тёплой и имела слабый привкус хлора.

– Транспортировки?

– Сюда. – Рейчел Хо вызвала на экран какой-то документ. – После того как система зафиксировала сбой дезинтеграции, вы были автоматически переведены в карантинную зону хаба Чанги. Там вам ввели седативное – стандартный протокол, чтобы избежать… инцидентов. Потом – грузовой телепорт до Комплекса.

– Сколько я был без сознания?

– Восемнадцать часов. – Она посмотрела на экран. – Транспортировка и процедуры размещения занимают около шести часов. Остальное время вы провели в восстановительном блоке.

Восемнадцать часов. Восемнадцать часов, в течение которых человек с его лицом ехал домой, обнимал Лизу, укладывал детей спать, жил его жизнью.

– Я хочу связаться с семьёй, – сказал Алекс.

Рейчел Хо не изменилась в лице.

– Это невозможно.

– Я имею право на один звонок. Это…

– Вы не имеете прав, мистер Морган. – Голос женщины был ровным, как поверхность стоячей воды. – Юридически вас не существует. Человек, которого звали Алекс Морган, успешно прибыл в Сан-Франциско и продолжает свою жизнь. Вы – системная аномалия, непредвиденный результат технического сбоя. Согласно «Завещанию Тесея», которое вы подписали четырнадцать лет назад, ваша копия является единственным правопреемником вашей идентичности.

Алекс вспомнил тот документ. Экран терминала в телепортационном хабе Лос-Анджелеса, 2075 год. Он был двадцатилетним студентом, спешащим на рождественские каникулы к родителям. Текст – мелкий, юридический, непроницаемый. Два варианта на выбор. Он ткнул в первый, не читая, как ставил галочку «Принимаю условия соглашения» при установке приложений.

Вариант А: «В случае системного сбоя я признаю переданную копию единственным правопреемником моей идентичности».

– Я не знал, – сказал он. – Я не понимал, что это значит.

– Никто не понимал. – В голосе Рейчел Хо мелькнуло что-то, почти похожее на сочувствие. – Девяносто восемь и семь десятых процента пользователей выбирают Вариант А. Не читая. Не думая. Потому что это удобно. Потому что альтернатива слишком страшна.

– Какая альтернатива?

– Вариант Б: «В случае системного сбоя я требую уничтожения копии». – Она помолчала. – Те, кто выбирает Вариант Б, в случае сбоя… освобождаются. Их копии уничтожаются, и они возвращаются к своим жизням. Но кто хочет думать о том, что его копия будет убита? Проще не думать. Проще выбрать первый вариант и забыть.

Алекс почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Не паника – он не позволял себе паниковать с тех пор, как понял, что паника непродуктивна. Но что-то близкое к ней. Холодное давление, как будто его медленно погружали в ледяную воду.

– Что со мной будет? – спросил он.

Рейчел Хо выключила экран и сложила руки на столе.

– Вы останетесь здесь, мистер Морган. В Комплексе «Горизонт». Вам будет предоставлено жильё, питание, медицинское обслуживание. Вы сможете работать, если захотите, – у нас есть вакансии для специалистов вашего профиля. Вы сможете общаться с другими резидентами. Вы сможете… жить.

– Жить под землёй? До конца жизни?

– Да.

Простое слово. Два звука, один слог. И в нём – приговор.

Алекс встал. Ноги слушались плохо, но он заставил себя подойти к окну. Окна не было – только бетонная стена – и этот факт почему-то ударил его сильнее всего остального. Никаких окон. Никакого неба. Никакого солнца.

– Это тюрьма, – сказал он.

– Это изоляция, – поправила Рейчел Хо. – Необходимая мера для поддержания социальной стабильности. Если бы мир узнал, что каждая телепортация несёт риск… что каждый человек может оказаться в вашем положении…

– То люди перестали бы телепортироваться.

– Мировая экономика рухнула бы за неделю. Логистика, торговля, связи между континентами – всё построено на технологии мгновенного перемещения. Вернуться к самолётам и кораблям невозможно – инфраструктуры больше нет. Телепортация – это кровеносная система цивилизации. Без неё…

– Без неё мы умрём, – закончил Алекс. – А с ней – умираем мы.

Рейчел Хо не ответила.

Экскурсия по комплексу заняла три часа.

Генрих Вессель вёл его по коридорам – бесконечным, одинаковым, маркированным цветными полосами на стенах: красный – жилой сектор, синий – рабочий, жёлтый – общественные зоны, чёрный – служебные помещения, вход запрещён.

– Двенадцать секторов, – объяснял он. – Каждый рассчитан на триста пятьдесят тысяч человек. Полная автономия: своя система жизнеобеспечения, свои генераторы, свои фермы.

– Фермы?

– Гидропоника. Белковые культуры. Хватает на базовый рацион, но не ждите гастрономических изысков.

Они прошли через «площадь» – огромное пространство под сводчатым потолком, где тысячи людей сидели за столами, стояли в очередях, разговаривали. Гул голосов, звяканье посуды, запах чего-то варёного и пресного.

Алекс смотрел на лица. Разные возрасты, разные национальности, разные выражения – от тупого безразличия до острой тоски. Но что-то объединяло их всех. Что-то в глазах. Как будто внутри каждого горела лампочка, а потом её выключили, и остался только контур того, что было.

– Сколько здесь детей? – спросил он.

Генрих замедлил шаг.

– Сейчас – около ста восьмидесяти тысяч.

– Сейчас?

– Рождаемость. – Он пожал плечами. – Люди есть люди. Даже здесь они влюбляются, создают семьи, рожают детей. Второе поколение, выросшее в бетоне. Они никогда не видели солнца, не знают, что такое дождь или снег. Для них Подземье – весь мир.

Алекс представил Эмму, выросшую здесь. Без неба, без травы, без роботов, которые танцуют. Что-то острое ткнулось в его горло, и он с усилием сглотнул.

– Мы называем их Нулевыми, – продолжал Генрих. – Они – поколение, которого не должно было быть. Дети призраков.

Они вышли на «балкон» – галерею, опоясывающую центральную шахту комплекса. Алекс посмотрел вниз и почувствовал головокружение: сотни метров вниз, уровень за уровнем, освещённые тусклыми огнями, как внутренности гигантского механизма.

– Двенадцать квадратных километров, – сказал Генрих. – Город под землёй. Тюрьма без приговора. Мир без неба.

– Почему вы показываете мне это?

Генрих повернулся к нему.

– Потому что вы должны понять, куда попали. Потому что первые дни – самые опасные. Потому что те, кто не понимает, – ломаются.

– Ломаются?

Генрих указал куда-то вниз.

– Видите тот уровень? Синий свет?

Алекс кивнул.

– Медицинский блок. Психиатрическое отделение. Там сейчас около тридцати тысяч человек. Те, кто не справился. Кто не смог принять. – Он помолчал. – А ещё ниже – крематорий. Для тех, кто справился по-своему.

Алекс смотрел на синий свет внизу и думал о Лизе. О том, как она выглядела сегодня утром – вчера утром? позавчера? – в дверном проёме кухни. О Эмме, хихикающей, пока он нёс её на ноге. О Ное, которого он не поцеловал на прощание, потому что не хотел будить.

Они там. Живут своей жизнью. С человеком, который не он.

Или который – он?

– Какой у меня вариант? – спросил он тихо.

Генрих посмотрел на него оценивающим взглядом.

– Вариант для чего?

– Для того, чтобы… – Алекс осёкся. Он не знал, как закончить предложение. Чтобы выжить? Чтобы вернуться? Чтобы понять?

– Мы разные, – сказал Генрих. – Те, кто попадает сюда. Координаторы классифицируют нас по типам реакции. Тип А – отрицание. «Это ошибка, меня отпустят, моя жена ждёт». Длится от часов до недель, потом – коллапс. Тип Б – агрессия. Крики, драки, попытки бежать. Заканчивается в психиатрическом отделении или в крематории. Тип В – замыкание. Человек садится в угол и перестаёт реагировать на мир. Некоторые остаются в этом состоянии навсегда.

– А Тип Г?

Генрих улыбнулся. Первая настоящая улыбка с момента их знакомства.

– Тип Г – это я. И, похоже, вы тоже. Те, кто смотрит на ситуацию и спрашивает: «Что мне нужно знать, чтобы выжить?» Не «почему это случилось», не «как мне выбраться», не «кто виноват». Просто: «Что делать дальше?»

Алекс повернулся к нему.

– И что делать дальше?

– Учиться. Понимать. Адаптироваться. – Генрих оттолкнулся от перил. – Здесь есть свои правила, своя иерархия, своя культура. Те, кто понимает их быстрее, живут лучше. Те, кто понимает их лучше всех… – он замолчал, как будто решая, стоит ли договаривать. – Те иногда находят способы изменить правила.

Он направился к выходу с галереи.

– Вам выделят комнату в секторе 7. Там сейчас некоторый переизбыток населения, так что будете жить с соседями, но это лучше, чем карантинный блок. Завтра начнётся ориентация – три дня базовой информации. После этого вас внесут в систему распределения труда.

– Погодите. – Алекс догнал его. – Вы сказали – «способы изменить правила». Что вы имели в виду?

Генрих не обернулся.

– Всему своё время, мистер Морган. Сначала – выживите. Потом поговорим.

Комната в секторе 7 оказалась клеткой три на четыре метра, разделённой ширмой на две половины. На «его» половине – койка, тумбочка, крючок для одежды. На другой – судя по звукам – кто-то спал, похрапывая.

Алекс сел на койку. Матрас был жёстким, одеяло – тонким и пахнущим дезинфектантом. Где-то за стеной кто-то плакал – тихо, монотонно, как будто делал это уже много часов и не мог остановиться.

Он закрыл глаза и начал считать.

Привычка из детства. Когда мир становился слишком сложным, слишком непредсказуемым, слишком большим, он считал. Не что-то конкретное – просто числа. Последовательности. Паттерны. Структуры.

Восемьсот метров под поверхностью. Двенадцать секторов. Два миллиона человек. Тридцать три тысячи новых прибытий в год. Это значит…

Он остановился.

Это значило, что система работала двадцать два года. Но два миллиона при тридцати трёх тысячах в год давало бы более семисот тысяч. Разрыв был слишком велик.

Рождаемость, – напомнил он себе. Сто восемьдесят тысяч детей.

Но даже с этим цифры не сходились.

Смертность, – понял он. Крематорий.

За двадцать два года – сколько людей умерло здесь? От старости, от болезней, от… других причин? Генрих говорил о психиатрическом отделении. О тех, кто «справился по-своему».

Алекс встал и начал ходить по комнате – три шага в одну сторону, три в другую. Движение помогало думать.

Протокол «Орфей», – всплыло из памяти. Он где-то слышал это название. Или читал? Нет, это было… это было в документе, который он подписывал. В «Завещании Тесея». Ссылка в конце, мелким шрифтом, которую он не читал.

«Для получения информации о Протоколе «Орфей» обратитесь к разделу 7.4 Технического регламента телепортационных услуг.»

Он никогда не обращался к разделу 7.4. Никто не обращался. Потому что кому придёт в голову читать технический регламент перед рутинной телепортацией?

Но кто-то читал, – подумал он. Кто-то должен был читать. Инженеры, техники, юристы корпорации. Они знали.

Плач за стеной прекратился. В наступившей тишине Алекс слышал только гул вентиляции – ровный, бесконечный, как дыхание какого-то гигантского существа.

Он лёг на койку и уставился в потолок.

Лиза сейчас спит, – подумал он. Рядом с ним. С человеком, который думает, что он – это я. Который помнит всё, что помню я. Который любит её так же, как люблю я.

Он – это я?

Или я – это он?

Или мы оба – это кто-то третий, разделённый на две копии?

Философия сознания была не его областью. Он инженер – он работал с системами, с данными, с измеримыми величинами. Но сейчас, лёжа на жёсткой койке в восьмистах метрах под ледяным щитом Антарктиды, он понимал, что все его инженерные навыки бесполезны.

Нет алгоритма для того, чтобы определить, кто из двух идентичных людей – «настоящий».

Нет уравнения, которое вернёт ему жену и детей.

Нет кода, который разблокирует дверь и выпустит его на свободу.

Свободу, – повторил он мысленно. Что такое свобода для человека, которого не существует?

На третий день ориентации – после лекций о структуре комплекса, правилах поведения и доступных рабочих возможностях – Алекс попросил о встрече с координатором.

Рейчел Хо приняла его в том же офисе. Она выглядела точно так же, как в первый день: невозмутимая, собранная, с глазами, которые ничего не выдавали.

– У вас есть вопросы, мистер Морган?